Хрупко. Холодно

Холод крадётся по сидениям автобуса, и Тэнэ ёжится. Внутри колет тревога, шнурки развязались — да и не по погоде его грязные кроссовки, — а за окном белые сугробы и каменные стены универа. Совсем чужие сейчас. Да и всё чужое. Дэмон молчит и проталкивается вперёд. Тэнэ отходит в соседний ряд синих кресел, чтобы пропустить его, но тот хватает его за рукав и тащит за собой. Кёнигу почти больно от облегчения: Келлерман не избегает. Потресканные губы щипет, секундное касание чужой руки обжигает и режет, как колючее тёплое одеяло. Экскурсионный автобус. Они едут в столицу на олимпиаду, а их однокурсники якобы поддержать. Автобус экскурсионный — и этим всё сказано. Лорри вваливается в салон и громко шмыгает, ухмыляясь и поправляя сползшую на лоб шапку. И без того видимые прыщи стали ещё более яркими. За ним заходят Кэсси с пакетом еды и Крис в капюшоне огромной куртки. Остальные громким гамом и запахом жвачки, мерзкого дезодоранта и морозом протискиваются через заднюю дверь. Дэмон садится у окна и отворачивается к неприступным стенам университета. Такой же неприступный сейчас и сам Дэмон, словно выточенный из камня, — алмаз, корунд, топаз, — находящийся далеко-далеко... Он прижимает к груди рюкзак. Тэнэ хочется прижаться тоже. Но он просто садится рядом. Иначе просто не оторвёт себя от него. Чем холоднее лёд, тем сильнее сцепление между ним и человеческой кожей.

***

Дэмон смотрит на уходящие ввысь многоэтажки, морщится, словно горизонт сейчас накренится и всё начнёт скатываться и падать. Переворачиваться. Переворачивается всё и в самом Келлермане. Обед из приготовленной мамой картошки с овощами уже давно ухнул вниз, не придал сил, лишь обжигающую горечь. Дэмон не любит покидать свой дом и свою семью. Не любит тошноту, преследующую его во всех поездках — тошноту от чувства отделённости и страха за самого себя. Таблетки взяты, топорщат карман кудрявой мягкой куртки, но дрожь и опасения снова облепляют его расходящиеся раны, как кристаллизованная соль — разрушающиеся горные породы, крепко-крепко. Крепче, чем бывают объятия. И теплее не становится, даже если лёд, посыпанный солью, должен таять. Снова зудит и жжёт от волнения, но Дэмон не смеет жаловаться. Тэнэ было хуже, и тот, кажется, больше ничего не боится. Дэмону же страшно. Страшно уезжать из полюбившегося города, страшно оставаться наедине со своим сердцем... Ну, как «наедине» — есть Тэнэ. Но с ним, несмотря на то, что и легче, так же и страшнее всего. Они не разговаривают. И Келлерман не может прервать окаменевшее молчание: с каждой пройденной минутой его голосовые связки всё больше покрываются инеем.

***

Запах выхлопного газа, мокрого тепла и вонючего печенья «tuc» заставляет Кёнига морщится. За окном проносятся заснеженные деревья, голубые от мороза парки и частные дома, что становятся кривее и беднее тем больше, чем дальше они уезжают, чем ближе они приближаются к границе города. Серое хмурое небо лежит над головой Дэмона словно опрокинутое блюдце, расплескавшее на землю молоко. Тэнэ не смеет повернуться полностью, смотрит искоса. Все разговаривают. Слышится хруст пачек чипсов или чего-то ещё, скрип сидений, и лишь их маленькое пространство остужается тишиной, твердеет и плотнеет, словно цемент или перламутр в раковине моллюсков. Тэнэ и без того ощущает себя запертым в крохотной ракушке, которую выбросили в прорубь. Всё это ощущается слишком неправильно. Не из-за тишины, но из-за того, какие они оба в этом молчании. Кёниг смотрит на свои колени и тоже прижимает к себе рюкзак. Полупустой. В животе урчит совсем неожиданно и слишком громко, поскольку Дэмон отрывается от созерцания и поворачивается к нему, в первый раз за последние недели смотря прямо на него. Сердце ёкает с непривычки, подскакивает к горлу, и в груди Тэнэ резко становится теплее — словно от запущенной горящей стрелы. Робкая радость от чужого прямого взгляда уже искрит под рёбрами, прячется за глазами. — Хочешь есть? Кёниг только не смело кивает. Снег оттеняет лицо Келлермана, за окном проносятся однообразные белые равнины, но Тэнэ смотрит только в чужое лицо. Дэмон словно задумывается, его взгляд туманится, снова уходит куда-то мимо, за плечо Тэнэ, и тому снова становится холоднее. Кёниг не хочет, чтобы тот отворачивался, и Келлерман, будто услышав его мысли, возвращается взглядом, обеспокоенным, колеблющимся. — Можем... можем поесть печенье, если хочешь. Дэмону почему-то неловко, и Тэнэ лишь надеется, что тот не пересиливает себя сейчас, просто чтобы составить компанию. Они вместе едят печенье, сначала по очереди засовывая руку в пачку, напряжённо и сконцентрированно склонившись над ней, а после случайно сталкиваются. Одно печенье в руке Дэмона осыпается на его кучерявую куртку — он шумно выдыхает, забавно хмурит белые брови и отряхивается. В момент, когда он пытается сматериться со вторым печеньем во рту, оно ломается и падает на очищенную шерсть куртки ещё бо́льшим потоком крошек, и Тэнэ неожиданно для себя прыскает. И они снова сталкиваются взглядами — знакомо и горячо, подстрекающе. Тэнэ так по этому скучал.

***

Келлерману стыдно и злостно за этот стыд, но Кёниг снова улыбается... Дэмон передумывает язвить, но смотрит с вызовом: — Ты смеёшься слишком снисходительно для человека, у которого весь рот в печенье. Тэнэ тут же проводит рукой по нижней части лица, а после, поняв, что это был обман, восклицает: — Ты!.. Дэм чувствует себя слегка отомщённым. — Да, я. — Придурок. Дэмон сам почти улыбается, отпихивая от себя пачку печенья. — Сам придурок. Ешь. Недовольное выражение на лице Тэнэ снова смазывается до уязвимо-растерянно-благодарного. Дэмон мечтает однажды больше не увидеть такую его реакцию, но шрамы Тэнэ ещё совсем недавно были открытыми ранами. До исцеления далеко, но и они сами в дороге — и никуда не торопятся. Только стебель сочувствия привычно прорастает в сердце. Он распускается цветком от одного косого луча солнца, стряхивает яркую пыльцу на замёрзшие губы. И Дэмона внезапно отпускает. Страх постепенно исчезает, растворяется, как крошки печенья на сыром от снега полу.

***

Тэнэ пытается удержаться от ассоциации с глупой песней, но между ними действительно тает лёд. Понемногу разламываясь и откалываясь, трескаясь и падая в воду. И у Келлермана сердце вовсе не ледяное — горячее-пригорячее, просто замёрзшее до неузнаваемости. Но Кёнигу это больше не страшно. Ему действительно больше ни от чего не страшно. Сломанная серебряная зажигалка с выгравированным именем «Дэмон» холодит пальцы в кармане куртки. Тот так и не вспомнил про неё. Она ему больше не нужна. Они снова соприкасаются плечами.