цветами на груди расцветают все поцелуи мои

— золотце… если ты будешь так громко стонать, все услышат, чем мы занимаемся. это праздничный вечер во дворце ушань; самые сливки мира заклинателей — но даже они близко не стоят с наступающей на бессмертных — разгуливают по залу, переговариваясь и поедая угощения с золотых блюд. все здесь искрится роскошью — еда, вероятно, стоит дороже их собственных голов, и на эти деньги какая-нибудь нищая деревушка могла бы прожить от весны до весны. трон тасянь-цзюнь на возвышении во главе праздничного зала. несколько чужеземцев страшно восхищены — и напуганы — этой загадочной императрицей. они много слышали о ней — и что же? за весь вечер она едва ли уделяет кому-то из послов внимание — зато не спускает с рук молодую красивую наложницу, и это просто возмутительно. конечно, содержать гаремы вполне простительно и даже ожидаемо от такой высокопоставленной особы — но чтобы вот так бесстыдно забавляться с ней на глазах у всех! недопустимо! кажется, императрицу гораздо больше заботит, как поудобнее усадить девушку к себе на колени, чем политические беседы. впрочем, даже у тех, кто видит тасянь-цзюнь первый раз, хватает ума придержать языки на этот счет. когда какой-то заклинатель из весьма богатой школы слишком долго рассматривает эту императорскую подстилку, безмолвные стражи в черном спускают его с лестницы. когда после падения он не встает, это никого не заботит. теперь уже все понимают, что смотреть не стоит — хотя посмотреть есть на что. лицо наложницы предусмотрительно скрыто под вуалью — императрица заботится, чтобы никто не проглотил конфетку раньше нее. волосы собраны в высокий строгий хвост, как у добродетельной лаоши — хоть и сложно поверить, что такая соблазнительная красота может служить кому-то иначе, кроме как телом. но вот одежда… недвусмысленно намекает на род занятий девушки. это, вероятно, подарок одного из послов; восточный наряд из шелковых полупрозрачных штанов с разрезами до самых бедер; ослепительно белый цвет только подчеркивает утонченную бледность кожи. верхняя часть одежды почти целомудренная — ткань скрывает руки и плечи, крепко связанная шнуровкой на груди. прием идет своим чередом; императрица кормит свою фаворитку виноградом с собственных рук, шепчет ей что-то на ухо, ведет ладонями по обнаженной полоске кожи на животе. когда им двоим приносят вино, заставляет ее чокнуться бокалами и выпить вместе. видеть это почти неприлично. к вечеру императорский трон скрывают за полупрозрачной занавесью, пряча от любопытных посторонних глаз. две безмолвные тени охраны вырастают перед ним, стоит только кому-то из гостей подойти слишком близко. но это не мешает дразнить чу ваньнин. — золотце… хочешь, чтобы все услышали, какая ты шлюха? чу ваньнин скулит и отворачивается, беспомощно ерзает, но не может сдержать стоны. она сидит верхом на коленях мо жань, лицом к лицу с императрицей — удобная поза, если бы не связанные за спиной руки. запястья стянуты тонким крепким шнурком, который до этого держал ткань на груди — и это делает чу ваньнин такой очаровательно беспомощной. она сжимает коленями бедра мо жань, пытаясь не упасть. — красивый наряд, правда, ваньнин? — у тасянь-цзюнь сегодня превосходное настроение — она добра и весела, и даже толпы этих тупых мужланов ее не раздражают. ну, кроме того, который посмел пялиться на чу ваньнин — бедняге не повезло расшибить мозги о каменный пол. — конечно, не так удобно задирать тебе юбку, чтобы можно было трахнуть в любой момент, — она с сожалением поглаживает бедро через шелковую ткань штанов, — зато какой потрясающий вид здесь, да? здесь — это распахнутая ткань верхней части наряда, обнажающая соблазнительную грудь чу ваньнин. и — ах — мо жань иногда кажется, что она уделяет ей слишком мало времени… особенно учитывая то, как мило и беспомощно чу ваньнин начинает скулить, когда мо жань вылизывает ее грудь. этим она и занимается последнюю половину часа. вот так терзать чу ваньнин — ее любимое занятие всегда — превращать ее из недотроги в скулящую течную кошку. от шеи до ребер спускается жадная дорожка отметок — отпечатки зубов, огненно-красные цветы засосов. у лаоши такие хрупкие, нежные ключицы, такая безупречная белая кожа, что ее ни дня нельзя оставлять без поцелуев. поначалу чу ваньнин только упрямо сжимает губы, отворачиваясь и делая вид, что это не ее грудь ласкают языком — но любую волю можно сломить, и тасянь-цзюнь знает, как сделать это правильно (несколько капель «яда вечной любви» над бокалом с вином будут очень кстати). она сжимает ладонью одну грудь, горячо и жадно целуя вторую, пока кожа не покраснеет и станет слишком чувствительной. руки чу ваньнин связаны за спиной не зря — это заставляет ее выгибаться вперед и дает потрясающий доступ ко всем желанным местам. с каждой минутой сопротивление тает, как свечной фитиль; стоны из недовольных становятся умоляющими. когда мо жань слегка прикусывает молочную кожу на груди, чу ваньнин взмаливается: — мо жань, пожалуйста, пожалуйста, хватит, я не могу больше, это слишком много, я.. — ты все ещё шумишь, лаоши? ты же знаешь, что гостям тебя прекрасно слышно? может, ты хочешь, чтобы все увидели тебя сейчас? мне позвать их? то, как легко чу ваньнин ведется на ее провокации — просто невероятно.. разве тасянь-цзюнь позволила бы хоть кому-то увидеть ее такой? она скорее вырвет им глаза. — нет!.. не зови никого, пожалуйста, я не… — почему же? ее губы исследуют шею чу ваньнин, жарко прижимаясь к уже расцветающим засосам. — я… я не хочу, чтобы кто-то видел… — но я ведь смотрю на тебя? почему же мне можно, ваньнин? наконец, губы мо жань находят родинку за ушком, и это всегда заставляет чу ваньнин плакать. — потому что… — дрожащий всхлип, — потому что я твоя жена… о да— эти жаркие нуждающиеся стоны — в тысячу раз прекраснее любой музыки, которую могут создать на гуцине пальцы чу ваньнин. и тасянь-цзюнь позаботится, чтобы это произведение искусства могла оценить только она одна. чу ваньнин жалко скулит каждый раз, когда язык возвращается к ее покрасневшим и очень чувствительным соскам. беспомощно пытается отодвинуться, но руки на талии не дают ей. наконец ее лаоши на своем месте, там, где и должна была быть всегда. мо жань отрывается от нее, только чтобы глотнуть вина — белые цветы груши — и полюбоваться делом своих рук — не только рук. чу ваньнин действительно выглядит измученной — и это ее лучшее состояние; только тогда она не смотрит холодно и равнодушно. мо жань не может вынести, когда лаоши не замечает ее. когда за отделяющей их занавесью слышатся шаги и какой-то гость проходит слишком близко, чу ваньнин сдавленно шепчет, не поднимая глаз от пола: — мо жань, прошу тебя, давай вернемся в спальню… можешь продолжить, делать все что захочешь, я не буду противиться, только не здесь.. пожалуйста… конечно, такое публичное унижение — это самое страшное для ее добродетельной наставницы. тем слаще наблюдать, как она выпрашивает подачку. — ну-ну, золотце… неужели бессмертная бэйдоу умоляет меня пойти с ней в постель? не думала, что доживу до этого дня… но, ваньнин, разве это справедливо? — мо жань в притворном укоре качает головой. — я ласкаю тебя уже почти час, и до сих пор не получила ничего в ответ. ты думаешь, что можешь вести себя так, а потом требовать от меня какую-то услугу? так не пойдет. она до боли тянет за волосы и шепчет на ухо: — давай используем твой красивый рот по назначению, мм? сделаешь все хорошо — и я подумаю над тем, чтобы увести тебя отсюда. ответа не требуется. она заставляет чу ваньнин опуститься на пол между ее ног. руки все еще связаны за спиной. мо жань нетерпеливо разводит колени в стороны — эти бесчисленные слои императорского ханьфу мешаются, это так не вовремя сейчас, когда она так возбуждена, так хочет, что и правда было бы удобней в спальне — но желание насладиться унижением и покорным взглядом чу ваньнин перевешивает. она приподнимает дорогую шелковую ткань, обнажая бедра. тянет за волосы, заставляя прижаться губами к коже. чу ваньнин протестующе скулит, но едва ли ее мнение учитывается — эта достопочтенная может трахать свою наложницу когда захочет, понятно? вовсе не обязательно спрашивать у игрушки, хочет ли она поиграть. мо жань шире разводит ноги — она уже такая чертовски мокрая — с хищной усмешкой слегка толкается бедрами навстречу — ей нужно, так нужно, прямо сейчас — и наконец прижимается к лицу чу ваньнин; сладко стонет от ощущений. — давай, золотце. не делай вид, что не умеешь. чу ваньнин почти не сопротивляется — тихо стонет и покорно вылизывает ее. о, она теперь действительно умеет — регулярные уроки для ее милой лаоши не прошли даром. мо жань жадно толкается бедрами навстречу языку и губам, до боли сжимает волосы рукой, и — боже — иногда в такие моменты чу ваньнин выглядит так, как будто ей действительно это нравится. может ли это быть правдой или только игрой больного воображения тасянь-цзюнь?.. эти мысли слишком распаляют ее — мо жань прикусывает костяшки пальцев, когда мучительный спазм сжимает все ее тело сладким оргазмом. она прижимает к себе лицо чу ваньнин в бездумной погоне за удовольствием, не желая ни на секунду терять эти волнующие прикосновения чужого горячего рта… возможно, она слишком увлекается — через пару секунд чу ваньнин так отчаянно дергает головой, что наконец вырывает волосы из ее хватки. — хочешь, чтобы я задохнулась? она гневно сверкает глазами — и от того, как ее рот и подбородок перепачканы в блестящей смазке, можно кончить снова. — пока ещё нет, золотце. мо жань наконец тянет ее к себе на колени. жадно сцеловывает с губ свой вкус под недовольное фырчание любимой кошечки, и ей так расслабленно и хорошо… теперь им действительно пора переместиться в спальню. ночь только начинается.