Таня, тебе муж звонит!

Он делает всё как обычно, без фантазии, без изменений. Никаких лишних слов, никаких новых движений. Сперва целует в плечо — быстро, мимоходом, просто чтобы обозначить начало. Не глядя на неё. Не глядя вообще. Потом сразу толкает на спину, раздвигает ей ноги. Она не сопротивляется, даже поддаётся. Не потому что хочет, а потому что понимает: чем быстрее это начнётся — тем быстрее закончится. Она остаётся в футболке, не утруждает себя раздеванием. Ему всё равно, а ей — тем более. Он берёт смазку, капает кое-как, не греет в пальцах, просто быстро размазывает по себе, по ней. Холодно. Слишком резко. Она почти не чувствует — ни раздражения, ни ожидания. Только нейтральное ощущение — ритуал, который надо выполнить. Он наваливается сверху. Пытается войти — сначала промахивается, трётся где-то сбоку, слишком высоко. Она сдвигается вниз, помогает ему попасть. Лицо у него сосредоточенное, тяжёлое — можно подумать, что занят чем-то важным. Дышит громко, быстро. Шепчет, как в бреду: «моя», «хорошая девочка», «ты такая узкая». Она хочет сказать: это потому что ты мне не нужен. Но не говорит ничего, только кивает и стискивает зубы. Смотрит в потолок, потому что так проще — там пусто. Там не он. Там можно думать о чём угодно. Она вспоминает Машу. Как она возбуждала одним взглядом, даже не дотрагиваясь до тела. Как тёплый вдох у самого уха превращал кожу в стекло, ломкое, чувствительное до слёз. Как от одного касания под коленом можно было уже не выдержать. Как Маша знала, где именно. Как Маша молчала. Как Маша слышала. Как прижималась щекой к бедру и не спешила, держала за руки, вглядывалась в лицо, словно боялась что-то пропустить. Как ловила дыхание губами и замедлялась, если Таня отвлекалась. У Маши всё было про внимание. Про участие. Про то, чтобы дотянуться — не до тела — до самой Тани. А сейчас — просто движение. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Он ускоряется, хватает её за грудь, мнёт слишком сильно, как будто хочет что-то выжать. Соски у неё мягкие, не встают, но это его, похоже, не смущает. Целует их через ткань футболки, потом задирает её выше — скомкано, неаккуратно. Она не помогает. Внутри сухо. Только аптечная смазка. Ни тепла, ни желания. Она не чувствует ничего. Он кончает быстро, как всегда. Один-два толчка — и тишина. Остаётся внутри на секунду, потом тяжело выдыхает, как после нагрузки. Откидывается на спину. Говорит: «Ты у меня лучшая». Она не отвечает. Просто встаёт, не глядя на него, натягивает трусы, берёт телефон. Уходит в ванную. Дверь закрывает на щеколду. Свет — белый, неприятный, отражается в зеркале, делает кожу бледной, почти серой. Она поворачивается к раковине, опирается о керамику, смотрит вниз. Там — потёки смазки. Всё липкое, чужое. Не больно — но не хочется знать, что это происходило с ней. Как будто тело взяли напрокат, использовали по инструкции, а потом вернули в плохом состоянии. Она просовывает руку между ног, вытирает наспех — пальцы скользят, влажно. Открывает воду. Ладонью смахивает с кожи всё, что осталось, потом встаёт в душ. Не раздеваясь. Просто подставляет бедро под струю. Не моется — отмывается. Вода ударяет в ноги — остро, терпимо. Молчит. Не двигается, словно надеется, что течение сделает всё за неё: сотрёт, смоет, вытянет изнутри. Капли брызгают на одежду, ткань липнет к животу. Озноб подступает к коже, но не пугает. Скорее — отрезвляет. Она просто стоит, дышит. Затем медленно, без суеты, стягивает с себя всё — сначала футболку, потом трусы, и, напоследок, резинку с волос. Бросает рядом, не глядя. Ложится в ванну. Спиной касается холодного дна — вздрагивает, но не вскакивает. Пусть. Зато это по-настоящему, без притворства. Тело — открытое, тяжёлое, уязвимое. Как тогда, когда Маша в первый раз прижалась, но не стала продолжать, просто сказала: «Давай посидим так? Мне с тобой комфортно». Таня тянется к телефону мокрыми пальцами. Плевать. Смахивает капли с экрана, судорожно открывает чат. На выходных как обычно? Перечитывает одно и то же, как заклинание. Не потому что забыла — потому что это работает. От одного сообщения внутри становится тепло, в груди — ноющая тяжесть, в животе — дрожь. Она уменьшает напор. Делает воду не горячей — чуть тёплой. Струя падает с крана — Таня подстраивается, направляет пальцами. Медленно, не сразу на клитор — чуть вбок, чтобы обойтись без резкости. Чтобы как с ней. Она разводит ноги шире. Не закрывает глаза — смотрит. Было очень хорошо, спасибо тебе) Таня сжимается в этом «хорошо». Упирается ногами в плитку, немного приподнимается, чтобы струя легла ровнее, точнее. Чтобы попасть — в то место, где она обычно перестаёт сдерживаться, особенно когда Маша стонет ей в ухо: «просто расслабься, я всё сделаю». Но сейчас Таня двигается сама. Не руками — тазом. Выгибается, старается. Мышцы ног напряжены. Всё внутри натянуто, как струна. Одна рука — на груди: проводит по соску, сжимает, отдёргивает, снова сжимает. Тело — как огромный, тихий пульс. Не резкий — ровный. Вода льётся тонко, прерывисто, бьёт в самый центр. Там уже всё горит, вздрагивает от каждого касания. Таня подаётся вперёд — ощущение становится ярче, сильнее. Она непроизвольно мотает головой, кусает губы. — Маша... — вырывается само собой. — Ты что-то сказала?! — голос мужа откуда-то из кухни. Таня не отвечает. Вся дрожит изнутри, дёргается, пульсирует. Дыхание сбивается, она почти плачет, но глаза держит открытыми. Потому что на экране — её. Уже скоро… Я скучаю. А ты? Таня шепчет в ответ, даже не печатая: — Да… скучаю. До боли. До воды. Она выключает кран. Сжимает телефон в ладонях. Не встаёт. Вода остывает, но ей всё равно. Чужое тело — больше не чужое. Потому что с ней — Маша. Даже в телефоне. Даже когда не рядом. Даже в тишине ванной, где она только что кончила от слов, а не от прикосновений. Пальцы задерживаются над экраном. Вроде хочет написать, но не знает что. Набирает просто: люблю тебя, интересно, чем ты сейчас занимаешься?)

***

Маша не шевелится. Лежит голая, с натянутым животом, с грудью, которая сжалась от холода. Не прикрывается. Не потому что хочет — просто нет смысла. Он стягивает с неё трусы быстро, словно боится забыть, зачем полез. Целует в бедро, чуть выше колена, говорит: хочу тебя попробовать. Это не просьба, не нежность. Просто отрепетированная реплика из порно. Он устраивается между её ног, разводит их шире — торопливо: волнуется, что Маша передумает. Как будто это хоть раз останавливало. Руки дрожат от возбуждения, пальцы мнут кожу небрежно. Он весь — в своей фантазии. Ему приятно уже от того, что он здесь, между бёдер, что он «мужчина», «умеет», «доставляет удовольствие». Первое касание — сразу не туда. Слишком высоко. Потом слишком низко. И снова мимо. Тяжёлый, влажный, противный язык елозит по коже в поисках того, чего не знает. Делает резкие, размашистые движения, без ритма, без остановки, без смысла. Маша смотрит в потолок. Там ничего нового. Треснувшая штукатурка, тонкие полоски тени от жалюзи. Он лижет уже не её, а идею о ней. Прикусывает лобок, трёт бедро, хрустит суставами, не замечая, как больно цепляется. Шепчет: нравится? Она тянет: «ммм». Просто звук, чтобы не пришлось отвечать. Ни «да», ни «нет». Слюна уже липнет, воздух внизу — холодный, всё тело сжимается. Он забывает про клитор, облизывает всё подряд, кроме того, что нужно. Просто делает что-то, что, по его мнению, должно «работать», и одновременно дрочит себе левой рукой, не глядя, сбоку. Всё сразу. Всё для себя. А она думает о Тане. Таня не спрашивала — «нравится?». Она просто смотрела. Видела. Чувствовала, когда стоит остановиться. Когда нужно медленнее, мягче. Когда лучше просто дышать. Таня не думала о себе, делала это только для Маши. Словно она всегда была впервые. Как будто во рту — что-то не просто живое, а важное. Тёплое. Неповторимое. Он чмокает громко, дышит ей в живот. Подбородок блестит, губы — мокрые. Пахнет ею, но он не чувствует, дрочит всё быстрее, стиснув зубы. — Блин, как вкусно… Ты у меня просто конфетка. Маша сжимает челюсть. Хочется заплакать от отвращения, свести ноги, вывернуться, толкнуть его. Но она лежит. Потому что так проще. Пусть лижет — это хотя бы не больно. Он резко вздрагивает. Хватает её за грудь, сильно, небрежно. Кончает — на себя, на живот, на простыню. А у неё — ничего. Ни отлика, ни дрожи, ни даже раздражения. Просто пусто. Как будто он вылизывал пластмассовую куклу. — Ну как, понравилось? Она смотрит в окно. Там ветки качаются на ветру… Там, снаружи, всё идёт как шло. Там ничего не изменилось. Выдавливает: — Да, спасибо.

***

Они не дошли до кровати. Упали где-то в промежутке — между диваном и ковром, где лампа светит криво, будто пьяная, и пол отдаёт холодом в лопатки. Всё произошло быстро. Не порыв — нет, вовсе не страсть. Просто так нужно было. Просто уже невозможно было держать. Они не целовались. Не говорили. Никаких «погоди», никаких медленных касаний — всё это не имело смысла. Они горели. Горели давно. Горели ещё с того самого дня, когда сказали «ну что, до выходных?» Таня — вся в мурашках, с влажным затылком, пальцы скользкие, дыхание срывается. Она двигалась неровно, даже неловко — будто забыла, как. Как нажать, куда податься, но телу было всё равно. Телу не нужен был ритм. Оно просто искало тепло. И они начали. Без намерения, без стратегии. Кожа к коже. Бёдра к бёдрам. Горячее, смазанное действие. Страх задеть, желание задеть. Таня тёрлась, почти боясь, что сделает Маше больно. Но та уже запрокинула голову. Уже шумно выдохнула. Оргазм пришёл к ней неожиданно. Не волной — взрывом. Ровно в тот момент, когда прозвучало: «Если что-то не так — говори, мы можем остановиться». Этого хватило. Маша закусила губу, выгнулась. Из неё вырвался неровный, сдавленный звук — не стон, не крик, а что-то посередине, практически испуганное. Её накрыло. Быстро, грубо, почти с болью. Таню — тоже, через несколько секунд. Она только втянула воздух, уткнулась в плечо, напряглась. Щёки залило жаром, на висках выступили капли, тело дёрнулось раз — и стихло.  — Мы сейчас серьёзно?.. — прошептала Таня, пытаясь отдышаться. — Это был секс? — Наверное, — хрипло ответила Маша и рассмеялась. Тихо. Почти истерично. Таня легла и, не разжимая объятий, потянула её за собой. — Я вообще не поняла, как это началось. — А я — как это закончилось. — Стыд. — Позор. И обе засмеялись. Тела ещё дрожали. Но уже не от возбуждения. От тепла. — Я… — начала Маша и затихла. Потом всё-таки договорила: — Я после него могла неделю лежать. Вообще ничего не чувствовать. — Я знаю, — спокойно ответила Таня. — Я видела. — А с тобой... Маша повернулась на бок, уткнулась лбом в Танину грудь. — С тобой… я от одного взгляда уже. Ну ты поняла. — Поняла. — От одного прикосновения. От того, как ты дышишь. — Серьёзно? — Серьёзнее некуда, — она улыбнулась, в уголке глаза застыла слеза. — Смешно, — бросила Таня. — Такой быстрый секс… — Да. Но самое главное, что я не хочу после него в душ. — И я. Они прижались друг к другу сильнее. — Я хочу тебя ещё… — продолжила Маша. Даже если это снова будет сорок секунд. — Тридцать, — поправила Таня. И опять смех. Без стыда, без иронии. Просто от того, что это случилось так.

***

— Да, да, я просто у родителей, — голос Маши срывается выше обычного, и она тут же осаживает себя, старается говорить ровно, но слова всё равно отдают напряжением. Телефон зажат между плечом и щекой, руки дрожат. Пальцы судорожно вцеплены в ткань подушки, ногти впиваются в ворс, потому что Таня — на коленях, обнажённая, с распущенными волосами, тёплым дыханием между её ног, с этой наглой, медленной улыбкой, с которой она всегда творит зло. Маша сидит на краю дивана, спина прямая, грудь тяжёлая от дыхания, ноги разведены, подрагивают от напряжения, от желания, от ужаса — потому что Таня там, и всё, что происходит, происходит всерьёз. Таня ведёт ладонью по краю нижнего белья, горячая кожа прилипает к её пальцам. Потом медленно наклоняется — проходится языком по тому же изгибу, не касаясь главного, только подразумевая. Маша глотает воздух, сосредотачивает взгляд на выключенном телевизоре, щурится, старается не дышать слишком громко. Она выдыхает и тут же кашляет — притворно, чтобы объяснить срыв, скрыть, удержать себя. В трубке — голос мужа, безразличный, будничный, где-то вдалеке, как будто из соседней жизни: спрашивает, какую курицу купить, говорит про скидки, про масло, про супермаркет. Таня поднимает глаза, смотрит снизу вверх, не прерывая движений. Кончиком языка касается клитора — один раз, почти незаметно, как дразнящий поцелуй. Маша вздрагивает, бёдра сжимаются, но Таня ловит их руками, разводит шире, медленно, с ласковой жестокостью. Язык касается снова, уже дольше, уже глубже, чуть грубее. Маша делает вдох и, плохо справляясь с голосом, произносит: — Да, курицу… возьми… филе… Она задыхается от предательства собственного тела. Таня довольно усмехется, прижимается сильнее, целует. И снова — язык, теперь уже не играющий, а целеустремлённый, влажный, знающий. — А, ты спрашивал, когда я вернусь? — она сжимает пальцы до боли, царапает диван, но не отстраняется. — Да тут столько дел по дому, может, на ночь останусь… Таня, не отрывая взгляда, вводит палец — нежно, медленно, совершенно естественно. Маша выгибается, закрывает рот ладонью. Грудь поднимается высоко, соски твердеют от напряжения. Голос дрожит, но она продолжает: — Конечно, можешь смотреть… этот фильм без меня… Таня лижет с нажимом — от основания до самого клитора, втягивает кожу, уже трясётся от возбуждения. Губы, подбородок — всё мокрое от Маши. Она видит, как та зажмуривается, и тут же добавляет второй палец. — Нет, я не плачу, — говорит в трубку, почти смеясь и почти срываясь в рыдание. — Просто… связь плохая. Низ живота ноет, ноги сводит, мурашки бегут по спине, по рукам, по коже — Маша утыкается в подушку, чтобы не закричать. Всё уходит в пульсацию: в ритмичную, в непристойную, в такую долгожданную. — Ты уверена, что всё нормально? — доносится из трубки. — Да… — уже стонет. Таня ускоряется, рука двигается быстрее, язык не останавливается. Маша роняет телефон, он падает, отскакивает от бедра, скатывается на пол. Оргазм случается — короткий, резкий, болезненно сладкий. Она не сдерживается. Замирает. Дрожит. А потом медленно обмякает, будто вес тела снова возвращается в кости. — Давай, до завтра. Пока-пока, — говорит уже в воздух, не зная, слышит ли её кто-то. Таня отрывается. Медленно вынимает пальцы. Вытирает губы тыльной стороной руки, смотрит с удовлетворением, с нежностью, с победой. Подползает ближе, кладёт голову на Машино бедро. — Ты великолепна, — целует. — Актриса года. Маша закрывает глаза, шепчет, почти стыдливо: — Я тебя люблю… Обе смеются. Голые, разгорячённые, счастливые.

***

Он трётся об неё, как будто с самого утра копил в себе это тупое, тяжёлое желание — не к ней, не к телу, даже не к женщине, а просто к разрядке, к исполнению того, что, как он считает, «положено», и теперь вот пришёл — взять. Потому что она жена, потому что должна, потому что можно. Он скользит ладонью вниз, между складок, не спрашивая, не чувствуя, просто по инерции, как будто тыкает пальцем в выключатель, не глядя. А Маша только сильнее сжимает ноги, потому что всё внутри сухое, закрытое, потому что её тело против. Он облизывает пальцы на ходу, снова лезет внутрь, быстро, резко, даже не дождавшись, пока она разожмёт бёдра. Двигается, как будто хочет не возбудить, а нащупать что-то, выцарапать. Хмурится, напрягается — видно, что не чувствует реакции. Маша лежит, застыв, с руками вдоль тела, как на медицинском осмотре. Всё внутри кричит «нет»: не расслабляется, не тянется, не греется — наоборот, только становится плотнее, суше, мертвее. Он входит в неё — слишком быстро, с натугой, с этим идиотским дыханием, с жалкими, нервными попытками ласкать её грудь, мять, теребить соски, которые не твердеют, не отвечают, не оживают. Всё в ней — безжизненно. Он тяжело переворачивает Машу, будто она мешает ему. Руки на её талии, на ягодицах — не держит, а поднимает, двигает, как мебель. Она оказывается на животе, голова в подушку, плечо поджато, шея скручена неудобно. Он не замечает. Или не хочет замечать. Пытается войти снова — сзади, вслепую, почти со злостью, всё ещё полутвёрдый, уже раздражённый. Маша слегка выгибается, просто чтобы не было больно, и в этот момент ловит себя на мысли: что я вообще делаю? почему я позволяю? Таня бы не позволила. Таня знала, в какой позе ей удобно. Таня помнила: правая грудь чувствительнее, чуть ближе к краю рёбер. Что в шею Маша хочет не поцелуй, а просто дыхание. Что спину не надо царапать, нужно гладить — медленно, медленно… Таня умела делать всё в пол-касания. Или вообще не делать, а только смотреть. И от этого Маша разгоралась. А сейчас — только тускнеет. Он снова входит. Плохо, сухо. Трение неприятное, как между раздражённой кожей и ненужной тряпкой. Он хватает её за волосы, притягивает, говорит: — Ну чё ты как бревно? Она хочет развернуться и крикнуть: — Потому что ты меня насилуешь. Но молчит. Только прижимается щекой к наволочке, жмурится. Считает вздохи. Ждёт, когда всё закончится.

***

— Тебе удобно? — Маша говорит это почти шёпотом. Склоняется, смотрит снизу вверх — глаза в глаза. — Не холодно? Может, окно закрыть? — Мне тепло. Маша всё равно встаёт — на цыпочках, босая, быстро-быстро, будто боится расплескать всю интимность момента. Закрывает окно. Возвращается, осторожно поднимает голову Тани, подкладывает подушку под шею — так, чтобы не сбилась. Ладонь на затылке — короткое, но точное прикосновение. — Так лучше? Таня кивает, но Маша не спешит, словно ждёт сигнал не от головы, а от кожи, от дыхания, от дрожи где-то под рёбрами. Потом медленно опускается. Медленно — не из нерешительности, просто у каждой точки тела свой порядок: сперва плечо, потом ключица, потом живот. Касается губами — не целует, скорее проверяет, ждут ли её тут. Сначала сбоку, затем ближе к пупку. Лёгкое дуновение. Едва-едва. Таня замирает. — Подожди, — тихо говорит она. Маша сразу поднимает голову, отстраняется, в глазах появляется тревога: — Что такое? Неприятно? — Нет… — Таня кладёт ладонь ей на щёку, слегка поглаживает большим пальцем. — Просто давай по-другому? — Конечно. Как? Она встаёт, поправляет рубашку — не застёгивает, только одёргивает ткань. Аккуратно направляет Машу к изголовью кровати. Та садится, выпрямляется, убирает волосы за ухо. Таня устраивается у неё на бёдрах — осторожно, почти с благоговением. Потом — берёт её руку и медленно кладёт себе на грудь. Маша не спрашивает, просто делает так, как любит Таня. Сначала трогает через одежду — точно пробует, не оттолкнёт ли. Потом поднимает ладонь выше, ныряет под ткань. Касание мягкое, пальцы чуть давят, но не сжимаются — обнимают. Маша склоняет голову, оставляет засос на ключице. Таня гладит её волосы — накручивает их на палец, когда губы накрывают сосок — не резко, с чрезмерной нежностью. Ткань между ними натягивается, шуршит, цепляется за кожу. Маша целует грудь — не яростно, подробно. Таня благодарит движением: работает бёдрами, трётся без стеснения. Язык появляется не сразу — только тогда, когда она выгибается сильнее и шепчет, почти нечленораздельно: — Ещё… так… Маша ведёт левую руку вниз, к животу. И снова — взгляд вверх, без слов. Таня кивает. Тихо. Ещё тише — выдыхает: — Да. Прошу… Она впервые за неделю чувствует: нет груза, нет давления, нет необходимости изображать согласие. Она просто хочет, именно так. Чтобы Маша была с ней, под ней, рядом, внутри. Не телом — вниманием, нежностью, тем способом, которым только женщины умеют любить друг друга. В этот раз Таня задыхается от удовольствия — не от стыда, не от давления, а от полноты. От того, как Маша целует её в грудь, в живот. Но не ради результата. Просто потому что ей искренне нравится. Потому что Таня — вкусная. Потому что Тане можно. Потому что они здесь вдвоём, и никто не мешает. Она двигается неспешно, ритмично — легко-легко, уже сама насаживается на пальцы. Маша держит её за талию — не крепко, не властно, просто чтобы быть рядом, чтобы следовать, не мешая. Таня наклоняется ближе, прижимается грудью, её соски скользят по лицу Маши, и та ловит их губами, один, потом другой — вбирает ртом, втягивает. Пальцы между ног — осторожные, но уверенные. Входят плавно. Движения не ускоряются, только становятся более точными, плотными, сконцентрироваными. Таня сгибается, утыкается лбом в Машино плечо, вжимается в кожу, дрожит — тихо-тихо, без слов. Бёдра сжимаются, она сбивается, трётся неровно, будто волна пошла поперёк течения. Отстраняется, садится ближе, упирается руками в стену — пытается найти опору, хотя всё уже идёт само, изнутри, откуда-то глубоко, где не мысли, а плоть, не разум, а память. — Да… — выдыхает она, не Маше, просто из себя. — Пожалуйста… Маша говорит что-то неслышное — в шею, в ложбинку, в пространство между ними. Добавляет ещё один палец. Таня цепляется ногтями за её плечи, дышит прерывисто, взахлёб — плачет, только без слёз. Впускает пальцы глубже, замирает, шепчет: — Подожди... пожалуйста... останься... Голос дрожит, срывается. Её трясёт. — Я с тобой. Дыши. Всё хорошо. Маша не двигается, только гладит внутреннюю сторону её запястья. Держит, как просили. До самого конца. Пока Тане не становится слишком — и она, всхлипнув, отстраняется. Сама слезает, ложится рядом, щекой к шее, одну ногу перебрасывает через бедро. Долго дышит — тяжело, потом ровнее. Маша не двигается. Даёт ей отдохнуть. — Ты в порядке? — спрашивает едва слышно. — Очень… Спасибо. — Не надо спасибо, — усмехается Маша. — Ты такая красивая, когда тебе хорошо. — Давай теперь я тебе, — говорит, уже приподнимаясь. — Нет, нет… — она качает головой, пытается уложить Таню на место, — Не надо. Ты устала. — Маш, нет. Я так не могу. — Почему? — Потому что я не хочу, чтобы только мне было хорошо. Мне важно, чтобы ты тоже… — Я уже, — перебивает Маша. — Правда. Я получила удовольствие. Ты молодец. Она гладит её по спине, по руке, не отказывает — уговаривает. Но Таня всё равно выглядит обиженной, напряжённой, как будто не знает, куда себя деть. — Я… я всё равно хочу. Скажи, что мне для тебя сделать? Маша улыбается — устало, нежно. — Можешь мне пообещать, — Таня уже кивает, соглашается, — никогда не говорить, что я как бревно в постели? — А разве я когда-нибудь… — Ты — нет. — И не буду. — Обещаешь? — Клянусь.