Четверо забытых

Есть такое поверье, очень узконаправленное и исключительно гуляющее среди малых кругов: если ночью проезжает скорая, а собака взвыла, и после другие псины, всклоченные со всей округи, подхватили этот вой… то того, кого везут, можно сразу сдавать в морг — не выживет. Странное поверье. Я как раз устало и немного нервно курил после работы, чувствуя как наваливается тяжесть на веки, и казалось, усну прямо посреди улицы, плечом привалившись к фонарю. И вот звук шин черных, и белый катафалк едет сквозь ночь, блестит мигалками, и вой собаки. Леденящий, до косточек пробирающий, в каждую клеточку вбивающийся, поднимающий волоски тонкие на теле дыбом. Псиный вой. А после вторая, третья — вот вся голодная свора воет. И под вой собачий проезжает скорая, а происходящее легко снимает сон. Вызов госпожи Смерти прямо здесь, на брусчатой улице, я курю под фонарем, где-то луна прячется стыдливо в облаках, и воют они, голодные, грязные, скалящиеся псины. С глазами дикими, с добрыми сердцами, с пастями, залитыми слюною, капающей тонкими струйками на землю асфальтированную.  Уже ежась на остановке от холодного ветра, — сегодня наступила осень на минуточку — обнимая себя за плечи и заклиная очередной сигаретой маршрутку, невольно задумаюсь над тем, кто был в скорой. Женщина лет шестидесяти? Ребенок, может? Насильник? Убийца? Святой ангел? Юноша с красивыми глазами? Или тот симпатичный парень, которому я, пьяный, делал минет в туалете клуба на прошлых выходных? Провести языком по губам: горечь никотина и ощущение вкуса спермы, посылаемое импульсами мозга, вперемешку с теми вкусненькими цветными шотами. Кто же был там? И с чем его везли? И приедет ли чертова маршрутка? Пошла вторая сигарета подряд. Мокрота скапливается в горле неприятным вязким комком.  За три минуты мир переворачивается, сжимается, разрывается, и словно прорезается хаос кинжалами в текстуры того, что уже существует. Мир сходит с ума. Проносится следующая скорая с громкими резвыми мигалками, заставляя сердце подстроиться под ритм, и я чувствую, нет, я слышу пульс умирающего. Псины опять скалятся, припадают грудью и мордами к земле, повиливая вшивыми хвостами. Псины воют надрывно, голодно и раскатисто, заставляя прохожих быстрее бежать. Стою как вкопанный под ветром на этой одинокой остановке, отрезанный от переживаний и мира, ослепленный огнями белой машины спасения. А надо ли нас спасать? Псины воют громче по всему району. Вой. Вой бьет колоколом в груди. Кого повезли на этот раз? Мою коллегу? А может, соседку, у которой двадцать кошек и пахнет дерьмом? А может… Я встряхиваю головой, бросаю окурок и давлю его подошвой белых кед. Спасение ли? Или смерть. Везите в морг сразу же!  В новостной ленте — дорога с моря, опаснейший серпантин, в маршрутке — всего лишь двое. Я и водитель, темно, и на ухабах до дома подпрыгивает моя «повозка». Вот в той новостной ленте авария: парень молодой въехал в дерево. Не пьян, не обколот, а просто въехал и живой. Поразительно!  — Вам здесь остановить? — хрипит водитель.  — Да, — коротко киваю, и мне кажется, что за моей спиной собачье дыхание, слышу запах собачьей шерсти. Еще пять минут по темноте. Пешком. Черт бы побрал это все. Дома, возле ржавой калитки, я глажу мертвую собаку, она скалится, она воет, руки мне лижет. И глаза ее светят белым. Шорох шин из-за угла. И новая скорая. Третья? Да, третья. Воют мои друзья. Воют мои псины. Громче и громче. Мертвые псины. Провожают мертвеца в белой машине. А в кармане напоминание: власть над четвертою частью земли убогого участка.