Кровавый Перрон

Сири одевалась медленно, будто каждая вещь была ей не по размеру — не по размеру телу, а душе. Белые гольфы не просто стягивали кожу, а как будто душили. Рубашка была идеальной до тошноты — без пятнышка, без запаха, белая как снег, но слишком холодная. Как ледяное полотенце. Юбка жёсткая, неудобная. А галстук вообще был как ошейник — не модный, не школьный, а как будто её кто-то приковал. К кому? К чему? Она смотрела в зеркало. И не видела себя. Видела девочку, на которую было больно смотреть. Чистую. Гладкую. Подогнанную под рамки. Но не себя. Не ту, которая лежала ночью на полу в обнимку с Викой. Не ту, которая собирала фантики в секретной коробке из-под обуви. Не ту, которая могла смеяться вслух. Руки сами полезли в кармашек рюкзака. Тот самый потайной, в самом дне. Где никто не найдёт. Там, как всегда, лежала заколка. Маленькая, почти без цвета — когда-то розовая, теперь пыльная, с оторванной бусинкой. Она пахла... как будто время остановилось. Запах облупленных обоев, сладкого воздуха из столовки, тёплых, чуть липких ладошек. Пахла Викой. Сири прикрыла глаза. • — Так! — командный голос. Такой уверенный, будто Вика была королева. — Меняемся. Они сидели в углу. В том самом. В углу, куда взрослые редко заглядывали. Он был за шкафом с постельным бельём, и туда почти не добивался свет. Это был угол Сири. Угол, где она пряталась от всего. Где можно было молчать. Где можно было дышать. А теперь там была Вика. С кучей. Куча была настоящей. Не просто фантики — сокровища. Поломанные пуговицы, клочки мятой бумаги, сухие цветы, обрывки ленточек, конфеты, ластик с сердечками, рассыпавшаяся бусинка, даже пустой флакончик духов, который однажды они нашли под кроватью. И ещё — самая красивая вещь в куче: блестящая заколка, с отломанным зубчиком. Сири посмотрела на неё, но ничего не сказала. Просто протянула Вике шоколадную конфету. Настоящую. Ту самую, с орехами. Не липкую карамельку из ужина, а ту, которую прятала целую неделю. Вика хмыкнула. Даже не поблагодарила. Она не умела благодарить. Только правила устанавливать. Она вытащила из кучи заколку, дёрнулась вперёд, и аккуратно приколола её к Сириным волосам. — А тебе идёт, — сказала она тихо. Пауза. А потом, как будто кто-то нажал на сердце — Вика взяла всю кучу, всю эту драгоценность, и переложила на колени Сири. Просто так. — Мне не жалко, мы же друзья. Сири сначала замерла. А потом заулыбалась, широко, как в детстве улыбаются только детям. И после просто обняла Вику. Нежно. Медленно. Не как игрушку, а как родного. Потому что так и было. • Сири вернулась в себя резко, как будто вынырнула. Заколка всё ещё была в руке. Она пахла теми днями, когда не нужно было спрашивать, можно ли обняться. Сири прицепила её к пряди. Почувствовала чуть легче. Как будто кто-то стоит сзади. Кто-то свой. На кухне было холодно. Йонас уже ушёл — хлопнула дверь. Тарелка стояла на краю стола. В ней — салат, уже слипшийся, потемневший от воздуха. — Жри. Не выделывайся. Нечего мне тут для тебя деликатесы готовить, — голос Кассандры был как нож. Сири села. Вилка стучала о тарелку. Салат был безвкусным. Листья хрустели, как бумага. Но она ела. Медленно. Спокойно. Потому что так надо. — Свинья, — добавила Кассандра, даже не глядя. Сири не изменилась в лице. Не дрогнула. Только глотнула слишком быстро. И вышла из-за стола. В прихожей было тесно. Сапоги не шли на ногу, как будто сама обувь не хотела идти туда, куда шли они. Кассандра стояла у двери. Ключи, строгий взгляд. Машина. Сири замерла. — А можно мне... — хотела спросить, но не закончила. Потому что Кассандра резко толкнула её. Сильно. Больно. — Не стой. • Машина тронулась. Сири смотрела в окно. Мир мелькал, как будто и он не хотел, чтобы она тут была. Всё слишком чистое, чужое. Блестящие дома. Люди. Стёкла. Подъехали. Машина остановилась. Сири вышла. Неуверенно. Машина уехала сразу, даже не дождавшись, пока она отойдёт. Просто газ — и всё. Без «удачи», без «не опоздай». Без «будь собой». Только пустой шум шин по асфальту. • Школа была огромной. Как замок. Только не волшебный. Серый, громкий, гулкий. Люди ходили туда-сюда. Кто-то смеялся, кто-то звал кого-то. Все двигались. Все куда-то шли. А Сири стояла. Минуты шли. А она стояла. Смотрела. Шаг не делался. Потом медленно, будто на ватных ногах, она дошла до скамейки. Села. Спина прижалась к стене. Она спряталась. Опять в угол. Не тот, но тоже свой. • — Ты кто такая? — голос. Сири проснулась. Прямо на скамейке. Перед ней стояла женщина. Учительница. Слишком аккуратная. Слишком ровная. — Ты что, спишь? В школе? Где твой класс? Сири моргнула. Руки дрожали. Она достала тетрадь. Раскрыла. Очки учительницы сверкнули. — Имя? — Сири... Эванс, — тихо. — Шварц? — уточнила учительница. Сири кивнула. Словно не она, а кто-то за неё. — Второй «Б». Пошли. • Класс был как клетка. Парты в ряд. Лица. Ребята уже сидели. Сири посадили за самую последнюю парту. В самую тень. Никто не подошёл. Никто не обернулся. На перемене к ней никто не говорил. Ни «привет», ни «а как тебя зовут». Только глаза. Иногда взгляды. Больше — ничего. • На одной из перемен кто-то прошёл мимо. Зацепил плечом. Больно. Не извинился. Даже не обернулся. Потом кто-то шепнул что-то. Сири не услышала, но поняла. Это про неё. Туалет был страшным. Там было трое. Старшие. Смех. Взгляды. Слова — как капли ледяной воды на кожу. — Чего такая тихая? — Чё пялишься? Сири шагнула назад. Зажалась. Кабинка спасла. Заперлась. Сидела. Не дышала. Руки тряслись. Коленки под подбородком. Как тогда, в шкафу, когда пришла новая воспитательница. • После четвёртого урока она вышла. Села на лавку. Ждала. Никто не шёл. Она была одна. В волосах была заколка. Она тихо прикоснулась к ней. И вспомнила: — А тебе идёт, — сказала Вика. И всё. Машина подъехала резко, будто на тормоз нажали с раздражением, а не с заботой. Сири стояла у ворот школы, неуверенно, как будто не знала — точно ли это её машина. Хотя знала. Она бы узнала этот блеск фар даже в темноте. Он резал, как глаза Кассандры. Водительское окно чуть приоткрылось. — Быстрее, — голос не громкий, но в нём не было ни секунды терпения. — Или ты хочешь, чтоб все видели, как ты тут тупишь? Дома было тихо. Холодно. Ни звука. Только шорох её собственных шагов по линолеуму. Словно его специально не убирали. Чтобы напомнить: тебе — только обрезки. На холодильнике — записка, написанная резким, почти порванным почерком: «Будешь шуметь — выкину. Я серьёзно. — К.» Сири сняла рюкзак, прошла в комнату. Закрыла дверь. Не на замок — там его и не было. Просто прикрыла, чтобы хоть немного отрезать себя от всего. Юбка упала на пол. Рубашка — следом. Галстук — в корзину. Не потому что грязный, а потому что слишком похож на поводок. Она легла. Заснула. Крепко.