Драгоценность

Они не разговаривали три дня. Не то чтобы Антон считал… Хотя зачем пиздеть самому себе — считал. Это были первые три дня за все шесть лет, что они с Арсом плотно срослись задница к заднице. Ха, ему бы понравилась эта метафора. Все шутки ниже пояса — туда. За три дня (или почти восемьдесят часов) синяк на скуле стал только ярче, оттеняя своих собратьев под глазами. Каждый раз цепляясь взглядом за вихрастую макушку на третьем ряду, Антон непроизвольно касался пальцами следа от удара. Так было чуть проще поверить, что сам удар не был следствием галлюцинаций от недосыпа, случайным столкновением с полкой по пьяни или, прости господи, инопланетным засосом. Даже в это верилось больше, чем в хук правой от Арсения. Семён Палыч что-то заунывно тянул за кафедрой, в который раз сетуя на долбоебизм («Не смотрите на меня так, слышал я ваши разговоры на переменах — не новое для вас словечко») современного обучения, а Антон всё полировал взглядом чужую прямую спину. Сколько шуток про это было сказано: от проглоченной палки до хуя. У Антона вообще как-то с первых дней дружбы появился карт-бланш на любого рода подколы в адрес Арсения — они сошлись в этом удивительно быстро и без неловких «можно». Минтайная связь. Единственное рыбное, что допускалось Его Графской Задницей в своё личное пространство. Антон злился. Не понимал. Сдирал заусенцы до кровавых бороздок и снова злился. Ощущение неправильности выкашивало самообладание под корень: они шесть лет сидели вместе, как первоклашки на задней парте, разве что по собственной воле, а не указке учителя. И теперь правый бок почему-то всё время мёрз, хотя сентябрь баловал летней температурой. Арс же сидел с Серёжей по одну сторону и Сашей по другую. Даже не повернулся ни разу, хотя пыхтение наверняка было слышно даже в Воронеже. А взгляд не почувствовал бы только каменный бюст. Или упрямый осёл. Который в очередной раз склонился к Саше и что-то тому прошептал. Новый заусенец остался в зубах, металлический привкус перебил утренний чай с лимоном. С Саши всё и началось. Арсений имел на руках ключи от его, Антона, квартиры, уже года три. С момента, как тот переехал с общаги и приветливо распахнул двери для друга. Вот, мол, вторая комната, да, с диваном, но он новый и точно лучше общажной скрипучей койки. Еду раскидаем на двоих, если кому надо потрахаться — спишемся, не тупые. Давай, Арс? Тот почему-то отказался, но ключи взял — летом помогал кормить Сухарика, пока Антон мотался к родителям. Арсений приезжал часто, но всегда — с разрешения, и никогда не использовал ключи даже в эти моменты. Только звонок в дверь. А четыре дня назад поймал Антона после похода в столовую и, тепло улыбаясь, выдал: — Тох, можно воспользоваться твоим диваном? В голове тут же пронеслись ящики с пивом, коробки с пиццей и пятый сезон «Друзей». Пальцы сами потянулись в сторону приложения доставки, пока Антон кивал китайским болванчиком. — Арс, в чём вопрос, конечно. Ща намутим ужин, завтра вместе на пары рванём. Мы идём к Серёге на сходняк или сразу домой? Арсений как-то сразу подсдулся, а на впалых щеках появились розовые пятна. Ну, принцесса. — Да я как раз хотел на время сходняка… — тихо пробормотал тот, и Антон непонимающе выгнул бровь. — Ты как-то предлагал… Договориться. — Не мни сиськи, Арс, они всё равно тебя не интересуют. — Да! Я как раз об этом. Хотел с Сашкой к тебе завалиться… В общаге нормально не потрахаться, а у меня уже яйца звенят. Прости за интимные подробности. Он захихикал, прикрывая рот ладонью, а голубые глазища нервно сверкали. Будто заранее знали ответ. Антон не любил отказывать Арсению. Не потому, что рохля и не имеет своего мнения. Просто Арс никогда не ставил его в ситуацию, где пришлось бы вставать на другую сторону. Они всегда двигались одними тропами, принимали одинаковые решения. Биба и Боба — два… — Сорян, Арс, но ты ж знаешь, что мне твой Сашка не нравится. — Слова дались как-то тяжело, словно организм сопротивлялся отказу. — Я тебе говорю — стрёмный тип. Не хочу пускать его к себе на хату, а то ещё проклянёт Сухарика, а тому и так уже лет немало. Без обид? Короткое пожатие плечами: без обид, я не очень надеялся.

***

Ирка сдерживалась только первые пару минут, но на очередном хлюпающем звуке почти сразу сорвалась на восторженные стоны. Пока все накидывались пивом и булькали кальяном прямо под замотанной плёнкой пожарной сигнализацией, они улизнули в соседнюю пустую комнату и оккупировали чью-то кровать. Трахать Ирку было всё равно что использовать резиновую куклу или мастурбатор общего пользования. Они никогда не встречались и даже не сосались, выделяя друг другу с десяток минут по острой нужде. Обычно они уезжали к Антону — привлекать внимание к сексу с Иркой не хотелось. Сегодня почему-то желание было противоположным, и на очередном жёстком толчке её вскрик удачно перекрывал чересчур громкий мужской смех из соседней комнаты. Кончить так и не получилось. Пока Ирка довольно поправляла потёкшую тушь у зеркала, Антон додрачивал прямо в туалете, где не было слышно ни звуков кальяна, ни смеха. Вернувшись, они не поймали ни одного взгляда. Практически ни одного. Арсений, сидевший ближе всего ко входу, сощуренными глазами проводил покачивающиеся бёдра. Окно, открытое нараспашку, гудело усилившимся ветром. Сев рядом с Арсом, Антон понял, что того потряхивает. Он всегда был мерзлявым. Стащив с себя любимое лиловое худи, Антон накинул его на застывшие плечи и, ухмыльнувшись, прошептал: — А говоришь, в общаге нормально не потрахаешься. …Впервые в жизни он столкнулся с эффектом обратной перемотки. Вначале догнало ощущение сильного поставленного удара, обжёгшего скулу и отозвавшегося звоном где-то в опустевшей черепушке. Потом память услужливо подкинула секундой ранее вспыхнувшие странной злостью блестящие глаза. По крайней мере, охреневший мозг считал это за злость. В комнате будто кто-то нажал на кнопку выключения звука, или удар волной дошёл до барабанных перепонок — Антон так и не понял. Сидел на полу, чувствуя задницей трубку от кальяна, на которую его отбросило, и пялился на белое лицо напротив. Хотелось забыть всё в силу алкогольного угара, но бутылка пива, выпитая до перепиха с Иркой, уже давно улетучилась, поэтому память прекрасно наматывала на свою плёнку метнувшегося к ним Серёжу, зачем-то схватившего Арса за покрасневший кулак. Зачем? Тот ведь уже отправил Антона до конечной станции. Дальше только покатая дорожка в деревню Пиздецово Охуевшего района. Кто-то, кажется, Ира, приложил к месту удара пакет с подтаявшим льдом, а задравшаяся на загоревшем животике майка перекрывала, будто специально, обзор на входную дверь. Там мелькнуло лиловое пятно, догоняемое отборным Серёжиным матом. Вдруг резко включили громкость: одни собирали с прожжённого ковра разлетевшиеся угли, другие помогали поднять Антона, третьи грубо спрашивали у него же, какого хуя. В последнюю группу входили Дима и Серёжа. Ответить им было нечего: Антон сам ничего не понял. Надираться в слюни не хотелось совершенно. Хотелось только встать, подняться на пару этажей выше, в знакомую комнату, и вытрясти причину. Сердце говорило «погнали», мозг убеждал подождать. В кои-то веки послушав свои извилины, Антон добрался до дома под клятвенные обещания отзвониться по прибытии, почесал усатую морду Сухарика и, отписавшись в общий чат, отключился. Утром подушка была почему-то мокрая, а чат с Арсением — заблокированным. В общежитии его не пустили дальше коменданта. Всегда пускали, а тут — нет. Вчера, мол, доложили о драке. Велено не пускать никого, кроме жильцов. В универе вместо голубых глаз Антона встретили прозрачные Сашины. — Брат, не лезу — не моё дело, но Сенька вроде как попросил тебя к нему не подпускать. Не обессудь, не могу отказать моему сапфирчику. Тошнило то ли от вчерашнего удара, то ли от блевотных эпитетов Саши, то ли от всей ситуации в целом. Проснулась, наконец, молчавшая гордость, тут же велевшая самому ждать каких-то ответов. Это не Антон, вообще-то, врезал лучшему другу просто так.

***

Они не разговаривали неделю. Чужая спина казалась всё тоньше, плечи — хрупкими, по которым хотелось привычно провести ладонью и укрыть толстовской. Даже через четыре ряда Антон видел бегущие за шиворот футболки мурашки. Или это были галлюцинации. Он пил пятый день, и такой вариант уже не казался безумным. В универ Антон приезжал только из-за Димы, который жил в соседнем доме и каждое утро долбил в дверь. Один раз Антон заблевал коврик и немного — Димины ботинки. Казалось бы, после этого дружба должна была закончиться, но Дима молча помог вытереть пол и одеться. На редких общих парах садился рядом, шипел, что они ебантяи, просил поговорить. Антон только кутался в толстое чёрное худи и молчал. На четвёртый день с утра вместо Димы пришёл Серёжа. Дождался, пока Антон оденется, и уже на пороге протянул помятый листок. — Арс передал. Просил прочитать и прийти к нему. С комендой договорился, не волнуйся. Серёжа говорил спокойно, расслабленно, в отличие от предыдущих четырёх дней. Даже улыбался, ждал, когда непонятная история лучших друзей уляжется, и всё вернётся на круги своя. Антон вышел во двор, молча зажёг сигарету и клочок свёрнутой бумаги. Улыбка Серёжи сгорала вместе с непрочитанной запиской. Таких листочков было ещё три, один из которых торчал прямо из входной двери. То есть, дорогу к его дому не забыли, даже нашли ключи, но вот лично подойти — слишком гордые. От этих мыслей Антон лишь сильнее разозлился: они каждый день виделись на парах, и ни разу хрупкая спина не сменилась на родное лицо. Лишь в пол-оборота, чтобы провести приплюснутым носом в сантиметрах от Сашиной щеки. Жанна Эдуардовна что-то взволнованно говорила, кажется, про нахождение на улице в тёмное время суток. Антону было глубоко похуй, у него сейчас всегда ночь.

***

Они не разговаривали десять дней. В понедельник Арсений просто не появился на парах. Как-то так повелось, что универ они прогуливали вместе. Ну, как прогуливали. В такой формулировке им не позволяла совесть Арсений, но если кто-то заболевал — у второго автоматически появлялся выходной. Шаст прогуливал раза четыре за все годы, Арсений — ни разу. Не потому что у Антона было такое хорошее здоровье, просто… Просто. Он не какой-то типичный мужик, который находится при смерти уже при температуре 37. Просто за жертвенный поход больным на пары его вознаграждали вкусным совместным ужином под фильм и долгими ночными разговорами, а также мягким массажем головы, потому что «Кто у нас тут больной? На голову, Шаст, на голову». И вот Арсения нет на парах. Растерянность, быстро сменившая злую гордость, била по ляжкам, направляла в сторону выхода, потому что а что ему тут делать без Арса? Ему наверняка плохо. Нужно купить лекарств, зайти за дорогущим кофе, чтобы побаловать, закутать в три одеяла и не отпу… Саши не было тоже. Злость вернулась в тройном объёме. Отвернувшись к окну, Антон пустым взглядом наблюдал за стекающими по стеклу каплями. В носу неприятно щипало, отдавая в уголки глаз. Долбаные осенние вирусы. — Если вдруг тебе не похуй, а мне кажется, что нет, то Арсений Сергеич отчалил к бабушке. Та то ли при смерти, то ли в больнице, я так и не понял, — раздался над ухом голос Серёжи. — Написал утром, что срочно уматывает. — А вы не виделись утром, что ли? — бесцветным голосом спросил Антон, не отрывая взгляда от окна. — Нет, я у Машки ночевал. Прикинь, её вчера кто-то от остановки пас. Высокий, тощий. Она подумала, что нарик, испугалась до истерики. Напоил её успокоительным, попросила поторчать ночью рядом. И сразу, без пауз: — Вам бы поговорить, Шаст. Какая-то хуйня случилась на ровном месте, я вообще ничего не понял. Выиграла правая капля, обогнав две других. Антон болел за среднюю. — Я тоже, — тихо прошептал он. — Я тоже нихрена не понял.

***

Они не разговаривали двадцать восемь дней. Арсений не выходил на связь. Телефон недоступен, социальные сети равнодушно сообщали, что тот был онлайн больше двух недель назад. Серёжа хмурился, убеждал, что бабушка живёт в глухой деревне, куда не дозвониться. Нет, Шаст, не помню я адрес, это ты лучше всех Арса знаешь, вот и вспоминай. Серёже было не до друзей и даже не до университета — неделю назад пропала Маша. Уехала к родителям на несколько дней, но те дочь так и не дождались. Серёжа вместе с подругами Маши расклеивал листовки о пропаже по всему университету и ближайшим улицам. Антон помогал.

***

Они не разговаривали сорок дней. Внезапно выпавший в ночь снег казался пеплом на могиле, оседал в лёгких сигаретным дымом, пока Антон приклеивал к трём фотографиям в красной рамке четвёртую. Взгляд сам соскальзывал с блестящих глаз на растянутые в улыбке полные губы. Ира пропала три дня назад. Через сутки после того, как ввели комендантский час, запретив выходить на улицу по одному и в темноте. Обстановка походила на очень дерьмовый детективный сериал: по улицам мотались патрули, в университете то и дело кого-то опрашивали, осматривали личные машины преподавателей и некоторых студентов. В общежитии то и дело проверяли комнаты. Осунувшийся Серёжа перебрался к Диме с Катей, а на предложение Антона ответил лишь: — Мне и так херово, Шаст, а вдвоём с тобой мы точно с ума сойдём. Антон не обижался. На правду не обижаются. Вместе с Антоном к доске для важной информации подошла Олеся — девчушка со второго курса бакалавров. Он знал её заочно, но в красных заплаканных глазах читалась ответная боль. Трясущимися пальчиками она прикрепила фотографию взъерошенного парнишки. — Я так надеюсь, что они найдутся, — прошептала Олеся, всхлипнув. Максим, Оля, Маша, Ира и… Саша. Антон не сразу понял, что ненавистное лицо перестало мелькать на парах. Первыми забили тревогу ребята из театральной студии, когда Саша не вышел на несколько репетиций. Пытались выведать у родителей, но случился кинематографичный момент — Саша вырос в детском доме. Теперь его прозрачные глаза из-под тяжёлых век следили за всеми с фотографий на каждом столбе в ближайших районах. Придя домой, Антон почти раздавил тяжёлыми ботинками валяющуюся бутылку. На удивление, не пива или чего покрепче, а обычной минералки. Сухарик скрипуче мяукнул откуда-то из спальни, ленясь выходить навстречу. Понятное дело — разодрал пакет с мусором, наигрался с выкатившейся бутылкой и устал. Усатый комок рефлексов. Выученный наизусть номер вновь монотонно заявил, что абонент вертел на хую ваше желание поговорить, и вообще, у него ретрит, отстаньте. Утонув в пучине общественного страха, Антон ходил в деканат, где ему сказали: да, заявление на отпуск по уходу лежит, не баламутьте воду, молодой человек.

***

Когда к нему подошли полицейские, Антон не удивился. Казалось, был давно готов. Пустым взглядом смотрел на Витю, Димкиного знакомого, который по-дружески, с матерками, хаял руководство университета. Мол, как так — заявление передали через третье лицо, и никто ничего не заподозрил. Как так — человек не выходит на связь почти полтора месяца, ну какая бабушка, Антох, у него ж не было никого, кроме матери. Ещё и телефон её в деканате неправильно записали, потому и дозвониться не могли. Мать сама дозвонилась, когда панику подняла. Говорит, редко созванивались, не придала значения, а тут уже трижды на телефон не ответил. Прикинь, говорит, трижды. За полтора месяца. Во родители. К вам, говорит, друзьям, тоже вопросы есть, но и без них себя сожрёте заживо от чувства вины. Серёжа вон уже, говорит, начал, рыдал при опросе, не жрал ничего. Антон тоже не жрал уже третий день, потому что навязчивые мысли преследовали даже во сне, а от этих снов при пробуждении тянуло блевать. Сейчас тошнило тоже, губы еле разомкнулись, чтобы сказать: да, конечно, есть фотография, распечатаю и приклею, и всё, что знаю, тоже расскажу. Только найдите мне моего Арсения. Умоляю.

***

На учёбу был положен огромный толстый хер. Почти каждый день Антон выходил с добровольцами, среди которых мелькали знакомые лица других студентов и преподавателей, на поиски. Леса, посадки, грязные обоссанные подвалы — работы было много. Первое время его не брали на ночные вылазки, но когда Антон пригрозил, что пойдёт один, договорились хотя бы не каждый день. Ему всё же нужно было хоть немного спать. Серёжа мотался между квартирой Димы и квартирой Антона, как неупокоенный призрак. У них было одно чувство вины на двоих, которое они жрали половниками на завтрак, обед и ужин. Порой Антону казалось, что если бы не Сухарик, он давно бы откинулся. Потому что надежды найти Арса живым практически не было. После разговора с Витей Антону казалось, что он не знал Арсения вообще. Он не помнил про бабушку, которой не было, одинокую мать, живущую на другом конце страны, не знал, с кем тот общался помимо компании, имел ли где-то недвижимость. Казалось, Антон знал про Арса всё: долгими совместными вечерами, обожравшись пиццей, они закидывали друг на друга конечности и болтали, болтали, болтали. Однако следователю ни к чему была информация о том, какой суп любит Арсений, какой у того шрам на левом бедре, сколько парней было в его постели, какие бывают у звонкого смеха оттенки. В те редкие часы, когда поисковая группа расходилась по домам, а затхлый сон ещё не подобрался, Антон лежал на диване и скулил. Рыдания перемежались с настоящим животным воем, покрасневший нос тонул в чёрной помятой футболке. В шкафу была выделена целая полка под одежду Арса, в основном — футболки и несколько трусов с носками. Домашние шорты тот брал у Антона, как и толстовки с куртками. Как-то так повелось. Антон вновь бухал. Не каждый день, иначе пьяным его бы не пускали на поиски. Но алкогольное марево помогало выгнать из головы блестящий нежностью взгляд, аккуратные касания, неуместные, но такие нужные и долгожданные всегда объятия. Он скучал. Это было самым малым определением того, что творилось внутри. Острая тоска с безнадёжностью ломались о больную любовь, до которой так поздно дошло глупое сознание. Антон надеялся, что не поздно. Ему просто нужен был его Арсений.

***

Про дачу сказал Серёжа. После очередной лекции Васи (трудно обращаться официально к человеку, с которым всего год назад задорно пил вискарь, а теперь находишься по разные стороны кафедры) он вдруг вздрогнул и громко проматерился. Вася сделал замечание, но как-то совсем мягко, скорее, для вида. Серёжа же еле дождался окончания пары, после чего сразу в аудитории принялся звонить. Как оказалось, Вите. — Я только сейчас вспомнил: Арс рассказывал, что у Саши дача есть. Я так и думал, что не пробивалась, она не на него оформлена, вроде как. Да не ругайся, у меня с памятью проблемы. Сейчас про маньяков и их дачи говорили, вот всплыло. Саша с Арсом туда вместе гоняли. Ты же просил говорить, если что новое вспомню, так что вот. Может, там какую инфу по Саше найдём, а от него… Про Арса. Да, Антон тоже об этом подумал. Витя ехать запретил. Сказал, нечего мельтешить, учитесь. Серёжа молча завёл машину и поехал по адресу, найденному где-то в глубинах переписки с Арсением. Витя ждал их у въезда, неторопливо туша сигарету. Назвал идиотами и махнул рукой. Дачу помогли найти соседи. Крепкий дедок сетовал, что дом уже пару месяцев как заброшенный стоит, а такой хороший мальчик за ним присматривал. Высокий, худенький.

***

Они не разговаривали одну тысячу триста сорок восемь часов. Именно через столько поймали Сашу. Он что-то остервенело закапывал на заднем дворе своего дома. Глубокой ночью. Весь перепачканный липкой кровью, смешанной с землёй. Не знал, что за домом установили слежку. Просто, на всякий случай, как сказал Витя. Считай, чуйка. Ну, и не проворонить потеряшку, если вдруг из леса выползет в изнеможении. Саша хохотал, как сумасшедший, отросшими ногтями раздирал держащие его руки. Кричал: — Это мой клад! Мои драгоценности! Смотрел в перекошенное от ужаса лицо Антона и шептал: — Я твои хризолиты сразу заприметил, но сапфирчик манил сильнее. — Ёбанный ювелир, — кряхтел Витя, заталкивая орущего Сашу в наручники. Рядом раскапывали свежую яму. Рука в перчатках вытянула на яркий свет фонаря окровавленное лиловое худи. Антон не помнил, как врезал по маньячному лицу. Серёжа сказал: трижды. Четвёртый Витя уже не разрешил, мол, будут вопросы. Обещал, что всё узнают. Выбьют. Рядом с разрытой ямой нашёлся засыпанный вход в нечто, напоминающее погреб или подвал, только вне дома. Большое пространство с несколькими кроватями, гудящим холодильником и ведром вместо туалета. Так его описывал парень, по очереди вытаскивающий оттуда еле живых Максима, Олю, Машу и Иру. На отчаянный взгляд Витя лишь покачал головой.

***

Ему прописали какие-то таблетки. Из-за них нельзя было пить, но всё время клонило в сон. Обязательными стали походы к психотерапевту, коим оказался Вася. Он объяснял, как важно проработать этот страшный опыт, оставшийся позади. Антону же казались эти слова насмешкой, ведь ничего не ушло. Арса ему всё так же не вернули. Они не разговаривали уже целую вечность.

***

Каждый шаг по снегу отзывался скрипом, будто его собственные кости кто-то перемалывает в огромной ступе. Домой приходилось тащиться только ради Сухарика, а очередная встреча с Васей выжала до последней капли. Подъём на этаж казался долгим, каждая ступенька — пытка и испытание. С каждым днём, с каждым разговором становилось только хуже. Ключи никак не хотели выбираться из кармана. Зацепившись за нитку, они похоронным маршем звенели на всю лестничную клетку, и почему-то эта заминка едва не довела Антона до крика. Рывком открыв дверь, он тут же с грохотом отпустил её, уперевшись лбом в прохладный металл. Сердце осыпалось сигаретным пеплом, глаза жгло от боли и уже надоевших слёз. Пальцы скребли вздымающуюся грудь, исторгающую наружу скулёж. Арс, вернись, пожалуйста. Пожалуйста. Рука соскользнула на дрогнувшую ручку. Под порывом сильного ветра из открытых окон дёрнулась дверь. Антон застыл. Он не открывал окна. И дверь, что так легко впустила его незакрытым замком, точно запирал. А ключи вон, всё висят, застрявшие, на нитке у кармана. — Антон… Звук чужого голоса врезался мощным ударом в лопатки так, что грудь упёрлась в металл двери. Резко развернувшись, Антон безумным взглядом уставился на стоящего перед ним… Арсения. Тот, будто не было этих месяцев, смотрел с каким-то наигранным вызовом. — Я посчитал нужным вломиться к тебе, раз ты игнорировал мои послания. Ну и срач тут, ты что, вообще не убирался с лета? Воняло жутко, там на некоторых тарелках в раковине уже плесень появилась. Я их выкинул, уж прости. И это не единственное, за что я прошу прощения. Кажется, он увидел, как Антон открывает рот, и узловатый палец резко взлетел вверх, ткнув куда-то в сторону остановившегося сердца. — Нет, стой, сейчас я говорю. Мне эти несколько месяцев нужны были, чтобы разобраться. Я тогда был неправ, что врезал. Прости меня. Мне показалось, ты издевался надо мной, ещё и Ира так орала, что я… Мне так стыдно было, почти сразу пожалел. А потом испугался, что потерял тебя и дружбу нашу. Подойти боялся до усрачки, представляешь? Говорил себе: это же Антон, твой Антон. И всё равно… Так хотел сказать, что… Антон, ты чего плачешь? — Арс. Имя хрипом слетело с пересохших губ. В голове билось одно слово: живой, живой, живой. — Арс, — вторая попытка, — включи телефон. Он уверен, что тот его не включал. Вдруг сейчас ударило осознанием, что Антон Арсения знал лучше всех на всём свете. Каждую чёрточку, каждое движение груди, каждый удар живого сердца. Арсений, всё ещё испуганно следя за бегущими по чужим щекам слезами, достал из заднего кармана джинс знакомый телефон. Несколько раз попытавшись включить, выругался. — Я же его не включал всё это время, не было смысла. Там даже сеть не ловила… И, оборачиваясь, пошёл в спальню, привычным движений выуживая из-за изголовья кровати белый шнур. Антон, как во сне, медленно шёл следом. Внимательно следя за каждым плавным движением рук, нахмуренной складочкой между бровей, отросшей щетиной вокруг плотно сжатых губ. Спустя несколько минут телефон зажегся приветственным экраном, а ещё через две — едва не взорвался от наплыва уведомлений. Арсений на секунду отпрянул, растерянно бегая глазами по всплывающим строчкам. Внезапно раздался сигнал звонка. — Мам, привет! Я только вернулся от… Мам, ты чего? Я… Я живой, мам, всё хорошо… Был у баб Нюры, помнишь, ухаживал за ней, когда сиделка не могла? Я же говорил тебе, мам. Тихо, тихо… Я Сашу просил передать всем, видимо… Какой маньяк? Антон слушал чужие всхлипы и не отводил взгляда от широко распахнутых голубых глаз. Те с каждым словом наполнялись страхом и осознанием, пока не пролились ответными слезами. Арсений что-то говорил маме, расспрашивал, клялся приехать, а сам бегал взглядом по лицу Антона. Тот тихо опустился на пол у стены, закрыв лицо ладонями, и плакал. От облегчения, радости и накопившейся потребности увидеть. Увидел. Едва Арсений клал трубку, как та вновь начинала звонить. Друзья, полиция, знакомые и незнакомые. Кто кричал, кто плакал, кто матерился. Арсений лишь кивал, отвечал одними и теми же фразами, обещал прийти: в гости, в участок, на пары, куда угодно. Антон лишь сидел, окончательно обессилев, и смотрел, смотрел, смотрел. Звонки стихли часам к четырём утра. Арсений отложил, наконец, наверняка горячий телефон и замер на краю кровати, где сидел всё это время. Покрасневшие глаза смотрели как-то потерянно, отчаянно. Он явно не ждал всей этой информации. — Я даже не думал… — прошептал Арсений. — Антон, я клянусь, что не знал. Мы даже… Мы только за ручки держались, я не хотел с ним… ничего. И когда от баб Нюры письмо пришло, пришлось сорваться быстро и уехать. Отдал через Сашу заявление на отпуск и попросил вам всем передать. А он, выходит… От потерянности и ужаса на дорогом лице сжалось едва успевшее вновь забиться сердце. — Арс, иди ко мне сюда. Тот, словно ждал разрешения, сполз на пол и, всхлипывая, упал в раскрытые объятия. Обхватил торс дрожащими ногами, уткнулся вновь мокрым носом куда-то в шею и, наконец, отпустил себя. Антон бездумно водил руками по трясущейся спине, перебирал отросшие волны волос, шептал успокаивающие слова и дышал в одном ритме.

***

Они не уснули. Стоило немного успокоиться, как вновь посыпались звонки, и Арсений вынужден был бежать в участок. Он даже не удивился, когда Антон отправился одеваться вслед за ним. Весь день они вместе ходили то на допрос, то в университет, то на почту (нужно было отправить письмо бабе Нюре). Стоя у почтамта, Антона вдруг пронзила мысль: — Арс, а почему ты ни разу не написал хотя бы письмо? Тот поднял красные от недосыпа глаза. — Я писал. Трижды. На Сашино имя… Побоялся, что ты тоже не прочитаешь. Просил его передать письма вместе с худи, которое ты тогда мне отдал. Теперь понимаю, что ничего он тебе не передавал… Измождённое лицо вновь перекосило от отвращения, и Антон успокаивающе коснулся чужой руки. Они не отходили друг от друга весь день. Даже когда на Арса накинулись Дима и Серёжа, тот продолжал стоять, одним плечом вжимаясь в руку Антона. В кафешке, где четвёрка собралась на ранний ужин (или поздний обед), Арсений сам сел на диванчик, потянув к себе. Правый бок больше не мёрз. Антон проснулся от лёгкого прикосновения. Чьи-то слегка дрожащие пальцы водили по лицу, невесомо касаясь то бровей, то носа, то линии челюсти. Стоило ладони лечь на щёку, как Антон развернулся, прижавшись к тёплой коже и придавив чужую руку. Глаза было почему-то страшно открывать. Они уснули сразу, как пришли домой. Пока Антон смывал с себя весь сегодняшний день, Арсений покормил Сухарика, разогрел им двоим картошку с котлетой из доставки и, мазнув по мокрому от душа плечу, сам нырнул мыться. К моменту, как он вернулся, Антон уснул. Он был уверен, что Арсений ляжет на диване, где периодически спал все годы до этого. Однако сейчас тот лежал рядом, водя носом по линии роста волос. Это казалось чем-то очень правильным. — Я весь день думал, каково тебе было эти месяцы, — прошептал откуда-то сверху Арсений. — Попытался представить себя на твоём месте и чуть не сдох. Я бы без тебя не смог, Антон. Нос замер на дрожащих ресницах. Глаза всё ещё отказывались открываться. — Я тоже не смог бы, Арс, — еле слышно прохрипел в ответ. — С момента, когда тебя не обнаружили в том подполе, я не откинулся только потому, что рядом всегда был кто-то. Гонял из часа в час, как выбрасывал и жёг твои записки, думал: вдруг там был призыв о помощи? Я не… Прости меня, пожалуйста. — Я тогда так разозлился, Антон. — Шёпот стал быстрее, в голосе зазвенело напряжение. — Не на тебя, а на себя. Что столько лет не мог высунуть из задницы язык и просто сказать: Антон, я очень тебя люблю. Ревновал, тосковал, пытался отвлечься, но без толку. И то, как ты с Ирой… Я никогда ещё не был свидетелем… такого. Мне казалось, ты всё знаешь и издеваешься. Она стонала, а я пытался не зарыдать прямо там. Потом уже понял, что ты же, ну… Правда не рассматривал меня с точки зрения парня. И всё, что делал, делал искренне, а не с целью уничтожить изнутри. Я и с Сашей не хотел трахаться. Думал напроситься к тебе, устроить тут романтик. Плюнул: если пошлёшь и ударишь, я хотя бы попробую. А если ответишь… Первое касание прилетело чуть ниже рта, и Арсений мгновенно замолчал. Не открывая глаз, Антон мазнул языком по гладкой после бритья коже и зубами прихватил нижнюю губу. Лица коснулось жаркое дыхание. — Я бы никогда тебя не ударил, — невесомо выдохнул Антон, ведя губами по шероховатой коже. — Оставлю рукоприкладство тебе. И прервал поток извинений глубоким поцелуем. Глаза, наконец, распахнулись, чтобы на мгновение столкнуться с ошалелым взглядом. Желтоватый свет ночника плясал огненными бликами по голубой радужке, разжигая что-то внутри. Чуть наклонив голову, Антон углубил поцелуй, ловя губами сорвавшийся стон и прижимая к себе горячее тело. Чужие пальцы с силой вцепились в кудряшки, выбивая из груди шипение, и тут же ослабили хватку. Арсений гладил, массировал кожу головы, притягивал к себе ближе, пока Антон полностью не накрыл его собой. Грудь под ним ходила ходуном, и пришлось перейти губами на чувствительную кожу шеи, давая возможность обоим перевести дыхание. Зубы несильно прихватили кадык, сглаживая боль поцелуем. Антон спускался всё ниже, к голой груди, проходясь языком по твёрдым соскам и дрожащему животу. Арсений тяжело дышал, бездумно подаваясь тазом навстречу. Дрожащие бёдра, обтянутые пижамными шортами, давили на бока, и Антон обхватил тонкие щиколотки, забрасывая себе на плечи. Мазнув губами по блядской дорожке, он накрыл ртом стоящий член прямо через мягкую ткань. Сверху раздался громкий стон и срывающийся голос: — Сними, Шаст, сними! Руки соскальзывали от волнения, и Антон без зазрения совести обтёр их о чужие штаны. Ну, как чужие. Штаны были его, просто кто-то похозяйничал в шкафу. Эта мысль мелькнула быстрой вспышкой в сознании, пока он стягивал с накаченных бёдер ненужную ткань. Член упруго прижался к вздрагивающему животу. Отбросив в сторону штаны, Антон уткнулся носом в сгиб бедра и жадно вдохнул. Широко лизнул кожу на лобке, прошёлся от основания члена к головке и застыл на ней, жарко дыша. — Арс, я, блять, не умею ничего, но очень хочу. Направь меня, — срывающимся голосом промычал Антон и вновь лизнул горячую кожу. Арсений, крупно вздрогнув, снял с плеч ноги. Перевернулся на бок, мягко подтолкнув к себе ближе Антон. Нырнул за резинку трусов, губами врезаясь в распахнувшийся от стона рот. Несколько раз проведя кулаком по мокрому от смазки члену, Арсений прошептал: — Ложись, я покажу. От первого лёгкого прикосновения у Антона отлетела крыша. Само понимание, кто именно отсасывал ему, подводило к оргазму быстрее дрочки. Арсений легко скользил губами, пряча зубы, проталкивал в расслабленное горло крупную головку, мыча то ли для острых ощущений, то ли от собственного удовольствия. Чувствуя дрожь в ногах и поднимающуюся волну оргазма, Антон мягко потянул к себе за влажные от пота волосы и впился глубоким поцелуем, вновь подминая Арса под себя. — Моя очередь, — нежно пробормотал, на контрасте оставляя засос на дрожащем животе. Солоноватый вкус лёг на язык вместе с пульсирующей головкой. Антон, не пытаясь показывать чудеса горлового минета и его неэстетичные последствия, легко прошёлся языком по щёлке, втянул щёки и замычал, повторяя вибрацию. Арсений над ним низко простонал, вновь вцепляясь пальцами в кудри и насаживая глубже. Прикрыв глаза, Антон расслабил затекающую челюсть и позволил несколько минут неторопливо трахать себя в рот. Стоны сверху постепенно превращались в короткие вскрики, бёдра под руками дрожали всё сильнее, пока Арс срывающимся голосом не проговорил: — Если… не хочешь… в рот… отодвинься! Последнее слово он крикнул, стоило Антону глубже протолкнуть пульсирующий член. В горло ударила тёплая струя, и он с хлюпающим звуком несколько раз втянул щёки, добивая оргазм скулящего Арса. Когда стимуляция стала неприятной, тот мягко обхватил болящую челюсть и выскользнул, пальцем стирая вытекшие белёсые капли. — Иди ко мне, — прошептал Арсений и подтянул наверх разнеженное тело, мягко касаясь губ своими. Собственным членом можно было забивать гвозди, и Антон, стянув окончательно с ног трусы, принялся надрачивать у самой головки, однако его руку быстро остановили горячие пальцы. — Подожди немного, ты мне ещё пригодишься. Лисья улыбка мелькнула на румяном лице, и Арсений, оставив лёгкий поцелуй на щеке, сполз с кровати. Следя за подтянутой задницей, кружащей по его комнате, Антон тихо застонал и пережал член у основания. Невозможный. Арсений недолго порылся в сумке, приехавшей, видимо, вместе с ним и так и не отвезённой в общежитие. Развернувшись, он покрутил в руках небольшой флакон. — Арс, у меня есть смазка, — всё ещё хрипя, хмыкнул Антон. — Не по слюням же я дрочу. Горячее тело опустилось сверху, прижав бедрами к кровати. Раскрасневшиеся губы коснулись уха: — Уверен, у тебя нет смазки для анального секса. Язык мгновенно прирос к нёбу, а руки сжали упругие половинки, проехавшиеся по стоящему члену. Не выдержав, Антон вскинул бёдра, мазнув влажной головкой по покрытой родинками коже. Он успел рассмотреть. — Чш-ш, выдохни немного, ковбой, — усмехнулся Арсений. — Помоги мне, и вместе пойдём на новый забег. Он открыл крышку и выдавил густую каплю на протянутые Антоном пальцы. Шелковистая структура обволакивала кожу. Арсений отбросил в сторону флакон и, прогнувшись, коснулся груди Антона поцелуем. Подтянувшись, прикусил его губу, заводя пальцы между ягодиц. Аккуратно коснувшись колечка мышц, Антон провёл по ним, слегка надавливая, ловя губами рваное дыхание. Недолго покружив, погрузил один палец и принялся легонько растягивать под одобрительное мычание. В подобном трансе прошло неизвестно сколько времени. За окном всё так же царила ночь, разбавляя глубину темноты белыми всполохами снежинок. Ласковый свет ночника скользил по мокрым телам, танцующим какой-то свой танец. Арсений выгибался, насаживаясь на три пальца, тёрся вставшим членом о живот Антона, и шептал: — Я люблю тебя… Люблю… Выпрямившись, он потянул на себя обе руки, прижавшись губами к костяшкам, и опустил себе на талию. Антон сжал влажную кожу, с каким-то непонятным отчаянием следя за тем, как плавно его член направляют, как горячее тело медленно опускается вниз, задерживаясь, чтобы привыкнуть. Арсений — дрожащий, заведённый, не контролирующий своё тело и язык. Шепчет: большой мальчик. Шепчет: хорошо. Шепчет: трахни. Смущающе, до алых ушей, но от того срывая башню. Танцует на бёдрах, вырисовывает какие-то сумасшедшие фигуры, стонет так, что невозможно не стонать в ответ. Опирается на живот, подмахивает тазом, то опускаясь на всю длину, то проезжаясь по головке, потираясь, как мартовская кошка. Уставший, валится на вздымающуюся грудь и шепчет: — Давай, Антон, я весь твой. Ещё мгновение, и Арсений уже упирается носом в ладони, стонет от резкого толчка. Антон тянет на себя, сжимает ягодицы до красных отметин, слушая довольное «да». Хочется накрыть собой от этого мира, никуда не отпускать, оставить только себе. — Ты мой, — шёпотом в шею, зубами прихватив загривок. — Мой, мой, мой… С каждым словом всё сильнее вбиваясь в разнеженное тело. — Антон! Не крик, не призыв о помощи, а мольба. Антон обхватывает одной рукой корпус, другой ныряя к возбуждённому донельзя члену. Несколько глубоких толчков, несколько быстрых движений на бордовой головке, и Арсений вздрагивает, на выдохе выстанывая его имя и пачкая спермой сбитое в ком одеяло. Едва успев выскользнуть, Антон кончает следом, со странным удовлетворением смотря, как стекают по дрожащим бокам белые капли. Арсений лежит рядом. Отмывшийся, разнеженный, залюбленный. Водит носом по плечу, улыбаясь чему-то своему. — Чё ты лыбишься? — не выдержав, спрашивает Антон. Ему выдержки хватило в сексе. — Просто счастлив, — хихикает Арс. — Я на тебя столько лет дрочу. Рад, что не зря. — Романтик ты, Арс. Я тоже люблю тебя.

***

Они не разговаривали семь часов. Шесть с половиной из них оба спали, вжавшись друг в друга, и полчаса мычали и стонали, пока Арсений будил охреневшего Антона утренним минетом. Потом довольно улыбался, сказав, что теперь они сравняли оргазменный счёт. Дима при встрече сказал, что они козлы, а Серёжа молча протянул Арсу шарф. Вместе они навестили ребят, вытащенных из подпола, посетили несколько пар и вновь вернулись домой. Вместе.