Rumored to Be His (Его, если верить слухам)

В доме родителей Мины было спокойно, как на похоронах. Не тихо. Не пусто. Но такая тишина, которая давит на грудь, как горе. Ее отец стоял в гостиной, засунув руки в карманы, и смотрел в окно, словно мог поймать само время, бегущее по дороге. Он не повернулся, когда открылась дверь. Он молчал. Ее мать пыталась. Она вежливо поприветствовала Мерта — голос ровный, но глаза сырые. Опухшие, слезящиеся от усталости. Она явно плакала уже несколько часов. А Мерт? Ему хотелось уменьшиться. Не потому, что ему было стыдно за любовь к Мине — никогда, — а потому, что он позволил этой истории перерасти в нечто такое, от чего у всех пошла кровь. Они были так осторожны, так нежны, и все равно мир разорвал их на части. Госпожа Демирташ кивнула и жестом указала в сторону коридора. — Вы можете войти. Он шел, как человек на собственную казнь. В ее комнате было тускло, шторы задернуты. Несколько лучей света пробивались сквозь них, отбрасывая длинные полосы на бледный пол. Ее младшая сестра сидела на краю кровати, застыв и оберегая ее. Мина была наполовину зарыта под одеялом. Глаза красные. Лицо опухло. Она выглядела маленькой, но напряженной. Как только она увидела его, ее тело резко дернулось вверх. — Мерт… Сестра встала и бесшумно выскользнула, закрыв за собой дверь. И тут на него набросилась Мина. Она обхватила его за шею, словно тонула без воздуха. Ее пальцы впились в его спину, и она уткнулась лицом в его ключицу, не сдерживая рыданий. Рыдание не нарастало, а вырывалось наружу. Мерт обнял ее. Крепче, чем он когда-либо держал кого-либо. Он не пытался утихомирить ее. Он не просил ее быть сильной. Он просто позволил ей выплакаться в его руках и снова и снова шептал ее имя, словно мог удержать ее душу от раскола. Он медленно, осторожно опустил ее на кровать и снова накрыл одеялом. Затем он лег рядом с ней — полностью одетый, не снимая обуви, — и позволил ей обхватить себя руками, словно она никогда не отпускала его. — Мне так стыдно, — прошептала она ему в шею. — Не за нас. За них. За все. За то, что я недостаточно… — Нет, — прошептал он, зачесывая ее волосы назад. — Нет. Не говори так. — Они смотрят на меня так, будто я сама себя погубила… — Ты не сделала ничего плохого. — Мне кажется, что это моя вина. За то, что слишком сильно тебя любила. У Мерта перехватило горло. Он поцеловал ее в лоб. — Ты не виновата. Ни в чем из этого. Агентство — это шумиха. Все, что сейчас имеет значение, — это университет. Мы все исправим. Она кивнула, но слабо. Он чувствовал это. Она распадалась на части. А он приехал сюда с определенной целью. Но теперь, когда она была здесь, в его объятиях, такая маленькая, такая живая, он не знал, как сказать то, что ему нужно было сказать. Он уставился в потолок, напряженно моргая и сглатывая боль, как лезвие. Он прошептал слова любви в ее волосы. Зарылся в ее шею. В ее пальцы. В ее ребра. Но он так и не сказал этого. И когда он наконец сказал — когда начал объяснять, что, возможно, остался один путь, — ее тело напряглось. Она медленно села, одеяло упало, мокрая от слез рубашка прилипла к рукам. — Нет. — Мина… — Нет! Он попытался потянуться к ней. Она отпихнула его руку. — Ты мне обещал, — огрызнулась она, повышая голос. — Мы обещали, что пройдем через все вместе. Что мы не сломаемся. Что ничто не сможет встать между нами… — Я говорил серьезно. — Тогда зачем ты это делаешь?! — Потому что это топит тебя, — сказал он, и голос его треснул. — С каждым днем, проведенным со мной, ты теряешь все больше своего будущего. — Мне все равно! — Мне не все равно! Это что-то сломало. Она ударила его в грудь — не сильно, но в панике, в горе, в предательстве. Ее кулаки упирались в его рубашку. Ее рыдания нарастали. — Ты трус, — задыхалась она. — Ты такой же, как все они. Ты не веришь в нас. Ты сказал, что мы переживем это. — Я все еще верю в это. — Лжец! Он схватил ее за запястья. Нежно. Так нежно. И держал их. — Я готов умереть за тебя, — сказал он. — Но это… это я живу ради тебя. Отпускаю тебя сейчас, чтобы однажды ты смогла оглянуться назад и не возненавидеть меня за то, что я сделал с тобой. Она смотрела на него — тушь потекла, губы дрожали. А потом она поцеловала его. Яростно. Отчаянно. Как будто пыталась изменить его слова. Он поцеловал ее в ответ, хотя знал, что это прощание. Она прижалась к нему. Он целовал ее волосы, виски, челюсть, повторяя при этом: «Я люблю тебя». «Я люблю тебя». «Я люблю тебя». Снова и снова. Как будто это могло отсрочить то, что должно было произойти. Позже, когда она снова разрыдалась — сильнее, громче, — ему пришлось отнести ее в ванную. Она захлебывалась рыданиями, икала, с трудом дышала. Он включил холодный кран и осторожно побрызгал ей на лицо. Шептал ее имя как мантру. Он лил воду до тех пор, пока ее дыхание не успокоилось. Она подняла на него глаза, налитые кровью, кожа была бледной. — Останься, — прошептала она. — Пока я не усну. Он кивнул. Он отнес ее в постель, уложил под одеяло и лег рядом с ней, полностью одетый, прижавшись лицом к ее плечу. Он оставался рядом, пока ее дыхание не стихло. А потом еще немного. Достаточно долго, чтобы притвориться, что этого дня никогда не было. Что любовь не разрушила их. Что он не собирался уходить. И что он не собирается становиться злодеем в ее истории.

***

Было уже поздно, когда Мерт вышел из комнаты Мины. В коридоре царила такая тишина, что она казалась искусственной — как будто весь дом затаил дыхание. Тусклый настенный светильник отбрасывал длинную тень на семейные фотографии в рамке. Воздух был теплым, но ему было холодно. Он остановился у ее двери, положив руку на дверной косяк. Внутри Мина спала — не мирно, но крепко. Ее тело обвилось вокруг его свитера, словно он мог защитить ее в его отсутствие. Во сне она слегка пошевелилась, из ее горла вырвалось хныканье, и его снова охватила дрожь. Он наклонился в последний раз, коснулся губами ее виска и прошептал что-то тихое. Не прощание — он не мог произнести это слово, — но что-то настолько близкое, что у него заболело горло. Затем он закрыл за собой дверь. Он не успел далеко уйти, как увидел их. Ее мать сидела на краю гостиной, крепко обхватив руками чашку с нетронутым чаем. Ее глаза были опухшими, с поволокой от усталости, но теперь сухими — она была измучена до предела. Отец стоял у кухонной арки, сложив руки и не отводя взгляда. Они все слышали. Все. Крики Мины. Ее рыдания. Ее мольбы. Как она боролась с ним. Как она сломалась. Мерт не стал извиняться. В этом не было необходимости. Да и смысла не было. Вместо этого он поднял голову и встретился взглядом с глазами ее отца, ожидая отказа, молчания, может быть, тонко завуалированного обвинения. Но то, что он увидел, удивило его. Это было не утешение. Не одобрение. Но что-то очень похожее на уважение. Не за боль, а за мужество, которое он проявил, когда это было единственное, что могло ее спасти. Ее мать встала, когда он потянулся к двери, ее голос был тихим и дрожащим. — Спасибо тебе, — сказала она. — За то, что ты остался с ней. У Мерта сжалось горло. — Она не должна оставаться одна сегодня вечером, — просто сказал он. Они не остановили его. Не попросили его остаться. Не попрощались. Он остановился в фойе, держа руку на дверной ручке, и наконец заговорил — голос был низким, ровным, несмотря на то что все внутри него рушилось. — Не делайте никаких публичных комментариев, — сказал он. — Пока нельзя. Ее родители подняли глаза. — Отрицайте все. Скажите, что не виделись со мной несколько месяцев. Скажите, что мы никогда не были наедине после окончания сьемок. Не подтверждайте фотографию. Даже в шутку. Нас только подозревают. Ее отец медленно кивнул. — Я разберусь с изданием, которое это опубликовало, — продолжил Мерт. — Непонятно, что это Мина. Нет ничего идентифицирующего. Эта неясность — наше последнее преимущество. — А университет? — спросила мать, напрягая голос. — Если им нужно подтверждение, что она не нарушила никаких правил, я им ее предоставлю. Она не может быть темой для разговора. Вместо этого я сам стану этой темой. Он опустил взгляд, губы сжались в линию. — Просто… дайте мне знать, что они скажут. Если им что-нибудь понадобится от меня. Пауза. Затем ее отец спросил: — А что ты скажешь, когда они спросят? Мерт поднял голову. — Что мы были друзьями. И ничего больше. Последовавшее за этим молчание было тяжелым. Но держалось. Ее мать кивнула — не соглашаясь, но принимая. Он повернулся, чтобы уйти. И когда он открывал дверь, самый ее мягкий голос за его спиной снова прошептал: — Спасибо. Вы сделали правильный выбор, я понимаю что вам обоим больно, но для вас обоих так будет лучше. Холодный воздух снаружи ударил его, как вторая пощечина. Он шел к своей машине свинцовыми шагами, чувствуя, что оставил часть своей души на этом ковре, в этом коридоре, в ее постели. Когда он отъехал от обочины, этот дом не уменьшился в зеркале заднего вида, как должен был бы. Он остался с ним. Тяжелым. Постоянным.

***

Солнце только начало вставать, когда Мерт открыл свой ноутбук. Он не спал. Ни минуты. Тишина в доме сводила с ума. Мина не напевала, кормя домашних животных. Ни смеха с кухни. Только тихое механическое жужжание вентилятора и тупая боль сердца, пытающегося не шевелиться под слоем стекла. Его почтовый ящик пополнился за ночь. Запросы на комментарии. Бренды, желающие получить разъяснения. Его агентство прислало список утвержденных заявлений и «правдоподобных временных рамок», все они были похожи на отговорки. Он проигнорировал их. Вместо этого он сам составил сообщение. Простое. Стерильное. «В свете недавних слухов я хочу пояснить, что между мной и кем-либо из участников событий в Мугле нет никаких личных отношений. Я ценю поддержку фанатов, которые понимают разницу между вымыслом и реальной жизнью. В данный момент я не буду делать дальнейших заявлений». Он прочитал это три раза. Затем нажал кнопку «Отправить». Он загрузил его в Instagram. Прикрепил его в Twitter. Переслал Симге. Через пять минут пост был опубликован. За десять он набрал более двадцати тысяч лайков. Через тридцать началась война.

***

Мина проснулась в тишине дома, затаившего дыхание. В горле першило. Глаза горели. Тело болело от того, каким образом она свернулась калачиком во время сна. На секунду — очень хрупкую секунду — она забылась. Потом рука потянулась к подушке и не нашла ничего, кроме холодной подушки. Ее грудь разорвалась. Его не было. Она медленно поднялась. Комната казалась чужой. Ее кожа не была похожа на собственную. В памяти всплыли события прошедшей ночи, громкие и неудержимые: ее крики, его срывающийся голос, то, как он обнимал ее, словно прощаясь. Она потянулась за телефоном. Сообщений не было. Пальцы задрожали, когда она открыла «Инстаграм». Первое сообщение в ленте было его. Ее имя не упоминалось. Но оно и не требовалось. Надпись впечаталась в ее зрение: «Никаких личных отношений». Она не двигалась. Не дышала. Слова были похожи на нож, который медленно поворачивают, но не режут. Не жестоко. Просто… клиническим. Как будто она была сплетней. Сплетня, которую следовало развеять. Она выгнулась вперед, уперлась лбом в колени и дала волю беззвучным рыданиям — таким, в которых больше нет шума, только воздух, соль и горе. Сестра стояла в дверях, желая что-то сказать, но не зная что. Ее мать уже разговаривала по телефону с университетом. Ее отец стоял снаружи и молча курил. А Мина? Она свернулась калачиком. И прошептала в подушку: — Почему ты полюбил меня… если все должно было закончиться вот так? К тому времени, когда наступила осень, скандал уже был старой новостью.

***

Интернет переключился на более свежую и сочную добычу. Женатый актер, застуканный с беременной любовницей, теперь занимал первые строчки заголовков. Пляжная фотография Мерта с «таинственной девушкой» к третьей неделе исчезла из рейтинга трендов. Спекуляции иссякли. Фанатские теории прекратились. Мина исчезла из обсуждений. Как будто ее никогда не существовало. А ведь в некотором смысле так и было, по крайней мере, для общественности. Она покинула страну, не сделав ни официального заявления, ни опровержения, ни последнего слова. Просто исчезла девушка, которую когда-то любили в Интернете. Карьера Мерта не рухнула. Несколько брендов отказались от участия. Один фильм был приостановлен. Но благодаря осторожному вмешательству Симге симпатии публики изменились. В конце концов, он ни в чем не признался. Фотография показала мало. И он безупречно сыграл роль непонятого, уважаемого актера. Но за занавесом? Мерта больше не было. Он ходил на съемки. Делал ремарки. Заучивал реплики. Появлялся на интервью. Он делал все, что должен был — никаких оплошностей, никаких конфликтов. Безупречный. Надежный. Но Бурак заметил. И Джан тоже. Он присоединялся к групповым ужинам, но никогда не прикасался к еде. Смеялся над шутками, но никогда не говорил первым. Всегда «в порядке». Всегда «занят». Они просили его выйти, поговорить, отвлечься. У него всегда находилась причина не делать этого. На втором плане происходило что-то более мрачное. Мерт нанял команду — юристов, аналитиков по кибербезопасности. В частном порядке, без лишнего шума, он выслеживал источник фотографии. Речь уже не шла о ликвидации последствий. Это была одержимость. В конце концов они вышли на внештатного папарацци, который продал снимок без контекста цифровому журналу среднего уровня. Мерт заплатил за все права. Он тихо вычистил все, что мог. Но это ничего не изменило. Это не вернуло ее. По ночам он по-прежнему ложился на левую сторону кровати. Как будто она все еще вернется домой. Он все еще хранил ее зубную щетку. Он по-прежнему отказывался менять плейлист Spotify, который она составила. И время от времени — может быть, раз в неделю — он заходил в ее Instagram, чтобы посмотреть, не изменилась ли ее фотография в профиле. И никогда не менялось. Когда Джан, наконец, обратился к нему — сказал, что это нездорово, что горю нужен воздух, — Мерт лишь покачал головой. — У меня нет депрессии, — сказал он. — Я просто… занят. — Тебя даже здесь нет, — ответил Джан, напрягая голос. — Я не могу позволить себе быть сломленным, — сказал Мерт, уставившись на свой сценарий. — Это не входит в мои обязанности. И вот времена года изменились. Он поднялся выше. Она стала тише. И любовь, которая когда-то наполняла их обоих, теперь жила во всем, что осталось недосказанным.