Змейкино – Совушкино

И улыбки их были щедрыми, как лето.

Рэй Брэдбери «Полуночный танец дракона»

***

В детстве добираться до бабушкиной дачи казалось долгожданной международной экспедицией, на которую наконец-то выделили бюджет. «В Змейкино!» – звучит, а дальше визги, беготня, скомканная одежда в рюкзачке с брелоком-обезьянкой, которая после вынимается обратно чуткими мамиными руками и складывается аккуратной стопочкой; топот и кавардак в детском экстазе, перебрасывание подушками – чтобы не поймали и не завязали волосы в два хвоста, которые ужасно нравятся, но страшно долго и противно собираются; кукла с собой – нет, любимый драный медведь! Или черная плюшевая такса по кличке Уголёк? А лучше – всё и сразу! И бабушка – любимая подруга, которая выгораживает перед родителями, когда шкодишь больно сильно, получаешь тройки-четверки – их же можно исправить, они же карандашом в журнале числятся, но мама все равно ругается; бабушка, которая твоим успехам радуется больше, чем ты сама, которая всегда пахнет по-домашнему и улыбается самой светлой улыбкой на земле. Она приезжает в лёгкой юбочке и с сумками: одна – на колёсиках, другая – в руке, там точно будет шоколадка и журналы про Скуби-Ду, ими ты зачитываешься втихаря вместо книжек, от которых ломятся стеллажи в спальне. Ещё там может найтись мороженое в газетке – чтобы не таяло, – а если уж слишком жарко за окном, то обязательно купите рожок, стаканчик или эскимо на станции. На Беговой. До Беговой добираться недолго, современная навигация скажет «семнадцать минут», но это ведь только на метро. А до метро еще нужно допрыгать, дергая бабушкину морщинистую ладонь в разные стороны от неудержимого восторженного предвкушения. В поезде самом ехать скучно и долго – за бортом сплошная тьма, а колеса шумно бьют по рельсам, отдаются в мозгах и заглушают умные мысли. Ерзаешь, болтаешь какую-то чушь, а бабушка подхватывает, и вот вместе вы уже выдумали новую сказку, которую ты обязательно расскажешь соседскому дружбану. Соседский дружбан живет за забором, вы друг к другу ходите практически круглосуточно, катаетесь на велосипедах, на скейтбордах, развязываете войны на водных пистолетах. Смеетесь, ругаетесь, миритесь, надоедаете, а потом скучаете. Перед летними каникулами скучание доходит до апогея – дружбана увидеть тоже очень хочется. Дружбан этот потом станет другом самым лучшим, общие воспоминания вы перенесете в город и бережно будете хранить всю жизнь, хотя летом кажется, что это же так, один из многих знакомых – всего-то сосед! Просто однажды он скажет: «У меня из друзей только ты и сестра», – а ты запомнишь и никогда не потеряешь. А уже на станции, под солнцепеком сидишь на лавке и болтаешь ногами, поглощая свое ненаглядное мороженое. И изнываешь – ну когда же, когда? Ведь еще целых сорок минут трястись в старой электричке, которая, вообще-то, могла бы ехать быстрее – это же поезд! – но катится отчего-то до одури долго. На каждой станции спрашиваешь: «А сколько еще?» – однако почему-то Змейкино только через полчаса – и так каждый раз! Загадка какая-то. А ты и не знаешь еще, полчаса – это много или мало? Терпеливо – или не очень, – ждешь. И все равно пропускаешь объявление о нужной остановке. Весь год мечтаешь о лете. Летом будет здорово. Летом будет дружбан за забором, будут поливалки из шланга в жаркие дни, будут качели, на которых можно качаться часами, воткнув наушники от маленького розового плеера в уши и не стесняясь подвывать родительским музыкальным предпочтениям; будет отлынивание от заданной на каникулы литературы и уроков музыки – бабушка прикроет, не сдаст маме на выходных, когда та будет спрашивать, все ли по плану; будет старенький телевизор вечером за черным чаем в чашке из «Икеи». Будет растопленная на ночь печка, завтрак по заказу наутро: «Что хочешь? Сырнички? Оладушки? А хочешь рисовую кашу и какао?» Будут походы в магазин, допотопный рукомойник, колодезная вода и громкие самолеты в небе, что оставляют белые полосы на голубом полотне – за ними интересно наблюдать. Будут три долгих месяца счастья, которые в первый дачный день в свежей зеленой траве под раскидистыми ветвями давних яблонь кажутся бесконечными. Вечными и беззаботными. Теперь брелока-обезьянки на рюкзаке нет – ярко-красное нечто сменилось лаконичным кожаным черным, это модно и это не выделяет. До Беговой на метро добираться не так уж и скучно – можно слушать музыку в беспроводных наушниках, читать новости и переписываться с друзьями и по работе, ведь технический прогресс семимильными шагами уводит за руку в светлое будущее. Мороженое в поездке поедать непрактично – потечет, заляпаться на раз-два, да и люди вокруг смотрят со скепсисом. С едой в метро, оказывается, не принято – немое правило. И поездка проходит теперь в одиночестве, закончились каникулы, закончилась школа и закончился университет. Лето стало просто летом – из плюсов: темнеет позже и не нужно заворачиваться в пуховую капусту, чтобы не продрогнуть насквозь на морозе. На станции не сесть на лавке – на них уже другие дети и их бабушки. А дружбан на эти выходные приехать не смог – дела, мол; но надо обязательно встретиться на неделе в каком-нибудь баре. Но есть и элементы стабильности: до Змейкино добираться все так же порядка сорока минут – и теперь уж ясно, что это совсем не много, плевок во временном континууме, иногда даже девять рабочих часов, – а то и больше, – пролетают неуловимо. И электрички теперь совсем другие, новые, тихие, плавные, с вайфаем. Они, несомненно, комфортнее и быстрее, но лишены всякого шарма. Совсем не уютные. Именно поэтому, когда внезапным сюрпризом становится та самая, аутентичная, с жесткими сидушками и покоцанными окнами, на которых то и дело можно усмотреть граффити и пародию на, сердце делает задорный ребяческий кульбит. Даже свободное место находится – праздник, а ведь по субботам не протолкнуться, как селедка в бочке, и пассажиры рьяно борются за сидячую поездку, ни за что не уступают места. Но этот поезд под завязку пока не забит, а в самом последнем вагоне пустует рядом аж с тремя колоритными персонажами. В их числе дедок с баулами, жамкающий челюстью с неправильным прикусом и, вероятно, отсутствующим рядом зубов; тучная потеющая женщина, занявшая целую лавку и остервенело обмахивающаяся несоразмерно маленьким веером, вздыхающая каждые десять секунд и закатывающая глаза то ли от усталости, то ли от близящегося приступа чего бы то ни было; а также мужик в кепке у окна – скромно примостил рядом свой синий рюкзак и глядит солнцезащитными очками на вокзальный пейзаж. Выбор как будто очевиден. Всегда было интересно, подразумевает ли банальная человеческая вежливость обмен приветствиями с попутчиками. В поездах дальнего следования, на которых на заре карьеры доводилось кататься довольно часто в командировки, иначе не выходит – если трясешься отдельно от дружного рабочего коллектива, надо иметь добрососедские отношения с матерью-одиночкой, теткой из далекого города с соленьями и колбасами, мужичком сомнительной профессиональной сферы – «А вообще-то, я предприниматель», – с курочкой и яичком в фольге, а также с залетными дембелями, которые чаще ездят на плацкарте, но и в купе встречаются. Целый кусок жизни проходит в таких путешествиях – сложно друг друга игнорировать, а начинать с чего-то нужно. А в электричке? В детстве такой проблемы не стояло – в детстве вообще не было проблем. А теперь? Сорок минут размеренного покачивания на рельсах – разве срок? Одна серия сериала, около тринадцати песен из приевшегося уже плейлиста, «румяный картофель с грибами в каком-то там сливочном соусе» готовится ровно столько же – во Всемирной сети обещали. Сорок минут. Так быстро теперь летит время. С одной стороны, ни к чему дергать человека – ему оно и не нужно совсем, в большинстве своем людям на людей все равно; к тому же, и от добра добра не ищут – поздороваешься, и придется поддерживать неинтересный трёп, а прятаться в пролетающих мимо пейзажах или пересаживаться на другое место – неловко. С другой стороны, обменяться вежливыми улыбками – это произошло само собой, – уже означает какую-то степень знакомства, а подчеркнуто непринужденно уворачиваться от зрительного контакта после – как-то… глупо. Все же лучше не отсвечивать. Каких-то сорок минут – и Змейкино. Не отсвечивать удалось минут пять. – Добрый день, – звучит по правое ухо, а значит – из уст мужика напротив. – Прошу прощения, мы с вами случайно не знакомы? Занятно еще вот что: почти никогда попутчики не садятся рядом. Сесть рядом можно от безысходности или если бегаешь от контролера. На деле же социальное расслоение добралось и до электричек: самые крутые крутотени сидят у окон. Те, кто менее успешен по жизни – рядом, но с краю и лицом по направлению движения. Невезучим приходится ехать «спиной вперед», а законченные лохи остаются прижатыми взопревшими телами по обе стороны – с какого ракурса виден путь, в этом случае абсолютно неважно. Очень удачно место у окна оказалось свободным. Удачно, что напротив. Неудачно, что от диалога теперь точно не сбежать. – Добрый, – спустя полминуты отвечает она, щурясь от солнечных зайчиков – лаконичные классические часы на запястье дружелюбного соседа слепят лицо. – Вряд ли, я бы вас запомнила. Мужик в кепке находит такой поворот событий интересным и не манкирует шансом объявить: – Интересно, – поправляет темные очки за ободок на стекле тремя пальцами – большим, указательным и средним, – и устраивается поудобнее. – А у меня стойкое ощущение, что мы где-то пересекались. Мужику помочь очень хочется, правда – потому что, если обознался, это всегда неприятно. Стыдно. Хотя чего стыдного в том, что в незнакомом человеке заприметил знакомые черты? Обознался и обознался, чего бухтеть – укорить не за что, но смутиться людская натура вполне способна на ровном месте и без посторонней помощи. Поэтому, спустя еще полминуты, она все-таки бросает соломинку утопающему: – Меня часто с кем-то путают. Лицо, знаете ли, типичное. Мужик альтруизма не оценивает – улыбается учтиво снова, намечает легкий кивок, бросает тихое «извините» и отворачивается к окну. Все глубокомысленные измышления о месте вежливости в электричке обесцениваются безвозвратным поворотом кепки. Беговая осталась позади четверть часа назад, Славянский бульвар сменяется Кунцевской, а солнце к тому времени сползает с зенита и принимается ехидно мигать из-за клочков белесых облаков. С тем же ехидством, вероятно, несут свой пост собственные темные очки – позабытые где-то в беспорядочных складках скомканного спросонья одеяла. За окном – высотные дома нового, но не новейшего типа вперемешку с зарослями деревьев вдоль железнодорожного пути, они органично сливаются в ни на что не похожую картину – наверное, именно об этом мечтали «лужковские» москвичи, изнывая от размножающихся почкованием палаток, пугающих своей пестротой рекламных щитов, стихийных бедствий парковок и бетонного кубизма. Но раньше – в детстве, – не было этих высоток. Был сплошной лес, чудной и чудесный, сказочный и загадочный, а бабушкин поселок еще не граничил с уродливой магистралью и режущими по сердцу полигонами гипермаркетов.  – Давайте откроем окно? – вклинивается кепкастый мужик в поток пространных размышлений, и, отмахнувшись от очередного вредного солнечного блика, она жмет плечами – «да пожалуйста», – но замалчивает, что мечтала об этом с того момента, как электричка тронулась. Он стягивает кепку и вводит в замешательство, потому что «кепкастый» резко теряет актуальность, а также снимает темные очки – и вырастает во всю длину, высоченную и гибкую. Приподнимается футболка, из-под ткани выглядывает полоска светлой кожи с родинкой на боку, а руки, худые, но жилистые, не с первого раза справляются со старинным механизмом «долбани посильнее, и заработает». Форточка впускает теплый сквозняк. Груди становится свободнее. – А я вас узнала, – улыбается она – наверное, в благодарность за чуткую помощь. «Больше-не-кепкастый» поправляет сползшую на лоб отросшую челку и вопросительно – а если откровенно, довольно опасливо, – выглядывает из-под вороных бровей – голубыми-голубыми глазами. В интернетах не врут – на летнем солнце радужка действительно сверкает неоном. – А я вас все-таки нет, – признается он, поджимая губы. – Это совсем не страшно. Но как-то нечестно, что я вас знаю, а вы меня – нет. – Да нет, вполне… в порядке вещей, – хмыкает, а потом спохватывается и неприкрыто пытается отвертеться: – Должен вас предупредить: я не ищу новых знакомств, – но, вестимо, и самому неловко теперь отсаживаться, не по-джентельменски, наверное. Хотя кто знает – может быть, на следующей остановке он спешно и скомканно распрощается, выскочит на платформу и мелкими перебежками запрыгнет в другой вагон – подальше от назойливой попутчицы. Ох и одинаковые же все они. Даже смешно. – Вы какой-то непостоянный, – удивляется она. – Надо было раньше думать, Арсений Сергеевич, – и пуще прежнего давит лыбу, протягивая ладонь: – Зоя. – Ну, в таком случае приятно познакомиться, Зоя, – на рукопожатие он отвечает, а напряжение на лице читается без труда. Однако надежда умирает последней: – Мы все еще нигде не пересекались? – Вполне вероятно, где-то пересекались, – рассудительно соглашается Зоя – новые вводные расширяют горизонт возможного. – Но я ума не приложу, где, – Арсений на это глубокомысленно молчит, не вдупляя ничего ни на йоту, и ехидный совет рвется наружу сам собой: – Если прячетесь от фанатов, попробуйте не носить кепку с собственным именем на лбу. Все внимание, разумеется, на кепку – там красуется ободранный «PARIS» без первой и четвертой букв могучей латиницы. ARS, а по-исконному – Арсений, – ухмыляется, на щеках залегают многослойные мимические морщины с наивными ямочками у уголков тонкого рта – из последних сил прячутся за короткой темной щетиной. – Да, это по меньшей мере неосмотрительно, – кивает он, тупя свои яркие глаза в ноги. Черные ресницы, густые и длинные, вызывают вполне закономерную, чисто женскую белую зависть. – Я не часто пользуюсь общественным транспортом. – Я тоже, – подхватывает Зоя. – Раньше – много каталась. Неделями, знаете? – и тут же машет рукой на собственную глупость: – Ну конечно, знаете, чего я вам рассказываю. Если честно, в поездах мне тесно. – Не теснее, чем в микроавтобусах, – Арсений театрально закатывает глаза, а спорить тут не с чем – на собственной шкуре изведано, прочувствовано, принято к сведению и снесено с жизненного пути до фундамента, хотя спина до сих пор напоминает внезапными перфомансами в случайные моменты бытия. Электричка прибывает на «первый путь», записанный голос диктора четко проговаривает: «Рабочий поселок», – но поезд не рассыпает пассажиров по платформе – от Москвы отъехали не так далеко, – а, напротив, собирает ожидающих дачников. Они стягиваются в мельтешащую кучку у самого края, нетерпеливые и суетящиеся, пробираются ближе к вагону, обливаются потом на летней жаре и готовятся бежать спринт до свободных мест. Зоя осматривается – пустот мало, бой случится нешуточный. – Хотя еще немного, и я возьму свои слова назад, – с сомнением проговаривает Арсений, тоже наблюдая из окна за разворачивающейся картиной. – Уступите место? – цепляется Зоя и клацает ногтем по стеклу. Он следит за жестом и придвигается ближе, локтями опираясь на колени и послушно всматриваясь в скопище. – Во-он той женщине с баулами, например. – Уступлю, конечно, – очень скоро отзывается и вскидывает взгляд прямо в лицо – возле век собираются глубокие лучики, когда губы заговорщически изгибаются: – Если попросят. – А-а, – тянет Зоя и довольно откидывается на спинку, скрещивая руки на груди. – Вы из вот таких. – А вы нет? В проходе унылым строем шагают неприкаянные новички: те, что во главе колонны, зыркают по сторонам привередливо, выискивают комфорт и простор; срединные ребята многозначительно нависают над занятыми чужими сумками местами и ждут, когда невоспитанные пассажиры заберут пожитки; несчастным в хвосте выбирать не приходится – им остается либо втиснуться меж непоколебимых тел, либо ждать своего часа ближе к тамбуру. Героиня с баулами протекает мимо, пока Зоя и Арсений выжидательно глядят друг на друга. Зоя – права свои знает и лишней суеты наводить не собирается. Никакая совесть не заставит поделиться. Арсений, похоже, из того же теста. Но вагон постепенно пухнет от новоприбывших. Разгоряченные и пыхтящие, они заполоняют каждый угол, и Арсений держится до последнего, но проигрывает в неравном бою то ли воспитанию, то ли откровенно угрожающим жизни вибрациям со стороны милой седовласой старушки с пакетом зелени под мышкой, корзинкой с провиантом в правой руке и, внезапно, увесистым молотком – в левой. Он, конечно же, уступает – Зоя и сама бы, но ставка на Арсеньевскую галантность сыграла раньше, – и подсаживается на место позорников – посерёдочке; плечи соприкасаются аккуратно, рюкзаки теперь на коленях и обнимаются руками – от этого жарко и тесно, но терпеть можно – спасительный сквозняк обдувает разрумянившиеся щеки снова, когда электричка возобновляет путь. Арсений вздыхает – мученически. – Не переживайте, – подбадривает Зоя, и вполне искренне. – На Немчиновке половина, скорее всего, отвалится. А некоторые сойдут на Сетуни. – Я… спешу вам верить, – неловко улыбается он, клоня голову набок, чтобы диалог остался исключительно приватным – старушка напротив сжала свой молоток и навострила уши. – Хорошо знаете маршрут? – Вполне, – пальцы цепляются в замок вокруг сумки, и очень уж не хватает брелока-обезьянки – хоть бы поперебирать ее пластмассовую морду. – Я – до Змейкино, – зачем-то делится Зоя – все так же на пониженных тонах. – А вы? – А я до Совушкино. Оно ведь сразу после? – Да, при желании можно пешком дойти. Я туда на рынок в детстве ездила – на велосипеде. Арсений устремляет мечтательный взгляд в окно, – в этом нет никаких сомнений, хотя глаза его снова скрыты темными очками, которые решительно было некуда деть во время сдачи позиций старушке-молоточнице, – и в стеклах проносится густая придорожная поросль. – На дачу? – К бабушке, – кивает Зоя. – Она наготовила сорок пирожков и вызвала на подмогу. – Ну прям сорок, – делано изумляется Арсений. – В вас влезет? – Я сочту это за комплимент. – Сочтите. Под бдительным вниманием старушки с молотком они тихо смеются, и вместе с треплющимися на ветру волосками у лба, летним зноем, мерно покачивающимся вагоном и метрономом железных колес в груди задорно звенит душа. Замолкают ненадолго: Зоя осторожно дергает плечом, привлекая внимание: – Вы тоже? На дачу? – О нет, – весело хмыкает он. – На работу. Одним днем, хотя что-то мне подсказывает, что уеду я оттуда к рассвету. – До рассвета, – деловито поднимает палец она, так что рюкзак коварно кренится вбок и вниз, но Арсений демонстрирует чудеса акробатики, выгибается кренделем и протягивает руку помощи. Рука помощи рюкзак ловит вовремя, но задевает пакет со старушковой зеленью – оттуда выпадает веточка укропа, а молоток угрожающе дергается. Зоя – посылает извиняющуюся улыбку и невозмутимо продолжает: – Я видела фильм, который назывался точно так же. – Ну вы вспомнили, конечно, – можно поклясться, что за очками глаза снова закатываются до затылка. А в розовом отпечатке жары на скулах, вполне возможно, затесалось смущение. – Вы смотрели? – На возмутительно большом экране, – качает головой Зоя. Пара секунд задержки выдают Арсения с потрохами, но актер – актерище, – отыгрывает бесстрастие непревзойденно: – Ну и как? – Мне не очень понравилось, – потому что лебезить, да еще и перед попутчиком, да еще и тем, кто спас рюкзак от падения и с кем железнодорожные пути разведут буквально в течение получаса – детский сад. Но попутчик заметно сникает, а позиция всегда должна быть аргументированной, так что Зоя поясняет: – Я решительно не понимаю, зачем фильмы снимают в ночи. Ни шиша не видать. – Это, значит, главный минус? – скептически уточняет Арсений, а в голосе уже засквозило пренебрежение – конечно, куда там Зое до сложного искусства кинематографа. Именно поэтому ответа ее никто не дожидается: – Атмосфера, Зоя. Ночь – время откровений. – А, ну если так посмотреть… – покладисто поддакивает она, но Арсений этот уже завелся: – И, к тому же, загадочно. Вот вам кейс: загадочные вампиры. Как вы передадите атмосферу загадочного готического вампирского особняка? Спорить с актером – тонкой, чувственной и ранимой натурой, – смерти подобно, и Зоя это уяснила давно. Никаких споров. Совершенно никаких… – Вампиры, по-вашему, не жгут свечей? – Ну, – он призадумывается абсолютно искренне. – Им это как будто ни к чему. Я в матчасть не погружался, но интуитивно… – и спохватывается, вероломно переводя стрелки: – А по-вашему? – А по-моему, без света им было бы противно. Часто вы занимаетесь фигней чисто для собственного удовольствия? Да ладно, чаще, чем собираетесь ответить, – и снова Зоя настойчиво пихает Арсения плечом – по той же самой причине. – Ну вот, к примеру, зачем мне трястись в поезде, если я могла взять такси? Или добраться на личном авто. – Дешевле? – хмыкает меркантильный Арсений. – Бензин-то нынче… – А я просто люблю сквозняк в электричке, – снисходительно поясняет Зоя. – Летом особенно. Это я к чему – вампиры разве хуже? – Да ничем вампиры не хуже. – А может быть, вы имеете что-то против вампиров? – Ничего не имею, – отважно обороняется Арсений. – Это задевает ваши тонкие струны души? – Принимаю как личное оскорбление, – горестно поджимает губы она. – Отвечая на ваш вопрос: я бы выкрутила цветокор на максимум. А если не поможет – отсняла бы заново. – Да вы транжира. – Искусство бесценно. На Сетуни действительно сходят несколько пассажиров, а на смену им не появляется никого – Зоя победно приподнимает подбородок: «Ага, говорила же», – и ловит в ответ одобрительный кивок – Арсений совсем не обижается, а вампирская перебранка до сих пор трогает уголки его губ улыбкой. Оторваться от освещенного золотым светом полупрофиля оказывается нелегко. Из тамбура, как черт из табакерки, выпрыгивает представитель малого предпринимательства – скорее всего, нелегального, – и бросается звучно расписывать все прелести ручки с присоской, которая нынче в диком тренде и абсолютно незаменима в быту. Зоя на такие штуки падка – но карьерный путь научил рациональным расходам и вниманию к альтернативным издержкам. Ручку с присоской Зоя покупает – лето же, – а Арсений поднимает очки на лоб и с любопытством рассматривает приобретение. – А вы-то откуда в электричке взялись? – интересуется она, внимательно наблюдая за тем, как крепкие пальцы – и даже без дозволения, – начинают аккуратно отковыривать скотч на крышке картонной коробки. Странные, пальцы-то – с широкими костяшками, крупные и сильные, они совсем не пропорциональны тонким бледным запястьям. – Так город стоит, десять баллов, – отстраненно отзывается Арсений. Вытягивает ручку с обещанной присоской из упаковки и вкладывает в Зоину ладонь. Теперь она держит не только рюкзак, но и обновку, и это не очень удобно, но как-то не до того, пока чужое тепло впитывается в кожу. – Это даже хорошо, что я взялся, – доверительно сообщает он – и тень от волос падает на глаза. Теперь они синие. – Как бы вы без меня справились? – Спорить не с чем, – очень серьезно поддерживает Зоя, потому что спорить не хочется и потому что тихий голос даже не скрывает ребяческого кокетства. – Все-таки мы с вами где-то встречались. Но проблеска узнавания на Арсеньевском лице не прослеживается. А знакомство неуловимо и плавно переходит в какую-то другую, неизведанную доселе область. Неизведанная она по нескольким причинам. Вот так зацепиться языками – ну что за мысли? – с недолгим попутчиком в пригородном поезде еще не доводилось. Ведь все это такое быстротечное и ускользающее, а человек не любит погружаться в мимолетное на жизненном пути. Привыкать, зная, что скоро придется отпустить – это уже какая-то изощренная форма мазохизма. Проще отвернуться и шмыгнуть мимо, пока не поздно. Знакомства в поездах – удивительный феномен: чужие кажутся старинными приятелями – разговоры льются настолько же легко, насколько ни к чему не обязывают. Можно наврать с три короба, а можно излить душу – и вспомнится это позднее только к слову и только в первые часы после прибытия: «А знаешь, со мной ехала девчонка… Такого наговорила!» И умрет сие таинство где-то в недрах необъятной страны – в забвении и безвестии. Ну, либо станет байкой, которая будет передаваться из уст в уста по сломанному телефону. Одна фигня. А взявшийся из ниоткуда Арсений – летним днем в летней электричке, – уже переплелся в сознании с теплым сквозняком из приоткрытого окна – матового от пыли. Он, кстати, молчит с минуту, не меньше. Не заглядывает в экран мобильника, не дергает застежку на сумке, не ищет занятия рукам, а прислушивается к мыслям. А когда нарушает паузу, становится ясно, что Зою тоже подслушали: – В понедельник – в Москву? – Не знаю, – честно отвечает она. – Обратного билета у меня нет. – Ну, для электрички это не проблема, – ловко парирует Арсений. Размышляет недолго – это заметно по сосредоточенно изогнувшимся к переносице бровям, – и добавляет: – Вы… фрилансер? – Вы не перестаете меня удивлять, – ахает Зоя. – Ваша дедукция потрясающе метко бьет мимо, – на это он цокает языком и теперь сам уже толкается плечом под смешливый фырк. – Подeлитесь секретом логики? – Я все думаю, где бы мы могли повстречаться, – объясняет без тени неловкости. – И сильно завидую вашему… графику. Если он у вас есть. – Конечно, есть. Гибкий. Просто я никогда не уверена, что захочу вернуться. Ну вдруг я встречу что-то – или кого-то, – многозначительно округляет глаза она, – из-за чего и уезжать-то не захочется. Вы думали об этом? – Думал, – подтверждает Арсений. – Ну вот. Я потому никогда обратный билет не беру. Даже на самолеты. – Погодите-погодите, – он усмехается скептически, подтягивает рюкзак к груди и даже корпусом пытается повернуться навстречу – что представляется задачкой со звездочкой в тесноте. – Всегда же можно просто… не ехать? Как вам такое? Обратный билет – не обязывает. – Не обязывает, – в нос лезет легкий, но горький парфюм, он смешивается с собственным ароматом, обострившимся флером дезодоранта и запахом тепла. Веки смыкаются дольше необходимого. – Но это же уже готовый путь к отступлению. Соблазн, Арсений, выкинул одних ребят из Рая. А я еще более слабохарактерна. Над темными бровями – испарина, блестит на свету, а иголочки ресниц трепещут исподлобья прищуром – хитрым, шкодливым и, возможно подначивающим. Улыбка – юная до странного, и глаза прослеживают ее от уголка до уголка, проваливаясь в выемку меж губ. – Я тоже, – сознается Арсений. Зоя не отворачивается. Когда электричка подбирается к Баковке, старушка-молоточница разводит бурную деятельность и принимается собирать все свои многочисленные вещички. Молоток из рук она отчего-то не выпускает, и сердобольному Арсению приходится проявить находчивость и отбросить опасения, плюхнуть собственный рюкзак поверх Зоиного, рассыпавшись попутно в извинениях, и прилежно запихать так и норовящий выскользнуть укроп обратно в пакет. Молоточница благодарностей не выказывает и с видом английской королевы – пусть земля будет пухом, – удаляется к дверям вагона. Народ схлынул. Ранее такая популярность за Баковкой не наблюдалась. Они остаются в глупейшей недосказанности. Напротив – недоуменно пустует целая скамейка, пока Зоя и Арсений продолжают обнимать рюкзаки, глядя прямо и задумчиво, не спрашивая и не предлагая. Электричка проносится – проползает, если точнее, – мимо опор контактной сети, которые в детстве не имели различий с Эйфелевой башней и кликались «вышками с проводами». В детстве вообще все было проще: «M&Ms» назывались «эдэмочками», потому что об аббревиатуру язык сломаешь; «программа», «передача» и «канал» обладали одной и той же семантикой; а по телевизору перед сном начиналась не «Спокойной ночи, малыши!», а «Чаху-чаху» – с треком в заставке созвучно. Зоя все же выкручивает шею и вновь уставляет внимание на Арсеньевский профиль – красивый и правильный. С таким профилем отпадают любые вопросы из разряда «Как так?». Как молодежный телеканал стал трамплином, как собралась целая орда фанатов, как нет ни одного по-настоящему успешного фильма. Все «слишком» не приводит идеалу – сама Зоя никогда не пригласила бы Арсения в кино, потому что слишком правильный и слишком артистичный. Каналы приглашают только таких – слишком красивых и слишком фактурных. А для аудитории нужно, чтобы тебя было «слишком» – иначе всем не хватит. Зато фотографы ликуют. – Я, наверное, пересяду? – звучит больше вопросом, чем утверждением, а Арсений этот уже минуты пол смотрит в ответ своими слишком миндалевидными глазами. Глаза эти – несимметричные. Вот так да. Маловато для того, чтобы резко выдумать прорывную роль первого плана. Но достаточно лично для Зои. – Не пересаживайтесь, пожалуйста, – улыбается она – и это взаимно. В итоге пустая скамейка заваливается вещами – с неприкрытым воодушевлением Арсений сгружает на нее сумки, туда же отправляется кепка с очками и подошва одного чистого новенького кроссовка – для баланса, вестимо. Когда же с бокового сидения по право от него исчезает третий лишний пассажир, плечи расслабляются окончательно, спина кривится колесом, вытягиваются ноги, а макушка приклеивается к спинке. Окно совсем утратило свою интересность. О чем-то разговаривают, не прерывая реплик, когда поезд прибывает в Одинцово. Зоя и Арсений не любят Арбат – ни Старый, ни Новый, – но любят арбатские переулки и Никитский бульвар с его натыканными повсеместно барчиками и ресторанчиками. Арсений – падок на попсовую роскошь Патриарших прудов, Зоя – мейнстримно гуляет по Парку Горького теплыми вечерами. Арсений – в Москве уже почти прописался с нарастающим числом проектов «Импрокома», Зоя – редко теперь ездит в командировки к черту на куличики. Арсений – не переваривает каршеринги, Зоя – влетела на одном таком в «бентли» и судилась полгода. Арсений – любит все сезоны, ведь каждый по-своему прекрасен, а Зоя любит лето – просто так. Завернутый загогулиной пучок, который и до того не славился аккуратностью, распадается окончательно, и волосы теперь примагничиваются ко всем поверхностям, если не лежат слипшимися от жары и долгого путешествия патлами, и оба они – и Зоя и Арсений, – подчеркнуто не замечают, как его пальцы ненароком – примерно раз в минуту, – задевают пряди почти невесомо и самыми кончиками. Не замечают – конечно же, подчеркнуто, – как коленка касается коленки, как плечи греются друг от друга, как глаза очерчивают тени на лицах и шарят по каждой черте. Электричка – парадокс Вселенной. Это не поезд дальнего следования, но и не вагон метро – что-то между, – а внятного свода правил здесь просто не существует. Контролеры делают обход хаотично; у потолка есть полки для вещей, где никто вещи не оставляет, график движения соблюдается, но чуть-чуть – около десяти минут состав простоял в чистом поле без объяснения причин. Здесь можно громко разговаривать, слушать музыку без наушников и есть мороженое вне общественного осуждения. Потому, когда между Отрадным и Пионерским из тамбура появляется мороженщик – коренастый мужичок в черном кепарике и большой сумкой-холодильником в руках – диалог случается короткий: «Зоя, хотите мороженое?» – «Очень хочу». И теперь она откусывает пломбир в вафельном стаканчике, пока Арсений, стараясь не накрошить на свои моднючие шорты, разделывается с рожком – тоже пломбирным. – Ужасно, – приговаривает он, покачивая головой. – Не люблю мороженое, на самом деле. Калорий – выше крыши. – Я таких людей боюсь, – хмыкает Зоя, а пломбир уже капнул на льняные брюки – это не страшно, на даче можно шастать в старой растянутой футболке и пугающей своим возрастом и стилем юбке из двухтысячных. Желательно, чтобы эти две вещи не сочетались ни коим образом – вот тогда катарсис. – А зачем же вы?.. – А захотелось. Вот – вот об этом-то Зоя и говорила: брюки в мороженом, пальцы в мороженом, нос в мороженом. В мороженом – губы, и думать об этом лучше не стоит. А из окна тянет зноем и черёмухой, дачные поселки сменяются полем, по кромке которого сплошной полосой вырос темный лес. Пухлые кучевые облака объемные и узорчатые, в них можно рассмотреть зверей всех сортов – Зоя находит «собаку-улыбаку», а Арсений минуты две объясняет, где разглядел «ушастого дракона». – Скорее всего, мы виделись на каком-нибудь премьерном показе, – полагает Зоя, вытирая услужливо предоставленной влажной салфеткой руки. – Это на каком таком? – и Арсений улыбается. Арсений улыбается так, что Перхушково кажется божьей карой – до него всего ничего, а следом – уже Змейкино. Там – лесенка с платформы, извилистая тропинка по пролеску выведет на асфальтированную дорогу, а дальше – на щебенку, на улицу «Синюю» или улицу «Желтую», а если будет настроение для прогулки – можно и на «Розовую». На перекрестке – направо, мимо огромного футбольного поля, поросшего одуванчиками и местами борщевиком; небольшой магазинчик, где никогда не покупают мясо на шашлык, но часто берут сладости, алкоголь и всякую вреднятину. Вниз по улице без ответвлений и съездов, прямо к КПП, охранники иногда открывают шлагбаум пешеходам для собственного развлечения. Дальше, дальше, по пустынной проезжей части вдоль лапистых елей, поворот – и вот уже полукруг, на котором расположены стародачные дома. И бабушкин – тоже. С высоким крашеным деревянным забором – когда-то давно дедушка сколотил его вот этими самыми руками, даже щеколду на калитке сделал сам. Всего-то пальцы просунуть между досками, откинуть железяку – и утонуть в детстве. И все это будет уже через семь минут. – Думаю, на премьере вашего «Рассвета», – довольно объявляет Зоя, отгоняя унылый скрип из сердца. Арсений улыбку свою нереальную теряет и глядит теперь слабоосмысленно. Пазл в его вопиюще креативной голове складываться отказывается, наблюдать за этим интересно, забавно и немного жаль. – Вы фотограф? – хреначит он наугад и снова промахивается – Зоя ухмыляется и опять приклеивается к спинке. Клонит голову к уху и наблюдает, как красивое, фактурное и совсем не симметричное лицо омрачается недоумением. – Администратор кинохи? – Ну Арсений! – Согласен, это был лажовый выстрел, – морщится тот. – Сценарист? – Упаси боже. «Перхушково», – объявляет механический голос. Наверное, железнодорожные пути едва уловимо ушли с прямой траектории, потому что солнечные блики возвращаются – они пляшут в темных Арсеньевских волосах, так что те становятся на пару тонов ярче. Свет ложится на брови и ресницы, выбеливая кожу, подчеркивая неидеальности лица и венку на виске. Так, наверное, выглядит чье-то мгновение перед рассветом. – Вы очень пристально смотрите, – тихо говорит Арсений и тоже укладывается на изголовье. – То ли я вам нравлюсь, то ли у меня полщеки в пломбире. – Второе, – ладони на сидении, рядом. Только палец протяни – и можно впечатать в кожу развилку вен на тыльной стороне руки. – Но первое тоже не исключено. Он смеется беззвучно и очаровательно кривовато. Зоя никогда бы, ни за что бы не пригласила Арсения в фильм. – Жаль, – так же вполголоса отвечает он, а поезд замедляет свой ход, и в окне точно уже проплывает платформа с редкими ожидающими. – Электрички – несправедливы. – Будто вы только на электричках и разъезжаете, – закатывает глаза Зоя. – Не разъезжаю. А стоило бы. Они поднимаются с мест заранее и не спеша. Зоя – чтобы одним отточенным движением закинуть рюкзак на спину, Арсений – ну, просто так, видимо, по инерции. Улыбаются – они оба так много улыбаются эти долгие и невозможно короткие сорок минут. Неловко, но понимающе. Зоины пальцы – на лямках рюкзака, руки Арсения – висят по швам, и все это ужасно не так, как нужно бы, но Змейкино – вон оно, за окном, а Совушкино – вон там, через лес, недалеко от рынка. В Змейкино ждет бабушка с целой кучей пирожков, чай с листом черной смородины на крыльце деревянного домика, поросшая травой дорожка и тихие разговоры перед сном. В Совушкино – работа до брезжащего рассветом горизонта вместе с Шастуном, с которым Зоя когда-то выпила по пиву и напрочь о том вечере забыла. – Я полагаю, у вас есть… телефон? – Арсений жмурится прежде, чем завершает предложение, а когда глаза распахивает, немо извиняется за кривизну момента. Зоя не осуждает – она просто радуется. Объявляется: «Змейкино», – ах, приговор. – Телефон у меня, Арсений, есть. Возьмите, вот, – она протягивает визитную карточку – темно-зеленую, как экран монтажного софта ночью. – Только не звоните на рабочий. Как бы вам ни хотелось. Тормоза взвизгивают, вагон – останавливается. Рука в руке задерживается дольше положенного, губы растягиваются в последний раз – прощаться вслух не хочется. Зоя протискивается мимо Арсения, он явно хочет двинуться следом, проводить хотя бы до дверей, но это ни к чему – промедление в секунду, и электричка тронется. Приходится включить вторую передачу и растолкать уже поднявшихся на борт новых пассажиров – выскочить на платформу, под жгучее солнце и подальше от трогательных мыслей. Но не обернуться не получается – как в дешевом клишированном сценарии, который Зоя всегда отправляет в помойное ведро во имя крепкого добротного искусства, хотя сердце банальщины просит. В окне вагона – Арсений, он на ногах, но гнется своим высоким ростом и, кажется, качает головой с шуточным укором. В руках его – Зоина визитка. Они действительно виделись на показе «До рассвета». Даже обменялись рукопожатиями. Арсений и тогда ее не узнал – никто не знает Зою Иванову в лицо. На станции Змейкино нет турникетов, это рай для безбилетников. Лестницу не меняют декадами – она все такая же железная и решетчатая, в детстве Зоя постоянно на ней спотыкалась, а однажды позорно рухнула коленками на острые углы. Плакала много, а стесанная кожа саднила, но бабушка ловко заткнула трагедию яблоком – одним из тех, которыми плодоносят садовые деревья. Асфальт – пыльный, ему очень не хватает дождя, а в обувь загадочным образом уже засыпались песочная крошка и камушковая мелочь. Чудится, что под солнцепеком лицо уже обгорело, а на носу повылезали веснушки. На душе – невыносимая легкость бытия. Зоя звонит бабушке – «Я приехала!» – и принимает заказы: купить муки, ведь вся истратилась на сорок пирожков, сахара и чего-нибудь к чаю. Шагает по Розовой улице, без наушников, чтобы не заглушать нестройный хор птиц, перебранки дачников за заборами, лай собак – дворовых и домашних, – и шепот легкого ветра. И по той же причине не сразу чувствует вибрацию в заднем кармане – телефон на беззвучном. Нельзя назвать номер совсем уж неизвестным, если есть догадки. Тем более, если звонят на личную симку. – Здравствуйте, Зоя, – Арсений точно сдерживает улыбку – а зря, надо позволять себе улыбаться, когда душа восторженно бьется в грудной клетке. – Здравствуйте, Арсений, – в тон отзывается она и останавливается у заросшего футбольного поля. Там покачиваются белые макушки борщевика, а над травой кружат капустницы – самые скучные окрасом, но самые неуловимые для коварных сачков. – Давно не слышались. – Звоню вам сообщить, что четыре минуты до Совушкино прошли ужасно скучно. – Мне очень жаль, – абсолютно искренне сочувствует Зоя. – А еще я все-таки вспомнил, где же мы виделись, – Арсений усмехается, а где-то за кадром ему вторит еще один смешок – чужой. Хозяин его не стесняется о себе заявить: – Ну потому что какой же ты долбан, Арс! – Я с Антоном, если честно, согласна, – вставляет Зоя. – А вы… – Арсений берет паузу на подбор слов, но ориентируется подозрительно быстро: – Какая же вы лиса, Зоя Валерьевна, – а теплота его голоса заставляет смущенно склонить голову и уставиться на бетонные плиты под ногами. Зоя действительно немного лиса, а додумался Арсений и правда только с ее подачи. Визитная карточка, над дизайном которой она трудилась несколько недель, потому что это лицо, так сказать, специалиста – плотная и шероховатая, как кинопленка; белыми буквами на ней выведено:

«Зоя Валерьевна Иванова

Продюсер | Основатель кинокомпании «ОКОЛО»»

А также номера телефонов, мессенджер – рабочий и рабочая же почта. И – один из излюбленных ироничных афоризмов, что меняются каждые полгода, чтобы не надоедали и сохраняли интригу. Сейчас там значится: «Оскары – для скромных», – и это не есть глубинная мысль, но запоминается и ассоциируется. Зоя и Арсений виделись на показе «До рассвета», и Зою туда пригласили сами создатели – в том числе, для доброго отзыва собратьям по индустрии. Доброго отзыва не получилось – здоровая критика способствует росту, а фильм был темный и простенький, на субъективный взгляд. Равно как и сюжет Зоиной поездки на электричке – но отчего-то ее очень хочется положить на пленку. – Я так понимаю, проситься к вам в производство бесполезно? – смеется Арсений из динамика. – Уже поздно, – кивает Зоя сама себе. – Я не смешиваю рабочее и личное. – Это взаимно, – и глупое сердце опять стучится в грудь. На том конце провода слышится барабанная дробь – приглушенно, по крыше. Гул мотора пробивается тоже – а значит, Арсения встретили на станции. Это хорошо, промокнуть перед съемками – геморрой для визажистов и простой для всей группы. Зоя задирает голову и глядит на небо – с запада медленно движется свинцовая взвесь, а дальше, у леса, горизонт уже смазан проливающимися дождями. Арсений снова подслушивает: – В Совушкино дожди. – Тогда они доберутся до меня примерно через минут двадцать. Тут расстояния-то – плёвые. – Совсем недалеко. – Да. Приходится возобновить шаг – такими темпами и Зою накроет ливнем, а ей еще за мукой и сахаром. Ей еще через КПП и вдоль высоких елей. Ей еще успеть бы забежать под козырек бабушкиного поскрипывающего крылечка. Бой дождя в Совушкино заглушается музыкой – кто-то выкрутил громкость, и теперь нельзя распознать Арсеньевского дыхания и Антонова бухтения, которое не прекращалось ни на секунду с первых слов. Зато голос из динамика слышится отлично: – Как вы там сказали? Как-то нечестно, что обо мне вы все знаете, а я о вас – почти ничего. – Погуглите, Арсений. Вы же знакомы с интернетом? – Не думаю, что это поможет, раз за полчаса личной беседы знаний… не прибавилось. Думаю, нам стоит встретиться снова. Зоя очень хочет, чтобы лето не кончалось, мчалось за нею вслед, ведь лето – ах, лето! – оно еще не звездное, пока еще солнечное, но скоро станет темным и влажным, потом – розовым и следом – синим-синим, как… – В Змейкино? Или в Совушкино? – В Москве. А над головой все больше облаков, высоких, далеких, обещающих три волшебных месяца – как в детстве. А может быть, таких еще не случалось.