Невзаимные константы

0. Стайлз никогда не считал себя склонным к депрессии. Серьёзно. Всю свою недолгую жизнь он тащил на плечах непосильное бремя — бесконечные шутки, саркастические комментарии и неугомонное стремление вставлять слово даже там, где его никто не ждёт. Он щедро раздавал улыбки и за словом в карман не лез, предпочитая осыпать окружающих остротами, пока те не начинали страдать от переизбытка его словесного таланта. Казалось, в нём просто не было места для тишины. Такой себе рубаха-парень — всегда с лёгкой усмешкой, с вечным запалом в глазах, мастер вовремя подставить плечо и тут же отпустить шутку, чтобы никто не заподозрил, что ему самому иногда не слишком весело. У него просто не было времени на депрессию. Как, впрочем, и веских поводов. По крайней мере, так он себе это объяснял. Потому что если остановиться, прислушаться и начать копаться во всём, что лежало под суетой, болтовнёй и этими вечно дрожащими от нервного напряжения пальцами, можно было наткнуться на что-то такое, от чего хотелось зажмуриться и не открывать глаза. Он никогда не делал этого осознанно, но годы практики сделали своё дело: он научился убегать от собственных мыслей так, как не умел убегать ни от чего другого. И вот, если подумать… А что, если вся его жизнь — это просто череда тщательно замаскированных побегов? Побег от пустого дома. От отсутствия матери, которое он чувствовал кожей даже спустя годы. От взгляда отца, когда тот думал, что никто не смотрит. От страха, который приходил по ночам и шептал, что когда-нибудь он останется совсем один. Стайлз боялся остаться один. Больше всего на свете. 1. Когда умерла его мама, он был слишком мал для депрессии. Он даже слова-то такого не знал. Он просто помнил, что было плохо. Помнил, что плакал, что всё вокруг казалось каким-то странным и неправильным. Словно мир сместился на полшага в сторону, и с тех пор ничего уже не стояло на месте. Он помнил похороны. Люди ходили тихо, шептались, говорили взрослые, непонятные слова, которые вроде бы должны были что-то значить, но не значили. Ему запомнились руки — много рук. Кто-то гладил его по голове, кто-то сжимал его маленькие пальцы в своих больших, тёплых ладонях. Они говорили ему что-то мягкое, но их голоса звучали глухо, как через вату. Ему запомнился запах — тяжелый, сладковатый запах цветов, от которого почему-то хотелось чихать. Запомнилась одежда вокруг — глухие, тёмные силуэты, словно мир накрыли траурной тканью. Черные плащи, строгие костюмы, длинные платья, которые сливались в сплошное пятно. Даже небо казалось тёмным. Хотя, возможно, это просто память сыграла с ним злую шутку. Но больше всего он запомнил, что папа держал его за руку слишком крепко. Не так, как обычно, когда они переходили дорогу или играли, а так, словно боялся, что он растворится в воздухе, исчезнет, если отпустить хоть на секунду. Эта хватка была почти болезненной, но Стайлз не жаловался. Он боялся, что если скажет хоть слово, если дёрнется или попробует вырваться, папа разожмёт пальцы, и тогда их обоих унесёт ветром куда-то в темноту. И вот тогда, пожалуй, ему было плохо даже не столько из-за того, что мамы больше нет, сколько из-за того, что с ней ушла какая-то важная часть папы. Он словно потух на глазах. Раньше его отец был большим и сильным, всегда чем-то пах — кофе, табаком, чуть резким одеколоном. Он громко смеялся, щетина на его лице кололась, а руки были тёплыми. Вечерами они смотрели вместе старые фильмы, и папа комментировал каждый сюжетный поворот. А потом… потом он стал каким-то ссохшимся, пустым. Будто его вынули из себя и оставили только оболочку. Стайлз впервые увидел, как человек может присутствовать в комнате, но не быть в ней. Отец пил кофе, листал газеты, приходил с работы, но всё это выглядело неправильно, словно он просто выполнял список обязательных действий, не включаясь по-настоящему. Его глаза больше не улыбались, даже когда губы растягивались в жалкой попытке что-то изобразить. Он не подбрасывал его в воздух, не смеялся, не спорил с ним, когда Стайлз капризничал. Он просто был. Стайлз не знал, что такое депрессия, но если бы тогда кто-то сказал ему, что его папа в ней утонул, он бы, наверное, представил, как тот погружается по колено, потом по пояс, потом по горло во что-то тёмное и вязкое, а он, маленький, стоит на берегу и не может ничего сделать. Разве что махать руками и звать на помощь, заранее зная, что никто не откликнется. Возможно, поэтому Стайлз и вырос таким громким. Возможно, он просто орал всё детство, чтобы хоть как-то перебить этот глухой, давящий звук безысходности, который поселился в их доме. Чтобы его папа, хоть на секунду, услышал его. Главное — чтобы был звук. Чтобы тишина не дотянулась до них обоих. А может… она уже дотянулась? Стайлз никогда не задумывался о том, насколько глубоко это в нём сидит. Ему всегда казалось, что он — другой. Что его это не касается. Что он не тот, кто тонет. Но теперь, оглядываясь назад, он начал замечать вещи, которые раньше ускользали. Например, почему он так отчаянно цеплялся за людей? Почему любое безразличие, любое отдаление, даже случайный взгляд, проскользнувший мимо, ощущались так неприятно? Почему, когда он понимал, что человек, который ему дорог, не замечает его так, как хотелось бы, это напоминало затяжное падение во сне — когда сердце сжимается, но приземления всё нет и нет? 2. Стайлз влюбился в Лидию в третьем классе, и, конечно, она не ответила ему взаимностью. А как могло быть иначе? Она была самой умной девочкой в классе — читала книги без картинок, знала наизусть таблицу умножения и могла задвинуть такое на уроке биологии, что даже учитель не знал, что сказать. Лидия была как волшебный единорог с рыжими волосами и белоснежной улыбкой, а он… ну, он был Стайлзом. Немного странным, вечно грязным после перемен и с нулевым умением держать язык за зубами. Стайлз помнил тот день до мельчайших деталей — его память вообще любила цепляться за моменты, которые прижимают к стенке. Они стояли в школьном коридоре, возле раздевалки, и он, собрав всю свою смелость — а это, между прочим, немаленький подвиг для третьеклассника, — протянул ей самодельную открытку. На розовой бумаге, выдранной из блокнота его отца, корявыми буквами было написано: «Будешь моей девчонкой? Мы можем вместе есть пиццу!». Рядом был нарисован убогий кусок пиццы с зелёными кругляшками, которые должны были быть оливками, но больше напоминали глаза пришельца. Он считал, что предложение более чем заманчивое. Пицца — это же святое! Да и вообще, Лидия, по его мнению, должна была понять, какая она удачливая. Ведь кому ещё выпадет шанс сидеть рядом с ним за одним столом, жевать куски с двойным сыром и слушать бесконечные рассказы про супергероев? Это же мечта! Но Лидия только скользнула взглядом по открытке, потом по нему, и уголки её губ чуть дрогнули, будто бы она с трудом сдерживала смех. Не злой, не издевательский — просто такой, как у взрослого, который смотрит на ребёнка, пытающегося построить ракету из палочек от мороженого. Смешно, мило, но совершенно безнадёжно. — Ой, Стайлз, — сказала она, улыбаясь, и аккуратно вернула ему открытку. Он помнил, как тогда загорелись уши, как он быстро сжал открытку в кулаке, запихнул в карман и пробормотал что-то вроде «ладно, без проблем». Как постарался улыбнуться, будто ничего страшного не случилось. Как потом, вернувшись домой, смял бумажку ещё сильнее и выбросил в мусорку. Но слова «Ой, Стайлз» застряли где-то в груди и так там и остались. С того дня он стал чуть внимательнее прислушиваться к тому, как люди отвечают ему. В какой момент в их голосах появляется эта лёгкая, почти незаметная нотка снисходительности. Когда его не воспринимают всерьёз. Когда он — просто фон, просто кто-то, кого можно отодвинуть в сторону, и он не обидится. И ведь он правда не обижался. Ну, почти. Иногда он задумывался, почему ему так важно, чтобы его замечали. Почему он был готов хоть на голове стоять, лишь бы люди смеялись, отвечали и реагировали. Почему даже спустя годы, даже когда он вырос, эта привычка цепляться за чужое внимание никуда не исчезла. Тем же вечером он убедил себя, что не расстроился. Вообще ни капли. Ему даже стало интереснее. Ведь куда веселее добиваться внимания человека, которому ты безразличен, чем просто получить его сразу. Где в этом вызов? Где азарт? Это как играть в видеоигру на самом лёгком уровне — скучно и без интриги. А он любил сложные уровни. Любил разгадывать головоломки. Особенно такие, у которых были зелёные глаза и янтарные волосы. Правда, тогда он ещё не понимал, что некоторые головоломки не предназначены для того, чтобы их разгадывали. Они просто есть. Ты можешь часами, днями, годами крутить детали в руках, пытаться найти нужную комбинацию, но в конце концов тебе придётся признать: этой загадке не нужен ответ. Она была создана не для тебя. В силу возраста он ещё не думал о таких вещах. Всё казалось простым: если что-то не получается, значит, просто нужно попробовать ещё раз. Или ещё сто раз. Главное — не останавливаться. Стайлз решил, что это будет его миссия — завоевать Лидию Мартин. Неважно, сколько лет на это уйдёт. Может, он покорит её своим обаянием к выпускному, а может, когда они будут уже старыми и седыми, он просто подкатит к ней в доме престарелых с коробкой пиццы и всё-таки добьётся своего. Эта мысль его даже веселила. Смешно же — представлять, как он, седой и морщинистый, всё так же сыплет шутками, а Лидия, с идеально уложенными волосами и неизменной грацией, закатывает глаза, но всё же берёт кусок пиццы. Тогда это казалось игрой. Забавной, хоть и немного болезненной. Он сам превратил свои чувства в шутку. Чтобы можно было сказать: «Да я просто прикалываюсь», если вдруг станет слишком больно. Стайлз не сдавался. Он шёл напролом, как всегда, с наивной уверенностью в том, что если просто постараться, просто быть рядом, просто смешить её, однажды она улыбнётся иначе. Не так, как тогда, в третьем классе. А по-настоящему. Годы шли, а он всё пытался. Всё кричал, жонглировал словами, подпрыгивал, махал руками, лишь бы его заметили. Когда тебя не замечают в восемь — это мило. В одиннадцать — терпимо. В шестнадцать это начинает давить. Становится слишком громким фоном, который невозможно игнорировать. Будто бы ты всё ещё стоишь в том коридоре, протягиваешь кому-то открытку, а тебя просто мягко, беззлобно отодвигают в сторону. И ты говоришь: «Ладно, без проблем». Лидия никогда не была злобной. Она не издевалась и не смеялась ему в лицо. Это даже не было равнодушием — скорее, её ум просто был занят чем-то большим, чем он. И в этом, наверное, была главная проблема. Люди редко делают тебе больно специально. Чаще — просто потому, что ты для них не настолько важен, чтобы задумываться о последствиях. Стайлз знал, что Лидия не помнит тот день. Для неё это был эпизод, затерявшийся среди сотен других. И всё же он был влюблён в неё много лет. Долго. Подозрительно долго. Настолько, что это казалось неправильным. В седьмом классе он вычитал в какой-то книге, что влюблённость — это штука короткая, временная, которая либо затухает, либо разгорается в нечто большее. Несколько месяцев, ну, в крайнем случае полгода-год — и всё, чувства уходят, оставляя после себя лёгкую тоску или смущённое недоумение. Это просто химия, просто мозг, подкармливающий тебя коктейлем из дофамина. Но если так, то почему его искра всё ещё горела? Возможно, это уже была не просто влюблённость. Возможно, он действительно любил Лидию, хотя сама мысль об этом казалась ему странной, почти нелепой. Любовь ведь не может быть такой тихой. Не может прятаться за шутками и нервным бубнением. Любовь должна быть другой, да? Громкой, уверенной, заполняющей собой всё, как в книгах. Она должна звучать, а не оставаться фоновым шумом в голове. Его отец много рассказывал ему о любви. О том, как встретил его маму: как долго добивался её внимания, таскал кофе на работу, подсовывал бумажные самолётики с глупыми посланиями, как однажды она рассмеялась над его идиотской шуткой про бегемотов — и всё, он пропал. Стайлз слышал эти истории сотни раз. О том, как они впервые поцеловались в каком-то нелепом месте, потому что момент показался идеальным. О том, как отец нервничал перед предложением, хотя мама уже тысячу раз намекнула, что ждёт этого. Он любил говорить о ней. Любил вспоминать. Словно боялся, что если перестанет рассказывать, память начнёт стираться. К семнадцати годам Стайлз знал их историю наизусть. Но, сравнивая её с тем, что чувствовал сам, понимал — это было что-то другое. Не хуже, не лучше, просто другое. Любовь его отца была светлой, уверенной, как дорога, ведущая к чему-то большему. В ней было движение вперёд, шаги, сделанные навстречу друг другу. В ней было развитие. А у него? Его чувство было похоже на блуждание по лабиринту с завязанными глазами. На бесконечные попытки достучаться до двери, за которой никого нет. Любовь его отца была про «мы». Про то, что можно строить вместе, как можно становиться частью чьей-то жизни. А его любовь была про «я». Про одиночество внутри себя. Про борьбу с самим собой. Про постоянные вопросы без ответов. И чем старше он становился, тем отчётливее понимал: Лидия не была его судьбой. Да, ему было неприятно видеть всех её стремительно меняющихся парней. Сначала одни, потом другие — они мелькали рядом с ней, будто кадры в быстро прокручиваемом фильме. Но он мог с этим жить. Правда мог. Это не было трагедией. Это не было катастрофой. Просто странная, застрявшая в нём вещь, с которой он научился существовать. Если Лидия когда-нибудь ответит ему взаимностью — будет здорово. Но если нет… мир не рухнет. Он не перестанет дышать. Не замкнётся и не начнёт ненавидеть её или себя. Он продолжит жить, шутить и смеяться. Просто, возможно, где-то глубоко внутри, останется лёгкое ощущение чего-то несбывшегося. Но разве это такая уж трагедия? В конце концов, не все истории заканчиваются хэппи-эндом. И не каждая любовь обязана быть взаимной, чтобы иметь значение. 3. Да, причин для депрессии у Стайлза и правда не было. До тех пор, пока в его жизни не появился человек, который будто бы пришёл с отдельным набором правил существования. Хмурый, с вечной складкой между бровей — Дерек выглядел так, словно кто-то однажды запер его эмоции в тёмной комнате и потерял ключ. И Стайлз довольно быстро начал подозревать, что, возможно, ключ этот никто и не собирался искать. Первое время он всерьёз думал, что у Дерека какая-то дисфункция лицевых мышц. Иначе как объяснить тот факт, что за первые месяцы знакомства он уловил у того ровно три выражения: «Я зол», «Я очень зол» и «Я готов кого-то убить, но пока не решил, кого». Всё. Ни тени улыбки, ни проблеска удивления. Даже когда кто-то нёс откровенный бред, Дерек просто впивался в говорящего таким взглядом, что желание продолжать испарялось само собой. Если бы не Скотт, который после обращения только усилил свою эмоциональность, Стайлз бы точно решил, что у Дерека какая-то побочка от превращения в оборотня. Типа, как в ролевых играх: получаешь +10 к регенерации, +15 к силе и -∞ к эмоциям. И Стайлз даже мог представить, как перед обращением ему зачитывали что-то вроде волчьего кодекса: — Поздравляем, теперь ты оборотень! В комплекте: суперсила, звериное чутьё и фирменный взгляд исподлобья. В качестве побочного эффекта: полная потеря способности к улыбке. За каждую случайную улыбку снимается десять единиц уважения стаи. Обнуляется уровень угрозы. Становитесь смешным. Не допускается. Ну серьёзно. Было ощущение, что Дерек не просто разучился улыбаться — он словно обменял это умение на что-то важное. Как будто кто-то сказал ему, что только через страдание он может быть сильным, и он почему-то в это поверил. Дерек раздражал Стайлза. Не просто раздражал — он вызывал у него какое-то злое, глухое, неприятно острое под кожей ощущение, как будто чужая хмурость напрямую конфликтовала с его способностью дышать. Стайлз привык, что может расшевелить кого угодно — шуткой, сарказмом, нелепым комментарием или просто своим непотопляемым энтузиазмом. Даже самые угрюмые и закрытые люди рано или поздно сдавались — фыркали, закатывали глаза, хоть как-то реагировали. Но чёртов Дерек оставался неизменным. Он смотрел так, словно Стайлз был просто фоновым шумом, каким-то раздражающим, но несущественным. Стайлз понимал, что его это задевает сильнее, чем должно. Что он, чёрт возьми, пытается выбить хоть какую-то реакцию даже не потому, что хочет, а потому, что не может не хотеть. Это был почти вызов. Почти навязчивая идея. Потому что чертовски сложно смириться с тем, что на его энергетические волны кто-то остаётся абсолютно равнодушным. Они взаимодействовали редко, но каждый раз это было пыткой. Любой их разговор превращался в обмен колкостями, в неслышное перетягивание каната, где никто не хотел уступать. Стайлз неизменно испытывал раздражение — чистое, без примесей, от самого факта, что Дерек существует так, как существует. Это было взаимно. И никто из них даже не пытался это скрыть. Дерек не утруждал себя вежливостью, а Стайлз никогда не мог вовремя замолчать. Они не переваривали друг друга, но были вынуждены терпеть. Ради дела. Ради Скотта. Ради тех, кто попадал в передряги по глупости или невезению. И ради всего этого бреда, в который они угодили. Да, раздражение было единственной эмоцией, которую он испытывал к Дереку. Единственной, самой честной и самой стабильной. Или, по крайней мере, так ему казалось. До того самого дня, когда какая-то очередная хреновина не парализовала их, и Стайлз упал. На Дерека. Не просто упал, а буквально впечатался в него всем телом, вжимаясь так плотно, что мог бы, наверное, пересчитать чужие рёбра, если бы не собственная паника и чёртово бессилие. Лежать вот так, лицом в его плечо, было чертовски неловко, но пошевелиться он не мог. Вообще. И чем дольше они так валялись, тем сильнее Стайлз ощущал, как от Дерека идёт жар, а под кожей перекатываются напряжённые мышцы. Будто он не на человеке лежит, а на каменной статуе, только тёплой и дышащей. Воздух был густым, напряжение — ощутимым, и единственное, что он мог делать, — это чувствовать. Чувствовать, как Дерек дышит — глубоко и ровно. Чувствовать, как под его грудью гулко стучит сердце — размеренно, но почему-то слишком громко. Чувствовать, как он напряжён, как даже будучи парализованным, он остаётся в боевой готовности, ожидая, что вот-вот придётся рвануть с места. И хуже всего было то, что Стайлз чувствовал, как это напряжение передаётся ему самому — пробирается под кожу, липнет к рёбрам и начинает стучать внутри уже его собственной грудной клетки, заставляя сердце сбиваться с ритма. И этот момент — короткий, зависший во времени, — почему-то отпечатался в памяти так же отчётливо, как и их бесконечные перепалки. Как его раздражение. Только с того дня оно уже не было таким чистым. 4. С того дня что-то изменилось. Так резко, словно внутри кто-то дёрнул рубильник, вырубил старое, включил новое — и оставил его разбираться с последствиями. Стайлз повторял себе, что это просто остаточное напряжение. Что это адреналин. Что если переживаешь такую фигню — паралич, опасность и принудительное телесное соседство с горячим, мускулистым волком, — то, конечно, мозг может выкинуть пару фокусов. Всё объяснимо. Всё логично. Он мог сколько угодно убеждать себя, что ничего такого не произошло, но сознание — или что там у него отвечало за полный беспредел в голове — решило иначе. Дерек начал ему сниться. И не просто сниться — сны снова и снова тянули его обратно в тот момент, в ту чёртову ситуацию, где он был прижат к Дереку, беспомощный и парализованный. Всё было, как тогда: сердце громыхало так, что, казалось, рёбра треснут, кожа помнила каждую точку соприкосновения, а воздух между ними густел, становясь тяжёлым и давящим. Но в этих снах всё шло по-другому. Дерек вдруг дёргался, возвращая себе контроль над телом. И Стайлз облегчённо выдыхал: ну наконец-то. Сейчас Хейл встанет, стряхнёт его с себя, и, как обычно, примется за дело — каменное лицо, прищур, звериная злость. Разнесёт всё в хлам и уйдёт, как ни в чём не бывало, оставив после себя кровь, руины и дежурную неловкость. Но Дерек не вставал. Вместо этого его руки уверенно ложились на задницу Стайлза — с таким спокойствием, будто делали это каждый день. Стайлз внутри вопил от ужаса, срываясь на ультразвук, но тело не двигалось. Он был тем же куском дерева, что и тогда. И когда Дерек наклонялся к нему, когда его губы накрывали губы Стайлза, всё внутри съезжало в какую-то бездну, из которой нет обратной дороги. И будь это реальностью, Стайлз бы, наверное, потерял сознание от шока. А во сне он просто горел. Медленно и мучительно сладко. Всё чувствовалось слишком реально. Стайлз не мог ответить. Не мог отстраниться. Не мог даже сглотнуть. Он просто лежал, парализованный, пока Дерек целовал его медленно, дразняще, будто проверял, насколько далеко можно зайти. И каждый раз заходил всё дальше. А потом Стайлз просыпался. Сбившееся дыхание, влажная кожа, пульс, гремящий в ушах. И возбуждение. Такое явное, что игнорировать его было невозможно. Он лежал в темноте, уставившись в потолок, пытался отдышаться и понять, какого, чёрт возьми, хрена. Он не мог понять, что это было. Почему это было. И, главное, почему оно не останавливалось. Напротив — сны становились всё более отчётливыми. Яркими. Детальными. Всё было так реально, что, просыпаясь, он чувствовал, как губы до сих пор покалывают от поцелуев, а по коже разливается остаточное тепло — то самое, от чужих ладоней. Стайлз начал бояться засыпать. Не потому, что это было кошмаром, а потому что это, чёрт возьми, ему нравилось. Почему вдруг, спустя восемнадцать лет жизни, его осенило, что его влечёт к парню? Почему именно сейчас? Почему именно так? Это ломало все установки. Переворачивало с ног на голову всё, во что он верил, всё, что считал неизменным в себе. Стайлз никогда не смотрел на парней так. Никогда не замечал, как мышцы проступают под кожей, как плечи двигаются при каждом шаге, как шрамы на руках могут притягивать взгляд, заставляя гадать, откуда они. Никогда не ловил себя на том, что замирает, слушая чей-то голос — низкий, срывающийся на хрип, который почему-то отдаётся эхом в груди. Хуже всего было то, что иногда ему казалось, что Дерек смотрит на него чуть дольше, чем должен. Будто ловит его взгляды. Будто знает. Но это было невозможно. Потому что если бы Дерек знал, он бы его уже убил. Парни Стайлзу и правда не нравились. Нравился только один. Тот, кому до него никогда не было дела. 5. «Не может быть». Эти слова крутились в голове Стайлза, как заевшая пластинка. Он знал, как это бывает. Знал, что значит чувствовать что-то к тому, кто никогда не посмотрит на тебя так же. Он проходил через это с Лидией — бесконечно, безнадёжно и болезненно. Бывают люди, до которых тебе никогда не дотянуться. И он привык. Превратил это в часть себя. С Лидией всё было просто. Она была красивой, недосягаемой, идеальной — и она не выбирала его. Это было понятно. С этим можно было жить. Но с Дереком было иначе. Это не было какой-то школьной влюблённостью, не было попыткой получить внимание, которого он никогда не добьётся. Это не походило ни на одно его чувство раньше. Было глубже и сильнее. Навязчивее. «Не может быть». Эти слова звенели в голове даже в тот момент, когда Стайлз, не удержавшись, переводил взгляд, чтобы тайком посмотреть. И видел, что Дерек уже смотрит на него. А потом — быстро отводит взгляд. «Не может быть» — вопило внутри, даже когда Дерек, выругавшись, хватал его за плечи, чтобы оттащить от очередной опасности. Даже когда пальцы впивались в кожу, задерживаясь чуть дольше, чем положено. Даже когда после каждого контакта между ними повисало что-то натянутое, невидимое, что не развеивалось, сколько бы они не старались делать вид, что ничего не происходит. «Не может быть» — билось в его черепе, когда однажды эти сильные руки притянули к себе. Рывком, грубо, с таким напором, словно у Дерека вообще не было выбора. И в этот момент Стайлз перестал думать. Он просто чувствовал — жар чужого тела, дыхание у своего виска, и то, как сердце, чёрт подери, билось у Дерека так же бешено, как у него самого. И вот тогда стало по-настоящему страшно. Потому что если он ошибался — если он всё это придумал, если его проклятый мозг вбил ему в голову очередную нездоровую одержимость — то падение будет таким сильным, что он уже не встанет. Дерек притянул его к себе с такой внутренней уверенностью, словно делал это тысячу раз. Словно его тело знало, как дышать рядом, как прижиматься, чтобы не оставлять между ними ни миллиметра пространства. Они оба давно знали, куда это ведёт — просто молчали. На мгновение Стайлзу показалось, что он снова спит. Что это очередной сон, из тех, где всё слишком хорошо, чтобы быть правдой. Где всё кончается тем, что он просыпается на смятой простыне, в сбитом дыхании и неловком осознании себя. Но Дерек дышал тяжело, и каждый его выдох отдавался вибрацией в груди, волной расходясь по коже. А пальцы впивались в неё так сильно, что это просто не могло быть сном. И когда вместо обычного поцелуя Дерек рвано втянул воздух и впился в его шею, Стайлз окончательно отпустил ситуацию. Всё, что осталось, — это горячее, болезненно-сладкое ощущение того, как губы впиваются в кожу, как втягивают её с животной жадностью, оставляя засосы как метки. От боли и жара внутри Стайлз широко открыл рот и застонал так грязно, так жалко и отчаянно, что сам бы себя ударил, если б мог. Он весь дрожал и судорожно втягивал воздух, срываясь на шипение. Кожа под зубами горела, а когда вместо укусов пошли извиняющиеся, тёплые, влажные движения языка, всё вспыхнуло болезненным откликом, выстрелившим где-то внизу живота. Он не знал, куда себя деть от этой странной смеси боли, жара и какого-то дикого, почти постыдного облегчения, которое подступало к горлу вместе с хриплым выдохом. Стайлз сжал пальцы на скулах Дерека, и, грубо подтянув его лицо наверх, наконец поцеловал. Он думал, что это будет неуклюже, что всё развалится, что они наткнутся на неловкость, но вышло наоборот. Всё встало на свои места сразу же. Словно это и было их нормой — не перепалки и попытки задеть, а именно это: вцепиться, захлебнуться и утонуть друг в друге. Дерек не колебался ни секунды. Чужой язык был жадным и нетерпеливым. Он двигался глубоко и без малейшей нерешительности — требовал полного подчинения. Стайлз бы и рад был пошутить, что это очень в духе Дерека, но шутки в голове не хотели рождаться. Там был только Дерек. Только его вкус, его тяжёлое дыхание, его жёсткие пальцы на затылке, не дающие ни единого шанса отстраниться. И Стайлзу хотелось сдохнуть от того, как это было хорошо. Как будто всю жизнь он был пустым, а сейчас наконец-то стал целым. Стайлзу хотелось сдохнуть от того, как правильно руки Дерека сжимали его бёдра. Немного грубо, с хриплым дыханием и полной уверенностью, что тот делает всё правильно. Он растягивал его с какой-то пугающей нежностью — тишина между ними была такая густая, что, казалось, в ней можно захлебнуться, и от этого каждый его хриплый выдох бил прямо в грудную клетку. Дерек шептал всякую чушь, тихо, прямо в ухо, и от этих слов — или просто от звука его голоса — вибрация шла по позвоночнику до самого низа живота. Тело Стайлза дрожало от напряжения. Для него всё это было в новинку, и он жутко стыдился себя в этот момент. Хотелось просто закрыть глаза и утонуть в ощущениях. Но Дерек не давал. Он просил смотреть. И Стайлз смотрел. На губы, уже распухшие от поцелуев. На капли пота, стекающие с висков. На напряжённую, почти болезненно сжатую челюсть. На этот сумасшедший, почти невозможный взгляд — словно Дерек сам не верил, что это происходит, но держался за это мёртвой хваткой и не собирался отпускать. И, чёрт возьми, он был таким красивым. Без всей этой отстранённости. Просто — до мурашек. Горячие губы опускались ниже, оставляя за собой липкую дорожку. Язык скользил по ключице, ловил пульс на шее, а потом уходил ниже, туда, где всё чувствовалось особенно остро. Стайлз не сразу понял, что за звук сорвался с его губ — что-то между стоном и проклятием, — но позвоночник выгнулся сам, будто изнутри всё схлопнулось от этого прикосновения. Дерек был большим, горячим, и когда он медленно вошёл, Стайлз замер и слышал только то, что его просят дышать. Бёдра сжимались крепче, дыхание сбивалось, и с каждым движением внутри что-то несло по нарастающей — тупое, липкое, дикое удовольствие, которое заполняло его изнутри, словно его вывернули и залили обратно чем-то кипящим. Он стонал, ругался и кусал губу до крови. Дерек наклонился, впиваясь губами в шею, горячо дыша на разгорячённую кожу, и вдруг укусил. Стайлз вскрикнул, сорвался на сдавленном, почти жалобном всхлипе — и плевать, абсолютно плевать, как это звучало. Он кончил обидно быстро и не мог перестать дрожать от осознания того, что сейчас произошло. Дерек низко застонал прямо в его шею и толкнулся последний раз, резко и до конца. Стайлз почувствовал, как тот напрягся, а потом обмяк, всё ещё удерживая его в кольце рук. Мокрый, горячий, он был такой приятной тяжестью. Тишина была оглушающей. Стайлз тупо уставился в потолок, пытаясь собрать мысли обратно в кучу. Сердце всё ещё лупило слишком быстро, дыхание сбивалось, а тело ныло от напряжения, но его это не волновало. Чувствовал он себя просто охрененно. 6. Дерек не говорил, что это была ошибка. И не говорил ничего противоположного. Между ними не было никаких обещаний и слов, которые могли бы вбить в голову Стайлза мысли о чём-то большем. Это просто было. Они спали друг с другом. Часто, без лишних слов, и, можно сказать, без мыслей. Стайлзу казалось, что этого достаточно. Были моменты, когда даже мысль о чём-то еще не приходила в голову. Он был доволен тем, как все складывается: без напряжения, без выяснений и без дурацких вопросов, от которых можно охренеть. Дерек всегда его целовал. Стайлз катастрофически быстро привык к этим поцелуям и стал в некотором роде зависим от них. Дерек сначала целовал быстро и немного грубо, а потом все медленнее, как будто пытался растянуть момент. Стайлз любил это. Он даже не понимал, как давно перестал задаваться вопросами — просто впитывал эти моменты, растворяясь в них. Дерек целовал, и Стайлз чувствовал, как внутри что-то рвётся. Как будто каждая клетка тела знала, что это неправильно, что нельзя вот так зависеть от чужих прикосновений, но всё равно тянулась ближе. И чем сильнее он это осознавал, тем больше понимал, что давно проебал момент, когда мог ещё что-то контролировать. Он старался не напрягать Дерека. Тот явно был не из тех, кто любит выяснять отношения. Он был из тех, кто скорее откусит себе язык, чем ответит на что-то подобное. Поэтому Стайлз ни о чём не спрашивал. Он просто жил в этих моментах, запоминал их, вдыхал запах Дерека, ощущал его дыхание на своей коже и позволял себе думать, что, может быть, в этом и есть весь смысл. Может быть, этого достаточно. Они скрывались. Не договаривались об этом, не обсуждали — просто так было проще. Дерек никогда не был тем, кто делится чем-то личным, а Стайлз… он впервые скрывал что-то от Скотта. Впервые не просто избегал разговора, а осознанно не хотел говорить. В этом секрете было что-то болезненно сладкое, что-то, от чего сердце билось быстрее. Как будто если сказать вслух, то всё разрушится — лопнет мыльный пузырь, и реальность снова захлестнёт их с головой. Сначала это было странно. Как будто он делал что-то неправильное. Не то чтобы предавал, но был чертовски близок к этому. Они ведь всегда делились всем. Скотт знал его лучше, чем кто-либо, понимал с полуслова, а теперь был целый пласт жизни, о котором он не догадывался. Стайлз не рассказывал, где проводил ночи. Не объяснял, почему иногда ходил с покусанными губами и выглядел так, будто не выспался, но при этом был подозрительно довольным. Он ловил себя на том, что хочется сказать — пусть случайно, пусть намеком, но сказать. Проверить реакцию, посмотреть, догадывается ли Скотт. Но молчал. И, что самое удивительное, с каждым украденным мгновением, с каждым поцелуем, который никто не должен был видеть, становилось легче. Секрет больше не давил так сильно — наоборот, в этом было что-то возбуждающее. Они знали то, чего не знал больше никто. Что-то их собственное, спрятанное от всех. Тайна, которая ложилась между ними, как невидимая нить, связывая крепче, чем любые слова. В темноте комнаты, где не было ни прошлого, ни будущего, они могли быть честными. Он будто не имел права рассказывать. Не потому что боялся реакции Скотта или стеснялся, а потому что сам не понимал, что именно нужно было сказать. Между ними было… что-то. Ни чётких границ, ни обещаний, ни слов, которыми можно было бы это определить. Они не были вместе. Они просто были. В одной постели, в одном дыхании, в жаре чужой кожи, но никогда — в чём-то большем. В чём-то, о чём можно говорить вслух, не рискуя всё испортить. Или, по крайней мере, Дерек никогда этого не говорил. Стайлз тоже. И если бы он попробовал рассказать, что сказал бы? «Мы спим вместе»? — звучит грубо, будто обесценивает всё, что было между ними. «Он целует меня»? — слишком интимно. Прикасаться к этим словам даже страшнее, чем к Дереку. «Я не знаю, что между нами»? — глупо, жалко, будто он сам себя загоняет в ловушку собственных ожиданий. И, наверное, в этом и была вся суть. Если назвать это чем-то конкретным, разве не придётся что-то менять? Разве не станет очевидно, что они идут не туда? Что один из них — абсолютно очевидно, кто — уже слишком далеко зашёл и не сможет делать вид, что это просто секс, просто привычка, просто способ не чувствовать одиночество. Поэтому он просто принимал то, что было. Принимал эти поцелуи, тепло чужого тела рядом, редкие моменты, когда Дерек смотрел на него не так, как на всех остальных — мягче, внимательнее, будто видел не только раздражающего, болтливого Стайлза, а что-то большее. Ловил эти моменты, запоминал, жил в них, как в спасительном пузыре, который рано или поздно должен был лопнуть. И пока они продолжались, он мог позволить себе не думать, что будет дальше. Не пытаться что-то выяснить. Просто лежать рядом и делать вид, что этого достаточно. 7. Стайлз по-прежнему не знал, что такое депрессия, и по-прежнему не испытывал её. Просто иногда, среди ночи, он просыпался от ощущения, будто в комнате вдруг стало слишком тесно, будто воздух, который ещё минуту назад заполнял лёгкие, теперь больше туда не помещался. Сердце колотилось быстро, гулко, словно где-то внутри него запускали метроном, и стоило ему сбиться с ритма — всё рухнет. Он лежал, глядя в потолок, прижимая ладонь к груди, стараясь не думать о том, что на кровати рядом никого нет. Но это была не депрессия, нет. Он ведь смеялся, жил и дышал полной грудью. Бросался в гущу событий, спорил с друзьями, подставлялся под удар ради стаи. Он много стонал, когда Дерек трахал его в темноте, зажимая ему рот ладонью. Стайлз ловил себя на том, что иногда, даже когда не было причин, говорил громче, шутил чаще — будто пытался заглушить что-то, что медленно и методично подбиралось изнутри. В его жизни всё было хорошо. Разве что иногда хотелось поговорить. Особенно когда чёртов Дерек слишком легко и слишком уверенно включал обаяние ради дела. Когда наклонялся чуть ближе к девушке за барной стойкой, позволял ей коснуться своей руки, улыбался — не по-настоящему, но достаточно, чтобы это сработало. Или когда бросал взгляд из-под ресниц, казалось бы, безразличный, но выверенный, потому что так было нужно. Потому что так получалось достать нужную информацию или избежать драки. Потому что это был всего лишь метод, всего лишь способ — и, кажется, только Стайлз воспринимал это всерьёз. Это длилось секунды, но Стайлзу их хватало, чтобы поймать этот дурацкий ком в горле и почувствовать, как внутри что-то сжимается. Он не ревновал. Нет. Просто иногда хотелось сказать Дереку: «Ты ведь даже не замечаешь, как делаешь это со мной». Но он не говорил. Потому что это было глупо и нелепо. Потому что ревновать значило признать, что есть к чему ревновать. А Стайлз ведь знал — у него и Дерека не было ничего. Не в том смысле, который что-то значил. Зато говорил его сарказм — громкий, колкий, бросающийся в драку даже тогда, когда драки не было. Дерек парировал, зло щурился, закатывал глаза, но Стайлз видел: это был уже не тот Дерек. Его взгляд мог быть тяжелым, мог прожигать насквозь, но теперь в нем всегда оставалось что-то еще. И вот это «еще» выбивало из колеи. Потому что молчание можно было объяснить. А взгляды — нет. Когда Дерек снова флиртовал с кем-то на задании, Стайлз чувствовал эти взгляды на себе. Словно Дерек проверял, следит ли он. И, разумеется, Стайлз следил. Но что с того? Он ведь не мог просто взять и спросить: «Чего ты вообще хочешь?» Или мог? Иногда мысль цеплялась за черепную коробку и не отпускала. Может, стоило спросить. Может, стоило разорвать эту тишину, расковырять, вытрясти правду из Дерека, пусть даже она размажет по стенке. Но пока Стайлз продолжал молчать, а Дерек продолжал смотреть. И Стайлз не знал, кого из них это убьёт первым. 8. Всё закончилось неожиданно. Нет, Дерек не сказал «между нами всё кончено» или «пора завязывать с этим». Он вообще ничего не сказал. Просто уехал, не попрощавшись. Не проронив даже сраного «до скорого». Стайлз даже узнал об этом не от него. Узнал, когда Скотт ввалился к нему ни свет ни заря, и с порога заговорил — взволнованный, раздражённый, будто сам не знал, как к этому относиться. — У Дерека какие-то проблемы, — он сел напротив и нахмурился. — Он уехал. Вроде срочно, не знаю. Короче, теперь вообще непонятно, когда он вернётся. Если вообще вернётся. И всё. Никаких подробностей. Никаких объяснений. Стайлз слушал будто через плотную пелену. Как в замедленной съёмке, когда все движения окружающих становятся тягучими, голоса приглушёнными, а у тебя в голове — только тишина. Он представлял себе много вариантов развития их… чего бы то ни было. Десятки возможных концовок. Где они ссорятся. Где всё ломается, потому что не может не сломаться. Где Дерек говорит «это ничего не значило». Где Стайлз сам понимает, что так больше не может. Где они хотя бы договариваются. Чёрт, он же знал, что это не навсегда. Но не было в его голове реальности, где Дерек просто сбегает. Где Стайлз узнаёт об этом вот так — через посредников. Где он даже не удостоен грёбаного прощания. Скотт всё никак не мог заткнуться, рассуждая о возможных причинах такого скорого отъезда Дерека. Может, проблемы с семьёй. Может, что-то связанное со стаей. Может, просто решил, что так будет лучше. Стайлз скрипнул зубами. Внутри поднималась неконтролируемая злость. Он чувствовал, как напрягается челюсть, а в пальцах появляется дрожь. Какая, нахер, разница, почему? Разве это хоть что-то меняло? Какой смысл разжёвывать, смягчать, искать оправдания, если итог всё равно один — его кинули. Скотт всё говорил и говорил, а Стайлзу вдруг захотелось заткнуть его. Просто взять и сказать: «Да хватит уже, я понял! Он уехал, его нет, всё, блять!» Он смотрел на Скотта и не узнавал себя. Вот значит как, да? Оказывается, их связь с Дереком куда сильнее? Раз Дерек сказал Скотту. Раз он оставил ему хоть какое-то объяснение. А ему, Стайлзу, и гончего хватит, да? — Ты в порядке? Стайлз моргнул. Скотт всё ещё сидел напротив, глядя на него с беспокойством, которое тот даже не сразу заметил. — А? — Всё нормально? — Конечно, — натянуто улыбнулся Стайлз. — Почему нет? Это же просто Дерек. Он уехал. Бывает. Скотт не выглядел убеждённым, но спорить не стал. Стайлз молча наблюдал, как он уходит, а потом остался сидеть один, глядя в пустоту перед собой. Тишина в квартире давила. Он шумно выдохнул, провёл рукой по лицу и потянулся к телефону. Пальцы дрожали — от злости или ещё чего-то, что он не хотел сейчас признавать, не хотел даже формулировать. Какого хуя, да? Почему он должен гадать, додумывать, мучительно раскладывать всё по кусочкам? Почему нельзя было просто взять и сказать? Он стиснул зубы и нажал на вызов. Один гудок. Второй. Третий. Где-то внутри, в глубине сознания, он уже знал, чем это закончится. Четвёртый. Голосовая почта. — Грёбаный ты мудак, — выдохнул он в трубку. — Просто… просто знай, что ты грёбаный мудак. В ответ тишина. Телефон с глухим стуком лёг на стол. Ладно. Допустим, это конец. Допустим, всё так и должно было быть. Допустим, он был к этому готов. 9. Он вёл себя как обычно. Только теперь это «как обычно» было слишком громким и слишком назойливым. Как будто он прибавил громкость на максимум и сломал регулятор. Смех срывался с губ неестественно, выбиваясь наружу с размахом. Шутки летели одна за другой — без пауз и передышек. Он цеплялся за любое движение, любое занятие, любой разговор, даже самый бессмысленный, лишь бы не дать себе шанса замереть. Скотт смотрел с подозрением. Лидия щурилась, как будто пыталась разобрать в нём что-то невидимое, что-то, что не совпадало с общей картиной. Но Стайлз делал вид, что ничего не происходит. Продолжал болтать, шуметь, врываться в каждую ситуацию, как будто без него всё просто встанет. Он говорил даже тогда, когда не нужно было. Даже тогда, когда проще было бы промолчать. Даже когда никто не слушал. В тишине было страшно. Стоило заткнуться, как на него накатывало то самое тяжёлое, густое, медленно надвигающееся изнутри. А он не собирался давать этому шанса. Потом его начало раздражать вообще всё — до бешеного желания просто взять и исчезнуть хоть на пару часов. Слишком громкие разговоры. Чужой смех. Чьё-то до тошноты безмятежное счастье. Скотт, который смотрел слишком внимательно. Лидия, которая, кажется, уже давно всё поняла, но не лезла. Телефон, который продолжал молчать. Собственная рука, которая, казалось, жила отдельно от него, потому что пальцы снова и снова скользили по экрану, выискивая знакомый номер. Каждый раз он ловил себя на этом — на долбаном автоматическом движении, на секунде колебаний — и каждый раз убирал руку в карман, сжимая пальцы в кулак. Звонить было не кому. Это был бы уже не звонок, а глухое эхо по пустому коридору. А потом пришла усталость. Резкая, липкая и тяжёлая. Весь этот спектакль, который он сам же и устроил, вдруг начал высасывать из него последние силы. Собственные шутки стали слишком громкими и слишком фальшивыми, отскакивали от чужих лиц и возвращались к нему пустыми. Потому что сколько можно. Сколько можно вот так делать вид. И вот тогда пришло то, чего он так старательно избегал. Медленно, как затопленный корабль, который не сразу уходит на дно, а плавно погружается в воду, с каждым движением всё ниже и ниже, — он почувствовал, как его тянет в пустоту. Стайлз продолжал шутить, продолжал метаться из угла в угол, но в какой-то момент просто встал посреди комнаты, как вкопанный. Грудь судорожно вздымалась, как после долгого бега, но бежать он уже не мог. Некоторое время он ещё пытался верить, что всё получится, что он может вернуть всё в норму. Что может просто переждать, пересидеть, сделать вид, что ничего не случилось. Но внутри было пусто. И этот вакуум только рос. Каждый день начинался с ощущения, что он не справляется. Что этот мир — полный голосов, смеха, запахов, прикосновений, — не его. Что он будто наблюдает за ним со стороны, за стеклом, которое никто не видит. И даже если бы кто-то заметил. Даже если бы кто-то спросил. Он бы всё равно не смог ответить. Он оказался в пространстве, где смех не звучал, а только тянулся, как эхо, отскакивая от стен и застревая где-то в горле. 10. Он до сих пор не знал, что такое депрессия, но прекрасно знал, что такое ненависть. Он ненавидел Дерека. Не так, как ненавидят врагов, не так, как можно ненавидеть тех, кто когда-то сделал тебе больно. Это было другое. Гораздо хуже. Он ненавидел его так, как ненавидят воздух, без которого невозможно жить, но хочется — просто, чтобы не дышать этим больше. Он ненавидел Дерека за то, что тот просто уехал. За то, что не сказал ничего, даже самого банального «береги себя». За то, что оставил его разбираться со всем этим в одиночку. Ненавидел за то, что не дал шанса даже на разговор. Ненавидел за то, что все его мысли теперь — только о нём. За то, что каждое утро начинается с одной и той же мысли: «А если бы он остался?» Ненавидел за то, что Дерек был во всём — в каждом звуке, каждом запахе и каждом чертовом сне. Ненавидел за то, что даже сейчас, с проклятым стаканом в руке, он всё ещё надеялся услышать знакомый стук в дверь. Стайлз хватался за эту ненависть. Обливал ею себя изнутри, пытался заполнять пустые места, где раньше было что-то другое. Он убеждал себя, что эта злость — она настоящая. Что он правда ненавидит Дерека. Потому что если это не так — тогда что? Тогда он просто больной ублюдок, который не может смириться с тем, что его оставили. Он ненавидел Дерека. Но ещё больше он ненавидел себя. Потому что стоило признать очевидное: ему было плохо. Он ненавидел ночи. Потому что ночью даже алкоголь не помогал. Потому что ночью он оставался один на один со своими мыслями. Они терзали его, выдирая куски памяти, переворачивая их, подсовывая воспоминания, которых он не хотел. Нет, это была не депрессия. Это было… что-то другое. Просто немного больше алкоголя, немного меньше сна, немного больше чувства ноющей пустоты внутри. Просто он больше не знал, как быть без. Без перепалок. Без этих грёбаных взглядов, которыми Дерек его сверлил, будто видел насквозь. Без тепла чужого тела, к которому он так привык. Без того, что они никогда не называли словами. И хуже всего было осознавать, что, возможно, Дерек… просто не думает о нём. Что всё это — одностороннее. Что Стайлз мог сходить с ума, задыхаться, захлёбываться этим чувством внутри, а Дерек в это время жил. Где-то там. Без него. 11. В какой-то момент он вообще перестал пытаться. Просто валялся на кровати, уставившись в потолок, или бесцельно ходил по дому. Вставал, если уже совсем ломило спину, или если организм напоминал, что неплохо бы поесть. Потом опять падал обратно. Он больше не пытался звонить, потому что уже знал, что ответа не будет. Знал, но всё равно каждый раз сердце ухало вниз, когда телефон загорался уведомлением. Просто спам. Просто Скотт. Просто кто угодно, кроме Дерека. Всё стало каким-то размытым. Дни сливались в одну тягучую, бесконечную массу. Он не знал, какой сегодня день недели. Разница между утром и вечером стёрлась. Окно было то тёмным, то светлым, и это был единственный ориентир. Страшнее всего было осознавать, что теперь так и будет. Что завтрашний день будет таким же, как вчерашний. Что через неделю он всё так же будет валяться в своей чёртовой комнате, в той же позе, с тем же выражением лица. Что он просто застрял. Скотт не оставлял попыток залезть к нему в голову. Поначалу осторожно, как будто боялся спугнуть. Приходил, говорил о всякой ерунде — о стае, о делах, в которые Стайлз теперь вникал через слово, потому что да пошло оно всё нахрен. Потом, когда понял, что не работает, начал лезть напрямую: — Стайлз, что с тобой? Как будто Стайлз мог взять и сказать. Как будто можно было взять и сформулировать это вслух, когда даже думать об этом было тошно. — Что? — скривился Стайлз. — Думаешь, я в депрессии? — Думаю, тебе хреново. — Какой ты проницательный. Скотт продолжал смотреть, а Стайлз вдруг резко устал сопротивляться. — Что ты хочешь услышать, а? Что у нас с Дереком было что-то? Что я плохой друг, потому что врал тебе херову тучу времени? Он резко выдохнул. — Ну так вот, Скотт. Мы спали. Скотт нахмурился, но промолчал. — Много. Часто. И долго. Настолько, что я даже привык. Настолько, что мне казалось, что это что-то значит. Стайлз усмехнулся — коротко, глухо, с горьким привкусом во рту. — Вот скажи мне, как это работает, а? Какого хрена? Ты проводишь с человеком кучу времени, привыкаешь, чертовски привязываешься — а потом он просто убегает. Даже не оглядывается. Стайлз даже не обратил внимания на то, что голос начал дрожать. — А ты остаёшься. Как последний еблан, потому что даже не понял, когда это всё стало значить больше, чем должно было. Он шумно выдохнул, уткнувшись ладонями в лицо. — Так что да, Скотт, мне хреново. Только не начинай лечить, что «всё пройдёт». Мне от этого не станет легче. Стайлз поднял голову и увидел, как Скотт сжал губы и нахмурился ещё сильнее, явно подбирая слова. — Знаешь, что самое тупое? — продолжил Стайлз, хрипло рассмеявшись. — Я всё ещё жду. Он отвёл взгляд и уставился в стену. — Всё ещё надеюсь, что он вернётся. Скотт сжал челюсть. Он несколько секунд молчал, а потом тихо выдохнул: — Я думаю, он не вернётся, Стайлз. Он сказал это без нажима и лишней драмы. Словно констатировал факт. Стайлз почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он хотел сказать что-то в ответ, но слова застряли в горле. Горячий ком поднимался вверх, и он сжал зубы, чтобы не дать ему выйти. Лишь хрипло выдохнул, глядя куда-то в сторону. — Ты серьёзно? Скотт кивнул, не сводя с него взгляда. — Да. — Ну спасибо. Полегчало. Аж дышать легче стало. — Он мудак, — спокойно сказал Скотт. Стайлз усмехнулся. — Знаешь, в чём разница между тобой и мной? — В чём? — Ты смотришь на это логически. Для тебя всё просто: Дерек ушёл, мне плохо — значит, он козёл. А для меня это, блять, не так просто. Скотт свёл брови к переносице, но не перебил. Стайлз шумно вдохнул, потом выдохнул, не зная, куда деть руки, куда смотреть, как вообще продолжать этот разговор, который вдруг стал слишком тяжёлым. — Дело не в том, что он меня бросил вот так, понимаешь? Дело в том, что мне кажется, что я сам что-то проебал. Что-то важное. Что-то, что мог сказать, но не сказал. Что мог сделать, но не сделал, — он стиснул челюсть. — Может, если бы я был другим… если бы не смотрел на него так, как смотрел, если бы не просил остаться на ночь, если бы держался ровнее, ему не пришлось бы уезжать. — Ты сейчас серьёзно? — со злостью фыркнул Скотт. — Я не знаю. Мне просто нужно хоть какое-то объяснение. В висках неприятно пульсировало, и от этого нарастало ощущение, будто его голова — расколотый череп, который ещё держится, но вот-вот окончательно разойдётся по швам. Всё внутри будто слиплось в один ком и теперь отвратительно давило. Он больше не злился. Даже ненависть, за которую он так цеплялся, уже не казалась настоящей. Осталась только пустота. Он мало спал. Почти не ел. Вялотекущая апатия пропитала его насквозь, и даже движение казалось чем-то лишним. Мир снаружи был, но не имел к нему никакого отношения. Что-то происходило, кто-то что-то говорил, но всё это оставалось там, за стеклом. Он устал. Устал просыпаться и за секунду до осознания надеяться, что всё в порядке. Устал ждать, когда станет легче. Хуже было осознавать, что он уже почти привык. Привык просыпаться в холодной постели. Привык к пустоте, которая заполняла каждую трещину внутри. Привык не ждать звонков, не смотреть на экран телефона лишний раз и не искать глазами знакомую фигуру в толпе. Привык к тому, что вот так теперь и будет. 12. Сквозь плотную пелену сна прорвался громкий, резкий и неестественно чужой звук. Он ударил по тишине квартиры, разбивая ее, и пробежался болезненной вибрацией по нервам. Стайлз даже не сразу понял, что это звонок в дверь. Сознание будто цеплялось за остатки сна, за темноту комнаты, за тепло одеяла, которое он так и не сбросил с себя. Звонок повторился. Долгий и раздражающий. Стайлз сжал веки, стиснул зубы, но уже не мог притворяться, что не слышит. Тело протестовало против необходимости вставать и выбираться из-под тёплого одеяла, но звук бил по нервам, вынуждая действовать. Комната встретила его привычной тьмой, холодом и затхлым воздухом, пропитанным застоявшейся тишиной. Он выругался себе под нос — голос был сиплый и пересохший, как будто он не говорил вслух уже целую вечность. Тело ныло так, будто он не спал, а пролежал под чем-то тяжелым, придавленный собственными мыслями. Шаги по холодному полу отдавались пустым эхом. Темнота за окном напоминала, что сейчас не время для визитов. Кто, чёрт возьми, решил прийти к нему посреди ночи? Стайлз потёр лицо ладонью, пытаясь хоть немного прогнать сонное оцепенение, но в груди уже завелось что-то тревожное. Он шёл к двери, ощущая, как сердце, ещё минуту назад спящее, начинает биться быстрее. Замок щёлкнул глухо, дверь поддалась тяжелее, чем обычно, будто сопротивлялась — или это его пальцы были слишком вялыми. Стайлз даже не думал о том, кто там, просто хотел, чтобы этот грёбаный звонок прекратился, чтобы можно было снова провалиться в глухую пустоту, где не надо чувствовать. Но когда открыл дверь, весь мир, кажется, сжался в одну точку. Он замер, не дыша. Дерек стоял перед ним — промокший, с растрёпанными волосами, с расстёгнутой курткой, которая прилипла к футболке. Будто не нашёл места, где можно переждать дождь. Будто даже не искал. Тень усталости под глазами, губы плотно сжаты. Такой же, как всегда, но в то же время до болезненности чужой. Всё внутри сжалось — от неожиданности, от накатившего жара, от мысли, что это, возможно, неправда. Он не мог понять, реальный ли человек перед ним или игра его измученного, сломанного сознания, которое слишком устало от пустоты и решило заполнить её самым мучительным образом. Он ведь уже видел его. В отражениях в окне, в дверных проёмах, в чужих силуэтах на улицах. Он мелькал в каждом грёбаном тёмном углу, чтобы раствориться, стоит только моргнуть. Стайлз не моргнул. Не дёрнулся и не вдохнул глубже. Просто стоял, уставившись на него, и чувствовал, как изнутри медленно сворачивается в узел всё, что ещё оставалось живым. Вместе с этим всем накатила волна — боль, ярость, облегчение и мгновенное отвращение к себе за это облегчение. Он хотел сказать что-то острое, злое, что-то, что разрежет этот вязкий воздух, но губы не слушались. Он просто смотрел на Дерека, а Дерек смотрел на него. И в этом взгляде было что-то, что сводило с ума. Где, блять, его привычная отстранённость? Где это чёртово лицо, которое всегда выглядело так, будто ему плевать? Вместо этого перед ним стоял человек, который, кажется, сам не знал, какого чёрта он здесь делает. Чушь какая-то. Дверь захлопнулась с силой, которую Стайлз сам от себя не ожидал. Шарахнула с глухим, тяжелым звуком, но не закрылась полностью, потому что Дерек подставил руку. Глухой удар металла о кость, и Стайлз даже почувствовал, как что-то отозвалось у него в груди — секундная вспышка долгожданного удовлетворения. Дерек даже не дёрнулся. Не издал ни звука, когда железная дверь впечаталась в его руку. Будто это вообще ничего не значило. Стайлз тяжело дышал, чувствуя, как внутри бурлит что-то горячее и неконтролируемое. Он хотел сделать ему больно. По-настоящему. Не так, чтобы через пару минут всё прошло. Ох, если бы у Дерека не было этих чёртовых способностей. Если бы он был обычным человеком. Если бы его кости ломались, а не срастались за минуты; если бы кожа покрывалась синяками, которые не исчезали без следа; если бы боль была для него такой же мучительной, как для всех остальных. Стайлз бы наслаждался этим зрелищем. Он видел это перед собой так чётко, будто оно уже случилось. Как дверь не просто бьёт по его руке, а ломает ее, с хрустом, с болезненным, резким всхлипом, которого, конечно, не будет, но который он так хотел бы услышать. Как Дерек морщится, стискивает зубы, напрягается всем телом, будто силой воли пытаясь удержать крик, но в какой-то момент всё равно не сдерживается — и короткий, сдавленный звук срывается с его губ, когда боль прошивает нервы. И не проходит. Потому что так оно и должно быть. Тогда бы Стайлз просто стоял и смотрел. Не бросился бы помочь, не распахнул бы дверь обратно, не попытался бы облегчить боль. О, нет. Он бы впитывал каждую секунду, запоминал, вычерчивал в памяти выражение его лица — смазанное тенью, сжатые губы, прищуренные от боли глаза. А потом просто оставил бы его здесь. В темноте, в этом хреновом февральском холоде, который пробирает до костей, если ты не оборотень с перегретым телом и вечным исцеляющим фактором. Оставил бы его здесь, одного, с этой бесполезной, больше не рабочей рукой. Не вызвал бы скорую. Не позвал бы на помощь. Просто закрыл бы дверь, так же резко, но уже без злости. Лёг бы обратно в постель, свернулся бы, вдыхая холодную пустоту своей комнаты, где всё ещё пахло несмытой апатией, недопитым алкоголем и ночами, которые сливались в одно сплошное «не хочу это чувствовать». И, может быть, впервые за всю эту грёбаную неделю, он бы заснул. Спокойно. Без тревожных снов, без осознания, что ему чего-то не хватает. Потому что сейчас ему не не хватало — он отомстил. Пусть даже в голове. Но реальность, как всегда, была другой. Дерек стоял перед ним — всё такой же. Без единого следа боли. Без слабости. Как будто всё это проклятое время он просто расслаблялся где-то на пляже. Его пальцы чуть дрогнули, но взгляд остался ровным, тяжёлым, тем самым, от которого когда-то внутри у Стайлза всё горело, а теперь — только злило. — Убери свою руку, — процедил Стайлз сквозь зубы. Он не мог дышать. Внутри горел ком. Он поднимался выше и сжимал челюсти до боли. Пальцы дрожали. Он хотел ударить, хотел вырвать эту чёртову руку из дверного проёма и захлопнуть дверь прямо перед этим чужим лицом. — И вали отсюда. Дерек не двинулся. Стоял в полутени, почти сливаясь с ней, с этим мерзким зимним воздухом, что врывался в комнату ледяным сквозняком. Свет не бил ему в лицо, но даже в темноте Стайлз видел его взгляд. Как он цепляется за него. Слишком внимательно. Стайлзу вдруг стало нестерпимо плохо. — Что с тобой? — тихо спросил Дерек. И от этого вопроса внутри что-то взорвалось. Злость полыхнула так резко и ярко, что на секунду в ушах зашумело. Что с ним? Какого хрена Дерек спрашивает, будто имеет на это право? Как будто они не чужие. Как будто он не исчез, не оставил Стайлза с этим ощущением пустоты, с этой прогорклой болью, с этим тошнотворным осознанием, что он был никем, что его просто можно было вычеркнуть. Как будто Дерека вообще хоть что-то волновало. Злость разрасталась лавиной, набирала обороты, становилась громче всех тех мыслей, что разъедали его всё это время. И от того, что Дерек стоял перед ним, как будто ничего не произошло, как будто всё это — не его рук дело, Стайлзу хотелось кричать. Он сделал шаг вперёд прежде, чем успел осознать, что делает. Тело двигалось быстрее мыслей, быстрее здравого смысла, быстрее даже той адреналиновой волны, что ударила в грудь, заставляя сердце бешено колотиться. Злость не просто требовала выхода — она взяла управление на себя. А потом его кулак встретился с лицом Дерека. Глухой звук удара раздался так резко, что на секунду все вокруг словно сжалось в одну точку. Холод, давящая тишина, ледяной воздух — всё исчезло, осталась только вспышка боли в костяшках пальцев, прострелившая вверх до самого локтя. Чёрт, это было больно. Стайлз стиснул зубы, чувствуя, как ладонь отзывается тупым, тяжелым жжением. Он не привык к такому. Не привык бить, не привык ощущать, как его собственные кости будто взрываются внутри кожи. Но не пожалел ни на секунду. Голова Дерека дёрнулась в сторону, губы чуть разжались от неожиданности, а в глазах на секунду мелькнуло что-то, похожее на удивление. Или понимание. Стайлз смотрел на него, тяжело дыша, сжимая ноющую ладонь, и в нём бурлило что-то, до кончиков пальцев пропитанное обидой. Дерек вдруг неожиданно дёрнулся в его сторону. Стайлз рефлекторно вытянул руку вперёд, пытаясь хоть как-то отгородиться от происходящего. Ладонь ударилась о твёрдую грудь Дерека, пальцы вжались в ткань куртки, и, чёрт возьми, это было неправильно. Неправильно, что он всё ещё помнил, насколько тот тёплый. Насколько волнующий. — Стайлз, — тихо сказал Дерек. — Не смей, — отрезал Стайлз. — Ты не можешь просто взять и явиться после всего. — Я знаю, — глухо выдохнул Дерек. — Не делай вид, что тебе есть до меня дело, — прошипел Стайлз. — И убери нахрен руку. Дерек не убрал. Вместо этого он резко шагнул вперёд, и его тёплое дыхание полоснуло по щеке. В одно мгновение дверь захлопнулась за его спиной, отрезая Стайлза от холодного воздуха, а потом Дерек просто схватил его. Крепко, без сомнений и лишних движений. Его руки сомкнулись вокруг Стайлза так, что между ними не осталось ни сантиметра. Стайлз зажмурился. В груди разлился хаос, а адреналин с новой силой шарахнул в виски. Он должен был брыкаться, отбиваться, вышвырнуть его из своей жизни так же, как Дерек вышвырнул его когда-то. Разжать пальцы, сжать кулаки и ударить снова. Но тело будто отказало. Замерло между рвущейся злостью и чем-то более глубоким. Его руки так и остались лежать на груди Дерека, только вот теперь пальцы чуть вцепились в ткань куртки сами по себе, без его на то воли. Это всё было неправильно. Неправильно, что Дерек стоял здесь после всего. Неправильно, что его запах бил в голову так резко, так болезненно знакомо. Неправильно, что его собственные пальцы не сжимались в кулаки, не отталкивали, а просто лежали на его чёртовой груди. А Дерек что-то шептал. Тихо, медленно, у самого уха. Его голос был низким и тёплым, вибрации этого шёпота отдавались прямо под кожей, но Стайлз не слышал слов. В голове творился настоящий ад. Все эмоции, что он загонял внутрь последние дни, теперь вырывались наружу, сталкиваясь, крошась и мешаясь в хаосе. — Я не мог иначе, — вдруг хрипло прошептал Дерек. Стайлз дёрнулся, пытаясь вырваться, но тот держал его слишком крепко. — Отпусти, — выдавил Стайлз рваным голосом. Дерек не двинулся. — Я жалею об этом. — Мне плевать. — Нет, не плевать, — Дерек наклонился ближе, его губы почти касались виска. — Ты можешь злиться. Но не лги. Стайлз скривился. Его всюду колотило. От злости и этого идиотского жара, который Дерек всё ещё излучал. — Ты не имеешь права, — выдохнул он. — Но я здесь. — И что теперь? Дерек молчал, а его пальцы чуть сильнее сжались на спине Стайлза. На несколько долгих секунд в комнате не осталось ничего, кроме их дыхания. Тяжёлого, сбивчивого и слишком громкого. — Теперь мне придётся как-то загладить это дерьмо. Стайлз нервно выдохнул. — Какая драматичная хрень. — Теперь ты можешь ударить меня ещё раз. — Думаешь, это поможет? — Нет, — спокойно ответил Дерек. — Но если тебе станет легче… Стайлз наконец вырвался из его рук и отступил на шаг. — А ты что, мазохист теперь? — Просто хочу, чтобы ты перестал дрожать. Стайлз замер, слишком поздно осознавая, что его пальцы мелко подрагивают. Дерек смотрел прямо на него. — Я не жду, что ты простишь меня. — Хорошо, потому что я не собираюсь, — отрезал Стайлз. — Но я всё равно не уйду. Стайлз сжал челюсть. — Ну, удачи тебе, — процедил он. — Давай, стой тут. На здоровье. Мне плевать. Он развернулся и пошёл в спальню. Дерек не остановил его. Просто остался стоять — тёмным силуэтом на фоне приглушённого света из коридора. В спальне было темно и сыро. Дойдя до кровати, Стайлз тяжело рухнул на неё и сразу понял, насколько чертовски вымотался. Как только его тело коснулось матраса, внутри всё словно выключилось. Все эмоции, все мысли, всё напряжение — всё ушло в пустоту, оставив после себя только звенящую усталость. Даже злость растворилась, как будто её никогда и не было. Голова утонула в подушке, веки слипались, а пальцы разжались сами собой. Он ещё дышал тяжело, ещё чувствовал остатки жара в груди, но с каждой секундой они становились всё тише, дальше, слабее. Одно мгновение он лежал, ощущая остатки чужого тепла на коже, слыша глухое эхо собственных мыслей. А в следующее — ничего уже не было. Мир качнулся, провалился в темноту, и Стайлз утонул во вязком сне, будто никакой звонок в дверь не будил его. 13. Стайлзу снилось детство. Летний день, залитый солнцем. Таким тёплым, что воздух казался почти осязаемым. Он был пропитан запахами свежескошенной травы, нагретого дерева и чего-то сладкого. Всё вокруг неправдоподобно сияло. Небо простиралось без единого облачка — яркое, чистое, почти нереальное. Листья деревьев колыхались в лёгком ветерке, зелёные до невозможности, а где-то вдалеке стрекотали кузнечики. Отец сидел на крыльце, откинувшись назад, с лёгкой тенью улыбки на лице. Он выглядел спокойно и расслабленно, так, как бывает только тогда, когда не надо никуда спешить, когда весь мир крутится в правильном ритме. Рука свисала с подлокотника, а пальцы тихо постукивали по деревянной балке. Мама стояла у стола, раскатывая тесто. Её запястья были запорошены мукой, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь занавески, делали её волосы ещё светлее. Лёгкие, почти невесомые, они слегка прилипали к щеке, когда она наклонялась вперёд. Она что-то тихо напевала. И эта мелодия — тёплая, спокойная, родная — наполняла всё пространство. Стайлз сидел за столом, подпирая щёку рукой, и просто смотрел. Впитывал этот момент, как губка. Боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть. Запоминал, как солнце отражается в её глазах, как легко движутся её руки, как в воздухе плывёт запах ванили и корицы. В этом сне всё было таким ясным, таким осязаемо тёплым, что казалось — так будет всегда. Никто не умрёт. Время остановится здесь, между раскатанным тестом и шагами по крыльцу, и будет дышать вместе с ними. Но тут откуда-то издалека донёсся глухой, приглушённый звук — словно кто-то звал его сквозь толстый слой воды. Нечёткий, смазанный, он дрожал на грани сознания, расшатывая сон. Стайлз поморщился, но звук не исчез. Он становился всё ближе и отчётливее, затапливая собой тёплый, уютный мир. Запах ванили и корицы начал рассеиваться, словно кто-то впустил в дом холодный сквозняк. Голос мамы стал тише. Стайлз повернулся к отцу, но тот уже не сидел на крыльце. Исчез. Исчез и стол, и жаркое солнце, и плед, свисавший с его плеч. А потом в грудь будто вогнали ледяные пальцы. Резкий, обжигающий кашель вырвался из горла, прорезая лёгкие огнём. Каждый толчок сотрясал тело изнутри, отдаваясь тупой болью в рёбрах. Стайлз сжал пальцами одеяло, стиснул зубы, но остановить это не смог — кашель рвал его грудь, выворачивал лёгкие наизнанку, не давая передышки. Воздух превращался в наждачную бумагу, а каждая судорожная попытка вдохнуть только усугубляла мучения. Грудь ходила ходуном, глаза заслезились, а виски пульсировали. Он кое-как перевернулся на бок, прижимая ладонь к рёбрам, пытаясь хоть как-то взять под контроль этот чертовски болезненный спазм. Но тело не слушалось. Оно дрожало, скручивалось от каждого судорожного вдоха, а голоса, которые он слышал перед тем, как проснуться, теперь звучали отчётливее. В следующее мгновение сквозь мутную, лихорадочную пелену перед глазами начали проступать силуэты. Стайлз зажмурился, пытаясь сфокусироваться, но кашель продолжал трясти его изнутри. Он слышал глухие, встревоженные голоса — и чем больше приходил в себя, тем яснее понимал, что эти двое не просто были здесь, они ещё и умудрились ссориться прямо за стенкой. Вот же придурки. Они вытянули его из самого тёплого, самого охрененного сна, который казался таким реальным. А теперь он лежал, разрываемый кашлем, задыхаясь и проклиная их обоих за то, что они снова вернули его в реальность, где всё было гораздо хуже. Дерек резко развернулся и вышел. Стайлз уже подумал, что тот просто свалил, но нет — через несколько секунд он вернулся, и что-то тёплое коснулось руки. Стайлз осознал, что это стакан воды, и тут же судорожно вцепился в него пальцами. Дерек помог ему привстать, придерживая за плечо, и Стайлз сделал большой, судорожный глоток. Вода прошла по горлу мягким, живительным потоком, размывая сухость и обволакивая воспалённые связки. Он пил, не отрываясь, пока не осушил весь стакан до последней капли. И только тогда его, наконец, отпустило. Дыхание стало глубже, ровнее, а в груди больше не кололо с каждым вдохом. Голова всё ещё была тяжёлой, но по сравнению с тем, что было минуту назад, это казалось мелочью. Он опустил пустой стакан и откинулся назад, прикрывая глаза. Дерек придвинулся к нему ближе. Тёплые пальцы мягко легли на затылок, удерживая, а холодные губы коснулись лба. На секунду всё вокруг будто застыло. Будто даже боль в горле притихла, скрученная в комок. Будто этот мир — серый, тяжёлый, наполненный слабостью и дрожью, — вдруг отступил назад, оставив их наедине в этой тихой, странной точке реальности. — Чёрт, — выдохнул Дерек, не отстраняясь. — Ты весь горишь. То ли от высокой температуры, то ли от этой неожиданной близости, Стайлза сотрясла крупная дрожь. — Ты можешь идти. Я позабочусь о нём, — прозвучало со стороны. Дерек поднял голову. — Нет, — сказал он жёстко. — Это ты можешь идти. Напряжение в комнате стало почти осязаемым. — А что такое? — откровенно насмехался Скотт. — Это же вроде бы по твоей части. Дерек не ответил. Его взгляд оставался прямым и бескомпромиссным. Стайлз шумно выдохнул, откидываясь на подушку. Чёрт. С одной стороны, ему хотелось вклиниться в этот разговор. Встать на сторону Скотта, сказать Дереку, чтобы тот проваливал. Но, блять. Говорить не хотелось. Совсем. Сил хватало только на то, чтобы просто дышать. Голова гудела, а тело требовало только одного — провалиться обратно в постель, в сон, в пустоту, где не было этих проблем. — Скотт, — сипло позвал Стайлз. Тот сразу всё понял. Несколько секунд он ещё смотрел на Дерека, будто обдумывал что-то, а потом кивнул. — Ладно, — сказал он негромко. — Я зайду утром. Развернулся и вышел, прикрыв за собой дверь. Комната тут же наполнилась тишиной. Стайлз провёл языком по пересохшим губам и зажмурился. — Дерьмо, — пробормотал он. Тело ломило, но хуже всего было осознание, что он только что оставил Дерека здесь. И теперь придётся с этим как-то разбираться. 14. Думать ему не пришлось — сон тут же потянул его вниз, погружая в тепло, но на этот раз оно было не таким, как прежде. Теперь уже не было яркого солнца, запаха ванили и маминых рук. Не было той мягкой, почти осязаемой радости. Вместо этого — тёмные, размытые образы, вспышки чего-то неясного, скользящие на грани сознания. Каждый раз, когда он пытался ухватить их, разобрать хоть что-то, картинка расплывалась, рассыпалась на части, и он снова проваливался в глухую пустоту. Сон был беспокойным. Стайлз не знал, сколько времени прошло — всё слилось в одну вязкую, тяжёлую массу. Иногда он выныривал из неё, чувствуя, как тело ломит от жара, как грудь скручивает болезненный спазм, но прежде чем успевал по-настоящему проснуться, его снова затягивало обратно. Периодически Дерек его будил. Осторожно тряс за плечо, касался горячего лба губами, тут же тихо извинялся, но всё равно заставлял пить что-то — таблетки, чай, воду. В какой-то момент поднёс ложку с чем-то горьким, и Стайлз даже не разобрал, что это было, просто послушно открыл рот и проглотил, сморщившись. Чуть позже по коже скользила влажная ткань, смывая липкий пот. Всё плыло, будто он находился под водой, где невозможно определить, где заканчивается сон и начинается реальность. Жар то отпускал, то накатывал с новой силой. Иногда становилось невыносимо душно, и он сбрасывал с себя одеяло, но спустя какое-то время вдруг начинал замерзать и судорожно натягивал его обратно. Где-то в этом беспорядочном, лихорадочном состоянии были прикосновения. Тёплые и осторожные. Прохладные руки гладили по волосам, легко касались шеи, задерживались на скуле. Иногда Дерек крепко обнимал его за плечи. Тёплое дыхание касалось виска, проскальзывало по щеке, и чуть позже губы замирали на лбу, оставляя за собой слабый поцелуй. Стайлз не мог точно сказать, было ли это наяву или ему просто снилось. Иногда Дерек шептал ему что-то — тихо, почти беззвучно, как будто слова предназначались самому себе, а не ему. Стайлз не мог ничего разобрать. Шёпот растворялся в гуле, смешивался с лихорадочными снами, превращался в неразборчивые обрывки, которые исчезали сразу, как только он пытался ухватиться за них. Скотт приходил пару раз. Стайлз слышал, как открывается дверь, как приглушенно звучит голос, но сил разговаривать не было. Единственное, на что его хватало — чуть повернуть голову и посмотреть на него. Скотт каждый раз сжимал губы, качал головой и оставался ненадолго, молча сидя рядом. Иногда что-то говорил Дереку — тоже глухо, тихо, но интонация была напряжённой. Стайлз слышал, как Дерек отвечал — коротко, без эмоций. А потом дверь закрывалась, и в комнате снова становилось тихо. 15. Проснулся Стайлз глубокой ночью. В комнате было темно. Только слабый свет уличного фонаря освещал часть потолка и скользил по полу, не добираясь до кровати. Стайлз моргнул, повернул голову и увидел Дерека. Тот лежал на боку, лицом к нему, одна рука под головой, вторая прижата к груди. Волосы слегка растрепались, дыхание было ровным, а на лбу залегла складка. Даже во сне он не мог до конца расслабиться. Стайлз уставился на него, пытаясь осознать, насколько это вообще реально. Он сглотнул, почувствовал сухость во рту и потянулся к стакану на тумбочке. Дерек тут же пошевелился, почувствовав движение. Открыл глаза, шумно втянул воздух и нахмурился. Несколько секунд он просто смотрел на Стайлза, никак не реагируя, а потом медленно приподнялся на локте. — Что такое? — взволнованно спросил он. Стайлз поставил стакан обратно, провёл языком по пересохшим губам и лениво повёл плечом. — Просто проснулся. Дерек неуверенно кивнул и провёл ладонью по лицу, прогоняя остатки сна. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. — Как ты? — спросил Дерек тише. Стайлз коротко кашлянул, и горло тут же обожгла саднящая боль. — Хреново, — пробормотал он и поморщился. Дерек нахмурился еще сильнее. — Я сейчас… Он попытался встать, но Стайлз вдруг резко дёрнулся и вцепился в его запястье — пальцы немного дрожали. — Не надо, — прошептал он. Дерек застыл и просто уставился на него — и в этом взгляде было так много всего, что Стайлз нервно сглотнул. Он сам не знал, зачем остановил его. Не было никакого разумного объяснения, не было причины, кроме этой внезапной, почти детской потребности — просто дотронуться. Почувствовать, что он всё ещё здесь. Что он не был очередной галлюцинацией на фоне вымотанного сознания. И, чёрт, как же это было хорошо — снова касаться его. Словно всего этого не было. Словно Дерек не исчезал и не заставлял переживать всё это дерьмо. Словно Стайлз просто проснулся посреди ночи, увидел Дерека рядом — и решил, что всё остальное ему просто приснилось. Какой-то горячечный бред воспалённого мозга, который подкинул худший сценарий только потому, что Стайлз слишком устал и слишком много боялся. Но это уже неважно. Вот сейчас он закроет глаза — и когда проснётся утром, не будет ни болезненной пустоты, ни обиды, ни кучи несказанных слов, от которых сводит горло. Будет просто утро, мягкое одеяло и Дерек рядом. Несколько секунд Дерек молчал, а потом медленно лёг обратно, придвинувшись чуть ближе. Осторожно коснулся щеки Стайлза тыльной стороной пальцев. Почти несмело. Словно неуверенный в том, имеет ли право. Ну надо же, какой вдруг нежный. Стайлз никогда бы не подумал, что у этого мрачного парня пальцы могут быть настолько тёплыми и мягкими. — Ты горячий, — хрипло сказал Дерек. — Ты тоже, — пробормотал Стайлз, прикрывая глаза. Дерек фыркнул, но ничего не ответил. Просто продолжил медленно водить пальцами по его щеке, будто чертя невидимые круги — небрежно и сосредоточенно одновременно. Он ловил, кажется, каждый сдавленный, ползущий по телу отклик, от которого будто током прожигало кожу — целая волна мурашек, что сначала дрожала вдоль шеи, потом скатывалась по спине и гудела где-то в рёбрах. Сначала это было просто приятно. Потом — почти невыносимо. Стайлз ощущал каждый дюйм своего лица, как будто под кожей что-то оживало, шевелилось и реагировало. И от этого становилось тревожно спокойно, если такое вообще возможно. В комнате не было слышно ничего, кроме их дыхания. Только Дерек рядом и тишина, которая не давила, а наоборот, укутывала, как одеяло. Стайлз вдруг понял, что чувствует себя спокойно. Он не злился и не пытался в уме разыграть какую-нибудь драму с обвинениями, как делал это сотни раз до. А ведь он представлял себе их встречу совсем по-другому. Дерек должен был извиняться, а он — молчать, воротить нос и ни за что не подпускать близко. Держать дистанцию, колоть словами, прятаться за сарказмом — привычный, давно выученный репертуар. А теперь вот лежал и не просто подпустил — позволял касаться себя вот так. Пальцы Дерека опустились ниже. Прошлись по плечам, а потом медленно скользнули к внутренней стороне запястья. Вдоль пальцев, обратно, до самой линии локтя. У Стайлза внутри что-то защемило от этих касаний. А потом заныло — как ноет под кожей от слишком долгой тоски по чему-то, что ты не можешь сформулировать. Он даже дышать стал по-другому: глубже и осторожнее, боясь спугнуть этот момент. Казалось, если он дёрнется или скажет что-то не то — всё закончится. А он не хотел. Ни секунды не хотел. Всё это казалось каким-то невозможным, слишком хорошим, чтобы быть с ним и о нём, а не где-то в параллельной вселенной, где всё иначе. — Боже, как же приятно касаться тебя, — неожиданно прошептал Дерек, двигаясь ближе. Настолько, что ночная рубашка Стайлза зашуршала от касания, и этот звук отозвался где-то внизу живота, дрожью вдоль позвоночника. Ну вот и что он делает, а? Ну куда он лезет с такими словами и таким голосом, когда Стайлз и так уже едва соображает? Всё это безумно, чудовищно, нагло приятно. Тёплое дыхание обожгло висок, скользнуло по щеке, остановилось где-то около губ и зависло там, тягучим, терпким ожиданием. Стайлз даже не понял — это он сам подался вперёд или всё-таки Дерек, но в следующую секунду они уже вовсю целовались. Жадно, сбито, с каким-то невозможным отчаянием. Как будто этот поцелуй был единственным способом не сойти с ума. Всё, что внутри сжималось последний месяц, теперь распахивалось, отдаваясь без остатка, захлёбываясь от потребности быть ближе. На мгновение показалось, что этот поцелуй был ещё более сумасшедшим, чем их первый — и потому что желаннее, и потому что куда ближе. Правда, думать об этом долго не получилось. Дерек навалился на него всем телом с таким упоением, кажется, совсем забыв, что Стайлз ещё не переболел и дышал всё ещё с трудом, а тут его со всех сторон лишали воздуха — с губ, с груди, с живота, прижимая и не давая ни шанса отстраниться. Хорошо хоть, что не надо было переживать о том, что через такой активный обмен слюнями все его бацилы передадутся Дереку. Хотя, если бы Дерек мог заболеть, Стайлз бы, наверное, только обрадовался. Пусть тоже побудет в таком приятном мареве между температурой и ласками. А может, они даже болели бы вместе. Валялись бы рядом, с соплями и поцелуями, и Дерек бы не ныл, потому что втайне ему бы это даже нравилось. Но всё это в теории, а в реальности этот крышесносный поцелуй ещё не лишил Стайлза памяти. Зато точно лишил воздуха, потому что горло вдруг скрутило, будто изнутри затянули жгут. Он закашлялся, резко отвернулся и неловко спихнул с себя горячее тело, прикрывая рот изгибом локтя. — Чёрт, прости! — тут же отпрянул Дерек. — Сейчас, подожди. Он сорвался с места и через несколько секунд вернулся с бутылкой воды. Стайлз жадно сделал пару глотков, потом ещё, и только тогда ощутил, как горло отпускает. Холодная вода пробежалась по воспалённой слизистой и будто заново перезапустила организм. Он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Во рту всё ещё тянулся солоноватый привкус кожи, чужое тёплое дыхание задержалось где-то в районе верхнего нёба, как послевкусие слишком короткого сна. И если где-то сейчас было место, где хотелось застрять, — так это в этом полумраке, в этом еле слышном шорохе одеяла, в этом ощущении, что Дерек рядом. — Всё нормально? — осторожно спросил Дерек, забирая у него бутылку и ставя её на прикроватную тумбочку. — Прости. Я совсем не подумал. — Ты в этом мастер, — устало усмехнулся Стайлз. Горло саднило, тело ныло, но в голове всё будто заливало каким-то тихим, мягким светом — тем, который бывает под одеялом в детстве, когда мама гладит по спине, и ты ещё не знаешь, что бывает по-другому. — Давай, — выдохнул он глухо, с той самой интонацией, когда говорить тяжело, но молчать — уже невыносимо. — Давай просто притворимся, что всё нормально. Давай просто забудем, что ты исчез, ни хрена не объяснив, а потом нарисовался, как будто так и надо. Дерек шумно сглотнул, а Стайлз резко сел и повернулся к нему. — Ну же, Дерек, — бросил он. — Может, расскажешь мне, какого чёрта? Дерек смотрел прямо на него. Лицо его было напряжённым, а тёмные глаза в полумраке казались ещё глубже — потемневшими от усталости, от этой невыносимой внутренней скованности, которая всегда выдавала в нём куда больше, чем он хотел показать. — Я просто испугался, — выдохнул он, сжав челюсть. Стайлз фыркнул и отвёл взгляд. — Ясно. — Нет, ни хрена тебе не ясно, — отрезал Дерек, перехватывая его запястье. — Ты, кажется, не до конца осознаешь, что такое моя жизнь. Я потерял слишком многих, понимаешь? А ты — ты ещё и человек! Один неверный шаг, один лишний раз, когда ты окажешься не там, где надо… Я не представляю, как мне жить без тебя! — Очень даже представляешь, — огрызнулся Стайлз, чувствуя, что внутри всё уходит в свободное падение. — Ты просто взял и свалил. Полтора месяца, Дерек. Ни одного сраного сообщения. Ни одного ответа на звонок. Скажи, ты вспоминал обо мне хотя бы иногда? — Я думал о тебе каждую чёртову минуту, — глухо выдавил Дерек, не отпуская запястья. Грудь у него ходила вверх-вниз. — Я думал, что так будет лучше. Что если я исчезну, ты начнёшь жить нормальной жизнью. У тебя впереди может быть столько всего хорошего! Ну зачем тебе я, со всем этим дерьмом, с этим страхом, который я за собой таскаю? — Как будто ты — единственный монстр в моей жизни! — прошипел Стайлз, окончательно срываясь. — Серьёзно?! Мой лучший друг — Альфа. Моя первая любовь слышит голоса мёртвых. Я сам — ходячий магнит для всего потустороннего, и ты думаешь, это ты приносишь в мою жизнь опасность? Ты — не угроза. Ты просто с чего-то взял, что имеешь право решать за меня. Губы подрагивали, голос уже не слушался, и только одно хотелось — чтобы Дерек наконец понял, насколько это было невыносимо. Тот молчал, но пальцы, всё ещё обхватывающие запястье Стайлза, вдруг сжались крепче. Он не знал, что ответить. Или знал, но не мог. Стайлз выдохнул и продолжил уже тише: — Я без тебя тут с ума сходил. Не ел нормально, спать не мог. Голова шла кругом. Это, кстати, и была моя нормальная жизнь без тебя. Спасибо. Он обессиленно откинулся на подушки, отводя взгляд. Горло сжало так, что говорить дальше не было сил. Как же чертовски он устал. Голова раскалывалась, и либо у него снова поднялась температура, либо это всё от эмоций, которые били через край и не давали отдышаться. Всё было слишком громким. Даже собственное сердце. — Я знаю, что ты не участвовал в делах стаи всё это время, — бросил Дерек, вытаскивая последний аргумент. Последний козырь, который, возможно, и не был козырем вовсе. Стайлз фыркнул, закатив глаза. — Это вообще не связано. Ну, ладно, частично связано, но… — он пожал плечами. — Я бы всё равно вернулся, когда бы почувствовал, что могу. Рядом ты или нет — на количество опасностей в моей жизни это не влияет. А вот на количество бессонных ночей и желания вставать по утрам — напрямую. В этих словах не было пафоса, не было обвинения — только вымотанная до предела честность, беззащитная и колючая. Стайлз резко подался вперёд, устав бороться с этим вечным междометием между ними. — Зачем ты вернулся? — жёстко спросил он, глядя в упор. — Говори. Прямо и конкретно. Без этого твоего молчаливого дерьма. — Потому что я, кажется, не могу без тебя, — негромко сказал Дерек и пожал плечами. Буднично, как будто это признание не разрывает ничего, а просто тихо существует — между вдохом и выдохом, на грани тишины. — Прости меня, — хрипло произнёс он. — Я страшно соскучился. Мне было так плохо без тебя, просто мрак. И я больше не допущу, чтобы это «плохо» повторилось. Обещаю. Стайлза развезло сразу же. Как от глотка слишком крепкого алкоголя на голодный желудок — резко и до головокружения. Только алкоголь не помогал забыться, а эти слова разлили по телу тепло и одновременно ударили в голову, стирая всё к чёрту. Хотелось уткнуться в грудь Дерека и наконец выдохнуть. Хотелось, но лужей здесь растекаться он точно не собирался. — Если ты ещё раз выкинешь что-то подобное, — почти спокойно выдавил он, чувствуя, как пальцы непроизвольно сжимаются на одеяле. — Я не стану тебя ждать. Не стану тебе писать. И уж точно не пущу больше на порог своего дома. Дерек мягко улыбнулся. — Как хорошо, что обычно я залезаю к тебе через окно.