Часть 18
11 августа 2025 г., 22:49
Утро было не просто плохим. Это был ад.
Мерт проснулся в смокинге, на диване, с раскалывающимся черепом и безошибочно уловимым кислым запахом сожаления, прилипшим к воротнику. Шторы были широко распахнуты, впуская слишком много дневного света — он резал сетчатку глаза, как наказание. Болело все тело. Даже колени. Почему именно колени?
Он сел и тут же пожалел об этом. Комната закружилась, как пьяный дядя на свадьбе.
В носках, которые по непонятным причинам оказались влажными, он зашаркал к ванной. Там он наклонился над раковиной, включил холодный кран и окунул голову под струю.
Потом он пил. Отчаянные глотки, руки зажаты, вода брызжет на рубашку. Это не было грациозно. Это было не по-человечески. Он напоминал очень дорогую собаку в смокинге Армани.
Желудок дернулся один раз — всего один раз — и он сумел продышаться.
Душ был необходим. Не потому, что у него были силы. А потому, что его рубашка пахла виной и пролитым портвейном. Он разделся, вошел в душ и позволил воде течь гораздо дольше, чем нужно. Так долго, что вода начала остывать, но он все равно не двигался. Он так и стоял, прижавшись лбом к плитке, позволяя боли за глазами утихнуть.
Он даже не взглянул в сторону широкой мраморной ванны.
Он не пользовался ею с тех пор, как она ушла.
Мина, шампунь в ее волосах, смех, отражающийся от стен. Ее ноги, переплетенные с его ногами, журчание воды, свечи, которые они никогда не рассчитывали зажечь.
Он быстро вышел.
Вытерся полотенцем, как человек, пытающийся стереть память.
На кухне было еще хуже.
Она выглядела нормально. Но в ней чувствовались призраки. Как будто каждая поверхность помнила кончики ее пальцев. Он налил себе воды, два стакана, и осторожно отпил. Вкус был металлическим. Желудок грозил взбунтоваться, но успокоился.
Он съел кусок тоста. Один кусочек. На вкус он был как бумага.
Затем — наконец-то — он поднял телефон.
На экране была трещина со смещением к центру. Пластиковый чехол принял на себя худшее.
Никаких пропущенных звонков.
Никакой Мины.
Конечно же, нет.
Он вздохнул. Глубоко. Сначала позвонил Симге, из чувства долга.
— Поздравляю, болван, — ответила она. — Не хочешь ли ты рассказать мне, почему ты сбежал с собственной вечеринки и заставил полдюжины журналистов поинтересоваться, не рожает ли у тебя тайная жена?
— У меня разболелась голова, — категорично заявил Мерт.
— Это у меня болит голова, — огрызнулась она. — Но вряд ли ты увидишь, как я швыряюсь телефоном через Босфор.
Он повесил трубку.
Затем он позвонил матери. Милосердная, нежная, полная пассивно-агрессивного тепла.
— Мой прекрасный сын, — ворковала она, — ты выглядел таким красивым по телевизору. Но почему ты говорил, как человек, читающий надгробную речь своему коту?
— Я нервничал.
— Конечно. И подавлен. Приезжай и поешь чего-нибудь.
Она рассмеялась.
Это помогло. Немного.
Его осенило, когда он смотрел на пустой потолок над диваном: Мина подошла к нему только потому, что должна была. Из чувства долга.
Потому что публично они все еще были дружны. А она была изящной. Слишком воспитанной, чтобы проигнорировать его на камеру. Слишком профессиональна, чтобы не сказать «удачи», как маленькая богиня, обученная пиару.
А он — идиот, каким он был, — принял это на свой счет.
Позволил этому что-то значить.
А потом имел наглость ревновать к мужчине рядом с ней. Бросить свой телефон, как мальчишка, которому отказали в игрушке. Как бывший из мыльной оперы, который пишет стихи в приложении «Заметки» и пьет вино из кружки.
Хуже он мог сделать только одно.
И вот тогда-то паника расцвела по-настоящему.
Он написал ей сообщение?
Он замер.
Тело заледенело, руки покалывало.
Он уставился на свой телефон, словно на орудие убийства. Он представил себе все возможные варианты: голосовое сообщение. Признание. Неправильно написанная строка текста.
Он не смотрел.
Не сначала.
Он лежал с колотящимся сердцем и придумывал новые способы исчезнуть. Он сменит имя. Переедет в Канаду. Разведет виноградник. Отрастит бороду. Отрицать все.
Прошло тридцать минут.
Затем он открыл приложение.
Ничего.
Ничего.
Ни одного отправленного сообщения. Никаких сообщений о неловкости. Ни цифрового следа его действий.
Он уронил телефон на ковер и опустился на диван с облегчением человека, едва избежавшего международного позора.
А потом — измученный, униженный, все еще немного больной — он закрыл глаза.
И снова отключился.
***
Их фотографии были повсюду. Но на этот раз это были не смазанные снимки папарацци, сделанные из кустов, и не неудачный зум с балкона. Нет. Они были четкими. Редактированные. Целенаправленными. Снятые на церемонии награждения — мягкое освещение, правильные ракурсы — они показывали Мину и Мерта в официальной одежде, уравновешенных и сдержанных, как звезды в рекламе парфюма. Они не прикасались друг к другу. Они даже не находились рядом. Но они смотрели друг на друга так, словно весь остальной мир отступил перед ними. В этом и заключалась проблема. Со стороны все выглядело вполне уместно. Бывшая коллега по съемкам подходит с вежливой улыбкой. Уважаемый актер отвечает любезным кивком. Но фотографии — те, что разлетелись по интернету, как лесной пожар, — уловили все между словами. Зрительный контакт. Подозрительно неулыбчивые губы. Тихая близость двух людей, которые знали тела друг друга лучше, чем свои имена. Заголовки появлялись быстро: «Бывшее пламя вновь разгорелось? Неожиданное воссоединение Мины и Мерта» «Мина Демирташ и Мерт Языджыоглу: больше, чем просто бывшие партнеры?» «Снова в строю? Взгляд, с которого все началось (снова)» «Чья сторона кровати? Фанаты замечают пылкие взгляды совсем как раньше» Некоторые были с большим вкусом. Глянцевые издания рассказывали о «неоспоримой химии», «ностальгической элегантности» и «двух профессионалах, изящно обращающихся с прошлым». Другие были… нет. Таблоиды раздували пляжный скандал. На страницах кликбайта использовались старые скриншоты. Разделы комментариев взорвались. Поклонники репостили видео, замедляли кадры, увеличивали глаза. Мерту было все равно. В кои-то веки он не обращал внимания на шум. Более того, он питался им. Как кислородом. Как доказательство. «Смотрите», — хотел он сказать всему миру. «Видите? С нами никогда ничего не было кончено». Симге несколько дней была самодовольна. — Знаешь, что я люблю? Бесплатный пиар. Особенно такой, в котором невозможно упрекнуть. Она заставила его репостнуть одну из фотографий с загадочной надписью. Он так и сделал. Но Мина? Мина хранила молчание. Ее менеджер занимался всем — репостами, опровержениями, отказами от комментариев. Она даже не лайкнула пост. Мерт сходил с ума. Он придумывал сценарии. Как подойти. Как показаться непринужденным. Как извиниться. Но он не двигался. Он не мог. Пока не раздался звонок. И он был не от нее. Нет — звонок был от того, кого Мерт совсем не ожидал. В середине дня на его телефоне высветился незнакомый номер. Он почти проигнорировал его. Затем ответил. — Мерт? — Да. — Это я. Он замер. Его голос прозвучал хрипло. — Госпожа Демирташ? — Да, — мягко ответила она. — Думаю, нам с вами пора поговорить.
***
Мерт опаздывал. Сильно опаздывал. Он знал это, потому что его ладони вспотели, а за воротником рубашки чесалось так, как бывает только от волнения, сдобренного стыдом. Его навигатор сдох дважды, и длинная дорога к загородному клубу, обсаженная деревьями, больше походила на вход в рай, чем на место для разговоров. Он показал временное приглашение охранникам. Они внимательно посмотрели на приглашение. Потом на него. Потом на машину. Он сидел с колотящимся сердцем, как подросток, пойманный на улице. Все вокруг было ослепительно белым. Белый гравий. Белые униформы. Белые зонты. Такое место, где тишина стоит дороже звука. Когда официант проводил его на открытую террасу, он едва не пустился в бег. Он обнаружил, что она сидит одна под элегантным навесом — вся в бежевом льне и с лощенной непринужденностью. У ее локтя — одна порция холодного чая. На столе лежит планшет. Солнцезащитных очков нет. Она подняла глаза, и на секунду Мерт забыл, какой сейчас год. Потому что перед ним было лицо Мины, старше, холоднее, полное практической неподвижности. — Госпожа Демирташ, — сказал он, задыхаясь. — Я… — Опоздал, — закончила она с легкой улыбкой. — Да. Но это вполне нормально для мужчин, которые раздумывают, прежде чем решиться на что-то. Он моргнул. — Извините. Пробки… — Я не ваш менеджер, — спокойно сказала она. — Не нужно оправданий. Садитесь. Он сел. Официант снова появился, и она, не спрашивая, сделала заказ. — Минеральную воду. И тирамису. Мерт поднял бровь. Она поймала ее. — Не смотрите так потрясенно. Мина порой болтлива, когда устает. Однажды она двадцать минут рассказывала о том, как вы объедаете сначала с какао, как будто это какой-то ритуал. Он покраснел. Ее голос смягчился, но не от извинений. — Вы оставили впечатление. Принесли воду. Он отпил глоток. Холодный. Горьковатый. Тишина. — Я не уверен, почему я здесь, — сказал он наконец. — Неужели? — ее тон был сухим, почти шутливым. — Нет, — ответил он. — Если только это не третий раунд, когда мне говорят, что я недостаточно хорош. Она не шелохнулась. Просто изучала его. — Я никогда не говорила, что вы недостаточно хороши, — сказала она. — Я сказала, что вы опасны для нее. — Есть разница? — Есть между тем, кем вы являетесь для мира, и тем, кем вы являетесь для нее, — она отпила чай. — Я боялась, что вы ее погубите. Мерт уставился в свой бокал. — И погубил. Еще одна пауза. — Я не так говорила, как родитель я бесконечно вам благодарна что вам удалось вразумить ее с образованием. — Вам и не нужно было, — он поднял голову, глаза были спокойны. — Я потерял ее. Вам не нужно отдалять меня еще больше. Мы и так уже далеко друг от друга. Она наклонила голову. — Вы все еще любите ее? Он моргнул. — Что? Ее улыбка не дрогнула. — Вы меня слышали. — Почему вы спрашиваете? — Потому что вам тридцать семь, — сказала она, словно читая меню. — У вас слава, деньги и бизнес. Если вы еще не думаете о женах и детях, значит, кто-то может, например ваша мать. Он уставился на нее. Это был не тот разговор, на который он рассчитывал. — Госпожа Демирташ… — Айла, — поправила она. — Айла, — он сглотнул. — Это… это немного необычно. — Хорошо. Так и должно быть. Принесли тирамису. Он не притронулся к нему. Просто уставился на него, словно в нем были ответы. Потом сказал: — Я ни с кем не был. Ни с кем всерьез. С тех пор как мы расстались, просто не мог. Она кивнула. Как будто уже знала. — И вы полагаете, она тоже осталась нетронутой? Он напрягся. — Это не мое дело. — Да, не ваше, — согласилась она. — Но ее сердце может быть по-прежнему нетронуто. Он наконец встретил ее взгляд. Теперь спокойный. Настороженный. — Что вы хотите сказать? Она наклонилась вперед ровно настолько, чтобы прервать притворство светской беседы. — Я хочу сказать, Мерт, что, если ее чувства к вам все еще существуют — погребенные под временем, под обидой, под этим всем, — что бы вы сделали? Он уставился на нее. Шум террасы затих. Только пение птиц. Легкий ветерок. Звон льда в ее бокале. Он не колебался. — Тогда я проведу оставшуюся жизнь, пытаясь стать тем, кем она меня считала, когда впервые полюбила. Молчание. Айла долго смотрела на него. Затем улыбнулась — по-настоящему улыбнулась — и встала. — Хорошо, — сказала она, подхватывая свою сумку. — Тогда, черт возьми займитесь делом, я и дня не вынесу ее слезливых взглядов на ваши фотографии. И ушла. Мерт сидел ошеломленный, ложка дрожала над нетронутым тирамису.
