Dernière danse / Последний танец

      

***

      

Давай станцуем вместе этот последний танец — И разойдёмся по сторонам. Давай станцуем вместе этот последний танец — Это так нужно сегодня нам. Давай станцуем вместе, и на последней песне — Тебя в последний раз обниму. Будем стоять на месте и понимать, что вместе — Теперь не быть из нас никому…

      

***

                   Сцена, покрытая пылью времени, встретила её ароматом старого лака, полированной древесины и тонким шлейфом дорогого парфюма, въевшегося в тяжёлые бархатные кулисы. Воздух был сух и хрупок, как пергамент последнего, забытого им письма. Всё здесь хранило дыхание прежней славы: в зеркалах с золотой патиной, в скрипе паркета, в мягком гуле воспоминаний и в едва уловимом шепоте стен.       

***

      

Я ищу её от спальни до самой кухни; Я найду её с улыбкой и в меру строгую. Чтобы никогда глаза её не потухли — Я готов на многое.

      

***

             В полумраке зала сидел он: незаметно, насколько это возможно, почти сливаясь с тенью. Мужская осанка выдавала сценическую закалку — безупречный баланс между контролем и внутренним порывом. Он всё ещё восхищался ею. Смотрел пристально, почти проникая в глубины их потерянного времени, пробуждая то, что уцелело наперекор всему — трепет, память, любовь.              Щёлкнул прожектор. Свет выхватил из тьмы сцену, оживил её.              — Давайте станем парами к тем, кто вам нравится, — раздался голос Майерс, энергичный и живой, несмотря на сложившиеся обстоятельства. — Ну давайте, не стесняйтесь. Динамичнее… Пошли.              Неуверенными движениями вглубь сцены прошли те, кто справился со своими внутренними демонами, заключили сделку с желанием и прошли отбор, становясь в этой игре лучшими. Шум шагов, приглушённые смешки, за которыми скрывался страх — быть неуслышанными.              — Илья? — Рута, в надежде начать с лучшего, обратилась к танцору.              Тот чуть повернул голову, кивнул, но остался на месте.              Майерс вышла ближе, её голос стал мягче, глубже, кутая доверительным тоном:              — Лицо — самая открытая часть вашего тела. Его все видят, и вроде бы в нём нет ничего таинственного. Но это самая личная часть вашего тела. — Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Посмотрите друг на друга. — В зале повисло напряжённое молчание. — Прикоснитесь к лицу того, кто стоит напротив.              Раздался раскатистый смех — нервный, сдержанный.              — Если вы смущаетесь, примите это чувство, — сказала она чуть тише. — Подумайте о том, что зрители вас запоминают, наконец, не по ногам, а по лицу.              Среди танцоров прошёл едва слышный диалог:       — Нравится… — пробормотал один из них.              — Фу, у меня потом прыщи будут, — с отвращением бросила его партнёрша.       Балетмейстер сделала шаг назад и произнесла:              — Сейчас — каждый в своём темпе. Заканчивайте. — Пауза. — Давайте обновим пары. Меняемся.              Сцена ожила: кто-то засмеялся, кто-то потянулся, кто-то шагнул к другому.              — В нашем спектакле не будет ни солистов, ни премьеров, ни кордебалета, — продолжала она. — Забудьте про свои статусы, которые вам диктует театр. Пока мы в этом зале — каждый может высказаться и задать вопрос.              Кто-то из труппы пробормотал с места:              — Если бы мы понимали, что Вы имеете в виду в контексте «высказывания»…              Она подхватила почти сразу:              — Поговорим. Поговорим о том, что вы хотите рассказать со сцены. Какие чувства, какие эмоции вы хотите выразить движением. Без слов. — Взгляд обвёл притихший зал. — Кто первый?              Из глубины сцены вышел один из танцоров. Его движения были осторожны, неровны. Он начал танцевать — будто вспоминая нечто сокровенное, вырывая это изнутри, открывая рваную душу.              Майерс подняла руку, остановив остальных:              — Что вы видели, глядя на него? Что вы чувствуете? — спросила она, обращаясь ко всем.              — Он прячется, но…красиво, — ответил кто-то из танцоров.              — Богдан, — повернулась Рута к юноше, который танцевал уже у края сцены, — что он за человек?              — В смысле…сейчас? — переспросил он, немного растерянно.              — Ну да, сейчас, — сказала она с лёгкой улыбкой.              — Ну, я — премьер.              — Нет, я сейчас не об этом, — перебила она спокойно. — Я не о том, кто это. Я о том, какой он… Какие чувства рождаются у Вас, когда Вы смотрите на него?              Молчание. Несколько секунд тяжёлого воздуха.              — Закрытый, — наконец произнёс Богдан.              — Прекрасно, благодарю. Следующий, — тихо добавила она.              — Мне кажется, он страдает. В смысле, не Илья… а тот, кого он хочет показать. Некие страдания, — произнесла одна из балерин.              — Мне кажется, он в воде. Или под водой. На дне, может быть. Моря или океана, — сказала Анна — помощница Майерс, которая сейчас заменяла одну из танцовщиц. — Он несёт что-то тяжёлое. Он устал, но бросить не может.              — Стоп. — Чётко и отстраненно произнесла Рута.       Все замерли. Пространство наполнилось тишиной.              — Замерли все. — Балетмейстер прошла мимо, внимательно оглядывая труппу. — Выдохнули. Ручки опустили. — Движение, почти одновременное. — Дышим спокойно. Стоим.              Все выпрямились. Свет сцены стал мягче и замер, будто вместе и ними остановилось само время.              Линии не держали, приземляясь не в те позиции, не докручивая до конца. Всё, что они пытались построить было не тем.              Мужчина стоял в тени, в глубине зала, наблюдая. Он знал, что дело крылось далеко не в технике, не в недоработках. Сформированные пары таковыми не являлись. Не были историей. Не были ими.              — Ты требуешь от них невозможного, — сказал Андрей спокойно, но твёрдо.              Рута неуверенно повернулась. В её взгляде читалась усталость, давно забытая нежность и упорство, с которым только она умела не отступать, добиваясь задуманного.              — Вы не слышите друг друга! — вмешался Пронин. Его голос прозвучал резко, не скрывая бушующего раздражения. — Вы не чувствуете своих партнёров. — Он выпрямился и медленно встал, глядя на сцену, а после перевёл взгляд на женщину. — Покажи им, Рута…              — Что ты имеешь в виду? — почти отстранённо бросила закипающая Майерс.              — Покажи. Себя. Сама. Или ты тоже разучилась чувствовать? — сказал он тише, зная, куда целит.              Она не ответила сразу, помолчав. И только потом, не говоря ни слова, сняла пиджак, который скрывал чёрное, обтягивающее, репетиционное трико: тонкое, полностью изученное, всё ещё податливое тело; обволакивающее идеально ровную спину и поставленные руки. Волосы же, как обычно собраны в тугой низкий пучок.              Движения её были сосредоточенны, просты — паттерны. Отточенные, чувственные, которые приходят лишь с годами, ощущением и пониманием. С опытом и болью. Становясь в центр сцены, она словно обретала себя прежнюю, но не ту, что была с ним тогда.              — Музыку с начала. И не вмешивайтесь, — коротко бросил Пронин.       

***

      

Я приглашаю тебя на танец, на фантастический вальс, А ты — король или голодранец, не имеет значения… Ведь то не музыка, а кровотечение… Виолончелей, саксофонов и флейт.

      

Ты вызываешь меня на танец — я поднимаю вуаль, Здесь чувство ритма нам ни к чему, здесь важней чувство такта…

      

***

             Танцоры так и оставались стоять не двигаясь, с интересном наблюдая за ситуацией.              Мужчина поднялся на сцену, становясь напротив Руты. Их взгляды встретились и сцепились, как когда-то… Тогда, когда Адамкуте сообщила ему о беременности, а тот испугался, думая, как избежать ответственности, будучи слишком молодым премьером.              Он подошёл к ней слишком быстро — почти инстинктивно, как будто не мог ждать. Его руки легли на её талию осторожно, почти трепетно, будто боясь, что женщина — лишь мираж. Его каждое загаданное на День рождения — желание. Его сон. Словно до конца не верил, что она — реальна.              — Ты не изменилась, — прошептал он, держась за хрупкий силуэт в воздухе.              — Я пыталась казаться другой… — её голос прозвучал глухо, но чётко. — Только не здесь. Не с тобой, Пронин.              Она опустилась. Женская ладонь коснулась его щеки чуть, еле заметно, словно прощаясь в очередной раз.              Он повёл её в поворот, когда в порыве вырвалась его тайная боль, что жила в мужчине долгие годы:              — Почему ты не написала? Ты сбежала, Майерс. Ни письма, ни единого объяснения. Присущая тебе тишина. Одно остаётся мне лично непонятным… Почему, милая? Почему ты решила отыграться на мне?              В попытке скрыть выступившие слезы, мысленно умоляя замолчать, сквозь ком, подступивший к горлу, она ответила не сразу.              Поворот, исчезающий в тишине.              — Я писала, — сказала она. — Сначала даже каждую неделю, потом реже, ведь письма возвращались. Ты молчал, и я подумала, что это твой выбор. — Майерс сбилась в шаге, но мужчина подхватил её движение, как когда-то. Действительно вёл, как в их прожитых лучших па.       — Андрей, ты думаешь, я, действительно, хотела уехать? — прошептала она, отворачиваясь.              Балет стал исповедью. Не хореография, а признание сквозь поддержку, сквозь вздрагивание пальцев и колебание дыхания. Через близость, которую они так долго отрицали. Наконец, говорили телом.              — Я, знаешь, даже проклинал себя, — сказал он, поднимая её в очередной поддержке. Смотря глаза в глаза, ввысь. На пределе дыхания.              — Я тоже…нас, — прошептала она, скользя вниз вдоль его спины. — Пока не поняла, что больше не смогу танцевать без тебя. — Она обняла его, пытаясь сценически скрыть то, что являлось сейчас порывом искренности.              Больше не могла молчать:              — Сорок лет… В каждой постановке искала тебя, Пронин.              Он остановился, когда музыка затихала, растворяясь в воздухе. Осталось только их сбитое дыхание, и натянутое, словно струна, пространство.              Она медленно отступила назад. Последний, выверенный, как точка, шаг.              — Ты ведь больше не уедешь? — спросил он тихо, едва слышно, будто боялся разрушить столь хрупкий для обоих сейчас момент.              Она не ответила. Лишь смотрела на него, борясь с собой, пытаясь подобрать слова для отрицательного ответа, от чего её обманчиво-испуганного взгляда ему было достаточно.              — Молодцы. Вы час простояли без движения. Это большая работа.              — Согласен с мадам Майерс. Это поможет вам собраться. Вы перестанете болтаться и болтать. Молодцы.              — Давайте попробуем сначала? В этом танце вы должны показать себя настоящими, чтобы зритель понимал то, что вы пытаетесь донести и показать.              Музыка зазвучала вновь, и сцена ожила.              Танцоры собрались, обмениваясь историями. Теперь движения стали другими: точными, наполненными внутренним напряжением, болью, переживаниями, сменившимися радостью.              Они больше не играли в чувства — они проживали. Парные поддержки стали увереннее, труппа — внимательнее, руки — четче, а шаги — собранней. Будто, случившееся между преподавателями продемонстрировало их сердцам ритм настоящего.              Пауза, дыхание, взлёт и раскатистый, счастливый, искренний смех раздался, затмевая бурные аплодисменты самим себе.              Андрей стоял чуть в стороне, но потом, будто не выдержав порыва той энергии, сделал шаг вперёд:              — Я вообще ничего не понял, — медленно произнёс он, всматриваясь в сцену. — Кто эти люди? Это что, это те артисты, которых я набирал? — он покачал головой, сам себе не веря. — Нет. Это не мои артисты. Это артисты Руты Майерс.              Он усмехнулся, но без иронии, скорее, с восхищением и лёгкой растерянностью дополнил:              — И вообще… Я не понимаю, как из таких вот простых, почти бытовых движений, возникает волшебная форма. Цельная. Настоящая. — Он повернулся к уже сидящим танцорам. — Я знаю, что вы все приносили этюды, я видел много, слышал больше. Но сейчас… сейчас я, наконец-то, вижу, когда артист понимает, про что он танцует. И как рождается каждое движение.              Он сделал паузу. Зал был тих. Все ждали того, что будет дальше.              — Эти повторы… — мужчина кивнул на сцену, — они как новый заход истории. Время, чтобы почувствовать по-настоящему и передать. Простите, что я влезаю. — Он развёл руками. — Просто подумал, что, может, после сцены с линиями стоит сразу пустить вторые дуэты. Тогда заход на круг будет более гармоничным. Нет? — он оглянулся на Руту. — Нет, это я так… Может, мне показалось.              — Показалось… — С искренней улыбкой, что озарила счастливое лицо женщины, произнесла Майерс.              Неловкая пауза, и вдруг тихий, сдержанный смех из зала кто-то подхватил. Пронин тоже усмехнулся, на этот раз по-настоящему.              — Хорошо. На самом деле… я ужасно рад, что вы все здесь. — Он обвёл труппу взглядом. — Это невероятный спектакль. Спасибо.              — Полностью согласна. Ребята, вы —большие молодцы. Репетиция закончена. Спасибо…              Смотря вслед покидающим репетиционный зал артистам, Андрей подошёл к женщине ближе, вновь восторженно произнося:              — Ты сделала невозможное. Молодые танцуют, будто проживают историю, которую стремятся показать в танце. У них получается…              — Им помогло то, что мы прожили свою с тобой, — сказала она, не отводя взгляда. — Я думаю, они, наконец, поняли, о чём шла речь, когда я пыталась им объяснить. Если бы не ты…              — Я всю жизнь искал тебя взглядом в каждом уголке этого проклятого места, Майерс… Останься…       

***

      

Никаких «останься» или «постой»… На прощанье взгляд, да и тот пустой. Но, если не найдётся родной души — пиши.

      

***

             Премьера. Зал гудел от восторга, а на губах зрителей всё ещё играла улыбка. В воздухе витала особая магия этого «проклятого места». Спектакль же стал новым началом в сердцах каждого.              Началом новой истории.              Дойдя до конца, они вместе, искренне смеялись над теми страхами, мучившими их вначале.       

***

      

Красиво туфли примерила, и ненамеренно всю мою душу несёт на руках… Всё в жизни временно, только проверено, что без неё мне уже никак. Туфли примерила, и ненамеренно всю мою душу несёт на руках; Всё в жизни временно, только проверено, что без неё мне уже никак.

      

***

             — Где же наша звезда? — лениво потянулся Андрей, оглядываясь по сторонам. — Вчера мои проблемы казались такими далекими…              — Пронин, у тебя отличный английский, — ответила Майерс, одаривая мужчину лёгкой улыбкой. — Осталось чуть-чуть доработать произношение. Немножечко, и будешь звучать, как настоящий американец.              Он усмехнулся, глядя на партнёршу:              — I want to eat you. Я знаю, ты очень голодна, милая.              — Прям съесть? — девушка фыркнула, смеясь. — Ты такой смешной, что я согласна. Пойдём!       

И, всё же, сомневаясь, они решили вернуться к началу.

      

***

      

Мне говорили, все эти танцы — дурной спорт… Предупреждали: следи за стрелками на часах!

      

***