До того, как проснётся солнце

Чимин ещё не проснулся, но Юнги это совсем не мешает. Он лежит на боку, подперев голову рукой, и смотрит на лицо Чимина — тёплое, мягкое, с чуть приоткрытыми губами. Те самые губы, которые вчера целовали его шею, щеки, лоб. Сейчас он просто дышат — спокойно, размеренно, почти неслышно. Юнги улыбается. Тихо. Внутренне. Чимин всегда так выглядит по утрам — как олицетворение слова "уют". Волосы в беспорядке, щёки тёплые от сна, пальцы сжаты в кулачки, будто он держит что-то важное даже во снах. Юнги осторожно подбирается ближе и касается его лба губами — совсем чуть-чуть. Один короткий поцелуй. Не для того, чтобы разбудить, а просто так. Потому что может. Потому что хочется. — Ещё пять минут, — бормочет Чимин вдруг, не открывая глаз. Голос у него хриплый, сонный, но такой знакомый, родной. Юнги смеётся тихо и касается пальцем его щеки. — Я даже не успел сказать тебе «доброе утро». — Неважно, — Чимин тянется ближе, находит его грудь и кладёт туда ладонь. — Оно доброе, раз ты рядом. Юнги почти слышит, как у него внутри что-то тает. Он обнимает Чимина, притягивает ближе, и тот без сопротивления устраивается у него под подбородком, засовывает ноги под одеяло и цепляется пальцами за его футболку. — Если бы мы могли проспать весь день, — выдыхает Чимин, — я бы не жаловался. — Ты и так собирался проспать весь день. — Потому что я люблю тебя. И спать. В равной степени. — Лжец, — ухмыляется Юнги и целует его в висок. Чимин, не открывая глаз, улыбается и чуть плотнее прижимается к нему. — Ты злишься, что я тебя люблю? — Злюсь, что ты ставишь сон в один ряд со мной. — Но сон никогда не делал мне кофе, — лениво отзывается Чимин, проводя пальцами по его груди, — и не поцеловал меня в висок. А ты — уже дважды. Или три? Юнги морщит нос, будто прикидывает. — Был один в лоб. Один — в висок. Один — в губы. Почти. — Что почти? — Чимин приоткрывает один глаз и заглядывает в лицо. — Что ты имеешь ввиду, Мин Юнги? Я тебе не нравлюсь? Юнги чуть склоняется над ним. Его волосы падают вперёд, щекочут Чимина. — Никогда, — шепчет он. — Я тебя обожаю. И целует. Сейчас — точно в губы. Мягко. Медленно. С той ленивой нежностью, которая бывает только по утрам, когда никто не торопится и весь мир — только в пределах одной кровати. Поцелуй выходит долгим. Слишком нежным, чтобы быть серьёзным, и слишком серьёзным, чтобы остаться просто игрой. Чимин отвечает сразу, не раздумывая, и сдвигается ближе, почти забираясь на Юнги, как кот, ища тепло. — Ты такой теплый, — бормочет он в паузе между поцелуями. Юнги отвечает лёгкой усмешкой. Чимин хихикает, утыкается в его грудь, пряча лицо. — Я не хочу вставать. — И не надо. — Но ты голодный. Я слышал, как у тебя урчал живот. Юнги фыркает. — Это у тебя. — Это ложь. — Это наука, — серьёзно заявляет Юнги и целует его в шею. — Всё ради науки. Чимин вздыхает, но не отстраняется. Только переплетает с Юнги ноги и подтягивает одеяло повыше. — Ещё пять минут. — С тобой — сколько угодно. Молчание наполняет комнату — не пустое, не неловкое, а уютное, как любимое одеяло, в которое зарываешься лицом, когда ещё совсем не хочется начинать день. Юнги не двигается, только медленно гладит Чимина по спине, лениво, успокаивающе. Чимин вздыхает, не открывая глаз. — Я люблю это утро. — Почему именно это? — Потому что ты не ушёл первым. Потому что ты здесь. Юнги мягко усмехается. Его голос становится почти шёпотом: — Я всегда здесь. Даже если иногда кажется иначе. Чимин поднимает голову, глаза у него всё ещё сонные, уголки губ чуть припухшие от недавних поцелуев. Он смотрит на Юнги так, будто перед ним не просто человек, а самый родной дом. — Знаешь, — тихо говорит он, — если бы кто-то спросил, как выглядит счастье… я бы показал вот это. Юнги молчит. Только гладит его по волосам. Потом — снова целует. В самый кончик носа. — А я бы никому не показывал, — шепчет он. — Моё счастье — только для меня. Чимин улыбается. Крепко обнимает его, зарываясь носом в его шею, и шепчет: — Тогда давай ещё немного поспим. Вместе. — Вместе, — соглашается Юнги, закрывая глаза. И в комнате снова воцаряется тишина. Где-то за окном поют птицы, солнце осторожно проникает сквозь занавески, но в этой кровати, среди сбившихся простыней и сплетённых рук, время будто замирает. И это утро остаётся — таким, какое оно есть: медленным, тёплым и наполненным любовью.