Только для нас двоих

Поезд мягко покачивался на стыках рельсов, выстукивая ритм, под который так легко было задремать. За окном мелькали зелёные поля, изредка разбавленные тёмными пятнами лесов, а где-то вдалеке уже виднелись первые домики: маленькие и красочные, в стиле Окинавы, будто игрушечные. Лето раскалило воздух снаружи, но внутри вагона было прохладно, почти холодно, и Фаэнон, уткнувшись лбом в стекло, ловил это приятное ощущение на своей коже. Мидей сидел рядом, откинувшись на спинку сиденья, со скрещёнными на груди руками и закрытыми глазами. Он слегка склонился к Фаэнону, но не ложился на его плечо, вероятно, не хотел отягощать Фаэнону поездку весом своей головы на его плече. Его дыхание оставалось ровным и глубоким, было очевидно, что он спал и Фаэнон, глядя на то, как их силуэты в отражении стекла накладывались друг на друга невольно залюбовался этим зрелищем, хотя видел спящего Мидея прежде уже тысячу раз. Губы Мидея были чуть приоткрыты, ресницы отбрасывали лёгкие тени на скулы, а пальцы, даже во сне, были напряжены, показывая, что он готов подняться в любой момент. Фаэнон улыбнулся. За окном проплыла станция, даже не станция — так, платформа, пара скамеек под навесом, табличка с названием. Скоро их остановка. Он повернулся, чтобы разбудить Мидея, но тот уже приоткрыл глаза, чуть затуманенные сном, но взгляд его при этом был вполне осознанным. Как всегда не мог отпустить контроль даже в такой спокойной обстановке, Фаэнону оставалось лишь принять это и не пытаться изменить его. — Смотри, не пропусти наш выход, — хрипловато из-за недавнего сна пробормотал Мидей и Фаэнон кивнул, тихонько засмеявшись. — Разве это не ты едва не проспал нашу станцию? — поинтересовался он, хитро прищурившись, и Мидей в ответ недовольно цыкнул. — Я не спал. — О, ну конечно, — согласился Фаэнон, — это же не твой храп слышал весь вагон. На это Мидей уже не стал отвечать, привыкший к тому, что Фаэнон любит спорить с ним только для того, чтобы поспорить, а не потому, что действительно был не согласен с ним. Они сидели так, плечом к плечу, и в этой тишине, в этом лёгком покачивании вагона, было что-то завершающее. Фаэнон победно хмыкнул и откинулся на сиденье, всматриваясь в надпись на табло в конце вагона. Надпись на нём гласила: «следующая станция: посёлок Шиосато». В груди было пусто и спокойно. Никакого ожидания, никакой гонки, к которой Фаэнон привык за годы выживания в одиночку до того, как Мидей появился в его жизни. Только дорога, только этот миг, и они вместе, уже прошли всё самое трудное. А впереди только лето, пляж и ворчание Мидея (куда без него?). В этот момент Фаэнон вспомнил о первой их совместной поездке. Это было ещё в студенческие годы, тогда Фаэнон всегда улыбался. Слишком широко, слишком часто, так, что уголки губ начинали ныть к концу дня. Он здоровался со всеми подряд, шутил, раздавал сигареты, даже если сам не курил, и смеялся громче всех на парах. Но если присмотреться, можно было заметить, что в его глазах не было и капли веселья. Только усталость и напряжение, будто он в любой момент готов начать защищаться, возможно даже полезть в драку, чтобы доказать, что его нельзя больше обижать. Тогда он жил в общежитии. Комната была рассчитана на троих, но по факту жил там только он. Его соседи или ночевали на квартирах у друзей, или пропадали у девчонок, лишь иногда ночуя в своей законной комнате. Фаэнон же приходил поздно, после работы, и первым делом проверял, не тронул ли кто его вещи. Старая привычка. А потом была та поездка. Преподаватель — седой, вечно недовольный историк — вдруг объявил, что вместо семинара везёт «избранных» в музей соседнего города. Фаэнон попал в список случайно: кто-то отказался в последний момент. Мидей — нет. Мидея выбрали специально. И Фаэнона тогда это ужасно обидело. Мидей не был его одногруппником, но тем не менее, Фаэнон не видел, чтобы тот очень уж старался в учёбе, и поэтому решил, что обязательно должен конкурировать с ним и доказать, что он достоин внимания преподавателей гораздо больше Мидея. Они ехали в автобусе рядом, так уж вышло что все места уже были заняты и Фаэнон решил, что посидеть с Мидеем не такая уж плохая идея. Как минимум будет шанс блеснуть знаниями и показать Мидею что он тоже не промах. Всю дорогу Фаэнон, как обычно, болтал без умолку: о погоде, о выставке, о том, какое отвратительное кофе в столовой, пытался впечатлить угрюмого Мидея научными фактами — всё бестолку. Мидей молчал. Только иногда бросал на него тяжёлый, изучающий взгляд, а потом всё же не выдержал и спросил: — Тебе обязательно быть таким шумным? — и Фаэнону даже показалось что за стёклами очков он закатил глаза, — вид за окном интереснее твоих рассказов. Разумеется, Фаэнон попытался поспорить, но преподаватель, сидевший неподалёку, увлёк его в беседу о быте античных людей и Фаэнон решил забыть о неприятном разговоре с Мидеем (если это вообще можно было считать разговором). А потом была гостиница. Всё как в клишированном романе: двухместные номера, распределение по списку, Фаэнон и Мидей. Фаэнон мог почти поклясться что преподаватель сделал это нарочно после того, как подслушал болтовню Фаэнона в автобусе и это снова разозлило, но в этот раз злость отпустила слишком быстро. Так они оказались в одной комнате. Две узкие кровати, тумбочка между ними, окно во двор. Фаэнон шутил, что им повезло — мол, не придётся делить пространство с кем-то шумным. Мидей фыркнул что-то о том, что ему не повезло в этом плане, бросил рюкзак на кровать и ушёл умываться. Фаэнон сел на краю своей кровати, вдруг осознав, что глупо нервничает. Он ведь не ребёнок, ночевал в общаге с соседями, ночевал в приюте. Но сейчас... сейчас было что-то другое. Мидей вернулся спустя долгих пятнадцать минут за которые Фаэнон успел выкурить две сигареты из тех, что носил с собой чтобы кого-то угощать при случае, пусть сам и не курил. Волосы Мидея были слегка влажные у висков, а стёкла его очков слегка запотели, очевидно, он умывался очень горячей водой. Он снял очки, протёр их краем футболки, затем сел напротив и вперился взглядом в Фаэнона, будто чего-то ожидал. Фаэнон нервно засмеялся, начал что-то говорить про то, как неудобно, наверное, делить комнату с малознакомым человеком, и вообще, может, он пойдёт поищет свободное место у других... Мидей дёрнул бровью, посмотрел на кровать, потом снова вернул взгляд янтарных глаз к Фаэнону. — Не дури, — сказал он. И Фаэнон мог лишь нервно хмыкнуть в ответ. Дальше была ночь. Они лежали каждый на своей кровати, в темноте, оба долго не могли уснуть и Фаэнон снова заговорил о чём-то неважном, лишь бы заполнить тишину. — Ты не такой, — вдруг перебил его Мидей, которому, очевидно, надоело слушать этот спектакль. Фаэнон замолчал, тупо моргая, глядя в темноту потолка, хотя Мидей и не мог этого увидеть. Мидей продолжил, — весёлый, дружелюбный... Ты не такой. Тишина сгустилась, стала почти осязаемой и Фаэнон сглотнул, чувствуя, что воздуха вмиг стало недостаточно. — А какой я? — наконец выдавил он и собственный голос ему самому показался абсолютно незнакомым. — Напряжённый. Осторожный. Боишься, что кто-то подойдёт слишком близко, — ответил Мидей со свойственной ему прямотой. Фаэнон задохнулся. И тогда он сдался. Он много говорил обо всём, хотя Мидей не был тем человеком, которому он должен был бы доверять. Он говорил о детдоме, о побегах, о том, как он привык рассчитывать только на себя, о том, что улыбка — лучшая защита. Мидей слушал. Не перебивал, не жалел, а потом сказал: — Мне тоже проще одному. И в этот момент что-то щёлкнуло. Это первое: «А что если?..». Но тогда они оба сделали вид, что не заметили.

***

От станции они шли пешком. Сначала думали, что возьмут такси, но потом решили, что от станции до посёлка не так уж далеко, а возможность рассмотреть окружающую природу и насладиться лёгким летним ветерком упускать не хотелось. Дорога вилась вдоль горного склона и по бокам заросла зеленью, воздух был влажным, пах свежей травой, землёй и лёгким морским бризом, долетающим сюда. Их вещи, разумеется, нёс Мидей, который, конечно же, совершенно не жаловался, лишь украдкой поглядывал на Фаэнона, который восторженно фотографировал всё подряд: голубую стрекозу, севшую на перила моста, который они проходили, чей-то огород с пугалом в соломенной шляпе, старую телефонную будку, перекошенную и заросшую травой. Мидей мог поклясться, что нёс бы ещё сто таких сумок, если бы это означало, что Фаэнон будет и дальше таким счастливым. Дом встретил их скрипом старых половиц и горьковатым запахом сосновых досок, прогретых солнцем. Крыша немного поскрипывала, будто приветствуя новых жильцов, а где-то в глубине дома протяжно вздохнул ветер. Фаэнон толкнул дверь плечом — замок заедало — и первым делом вдохнул полной грудью. Пахло пылью, морем и чем-то неуловимо сладким, будто предыдущие жильцы оставили здесь не только мебель, но и кусочки своих воспоминаний: смех за обеденным столом, шорох газет по утрам, шлёпанье босых ног по дереву. — Ну что, дом твоей мечты? — Мидей прошёл мимо, задев его плечом, и бросил рюкзак рядом с диваном с выцветшей обивкой. Фаэнон фыркнул, но глаза уже бегали по комнате, выхватывая детали: потертые циновки с расплывшимися узорами, массивный буфет с посудой за стеклом, окно в спальне, дверь в которую не была закрыта, распахнутое в сад. Сквозь него с лучами солнца лилась золотая пыль, смешиваясь с зеленью за окном, с прядями винограда, свешивающимися с перголы, с порхающими бабочками. А потом он заметил их. Фурины. Тонкие стеклянные колокольчики висели на веранде, с которой открывался прекрасный вид на море: водная гладь мерцала за домами, словно тысячи зеркал. Фурины подхватывали малейшее движение воздуха. Один уже закачался от сквозняка, издав прозрачный, как лёд, звон. — О нет, — Фаэнон закатил глаза, — ты же знаешь, я не усну ни одной ночи. Мидей, уже копошащийся в сумках, лишь усмехнулся и отвлёкся от попытки найти что-то, видимо, очень важное: возможно, зарядку, возможно, холодный леденец, который он предусмотрительно припрятал. — Будешь ворчать, когда они не дадут тебе уснуть, сейчас рано, — пробормотал он, но сам подошёл к двери и легонько ткнул пальцем в ближайший фурин. Тот запел тонко и чисто, и Мидей замер, прислушиваясь. Уголки его губ дрогнули. Фаэнон вздохнул, почти улыбаясь. — Ладно, — сдался он, — но если я сойду с ума от недосыпа, виноват будешь ты. Разбор вещей превратился в хаотичный танец: Фаэнон раскидывал одежду по стульям, напевая себе под нос какую-то старую поп-песню, Мидей аккуратно вешал рубашки в шкаф, будто готовился остаться здесь навсегда, пересчитывал носки и ставил обувь у порога в идеальный ряд. — Так, — Фаэнон хлопнул в ладоши, — готовить будешь ты. — Это потому что в прошлый раз ты спалил яичницу? — осведомился Мидей, скрестив руки на груди. — Это был эксперимент! — праведно возмутился Фаэнон. — Эксперимент с пожарной сигнализацией, — подтвердил Мидей. Однако, несмотря на его попытки не согласиться, он не собирался долго спорить, — ладно. Тогда ты идёшь за продуктами и рамунэ. — Опять я? — для Фаэнона, который каждый день ходил в супермаркет (потому что проигрывал в жанкен абсолютно каждый раз, по какой-то причине всегда выбирая ножницы), такое распределение казалось несправедливым. Почему это он должен по жаре идти в местный магазин, пока Мидей будет прохлаждаться под вентилятором? В этом домике кондиционера, разумеется, не было. Они с Мидеем почти сразу решили, что хотят прочувствовать атмосферу старой Японии, так как ни один, ни другой коренными жителями не были, и благодаря этому хотели лучше понять среду, в которой жили последние несколько лет и собирались продолжать жить ещё ближайшие минимум десять. — Ты же любишь болтать с новыми людьми, — ответил Мидей, будто это в объяснениях не нуждалось. Фаэнон замер. — Это... не болтовня, — сказал он, — это сбор информации. — Ага, — Мидей уже сбросил влажную от пота футболку, чтобы переодеться в лёгкую майку, не глядя на него, — очень важная информация про то, у кого самая вкусная лапша в радиусе пяти километров. Фаэнон хотел возмутиться, но вместо этого рассмеялся, засмотревшись на торс Мидея. Тот всегда был хорошо сложен, мышцы четко вырисовывались под кожей, словно скульптор долго работал над этой формой, стараясь передать не только силу, но и грацию. Он совершенно не стеснялся этого, наоборот, казалось, что знал, какое впечатление производит, и иногда намеренно двигался медленно, будто невзначай, давая Фаэнону лишнюю секунду на то, чтобы уткнуться взглядом в линию ключиц или поясницу. Иногда одного такого молчаливого «приёма» хватало, чтобы Фаэнон сбился с мысли, споткнулся о слова и замолчал, опустив глаза и мямля что-то невнятное. Мидей как раз проводил рукой по шее, смахивая каплю пота, когда фурины на веранде запели чуть громче. Прозрачный звон скользнул по воздуху, как льдинка по коже и Фаэнон невольно почувствовал призрачный холодок, пробежавший вдоль позвоночника. А колокольчики звенели, будто смеялись вместе с ним или же наоборот поддразнивали. Они начали заниматься сексом почти сразу после той университетской поездки. Никто из них не стремился обсуждать это, просто в какой-то момент они оба потянулись друг к другу и вот Мидей уже почти каждую ночь оставался в комнате Фаэнона. Сначала они ещё разговаривали. Долго, до хрипоты, смеясь над глупостями или споря о чём-то неважном. Но чем тяжелее становилась учёба, чем чаще Фаэнон пропадал на подработках, тем короче становились их беседы. Всё сводилось к жадным поцелуям у двери, быстрому сексу на узкой общажной койке и немедленному сну в обнимку. Всё чаще Фаэнон не спрашивал даже как у Мидея прошёл день, вместо этого хватал приготовленный для него бутерброд (Мидей всегда оставлял еду, чёрт бы его побрал) и сразу лез целоваться, как будто физическая близость могла стереть весь этот долгий, выматывающий день. Мидей молчал. Гладил его по спине, когда Фаэнон засыпал, и смотрел в потолок, чувствуя, как что-то внутри медленно рвётся. В тот вечер Фаэнон забежал в комнату весь мокрый из-за дождя, что лил на улице как из ведра. Мидей сидел на его кровати, читал конспект, когда Фаэнон буквально выдернул тетрадь из его рук, схватил Мидея за челюсть и притянул к себе для жадного поцелуя. Мидей почему-то не ответил, попытался отстраниться, но Фаэнон оставался настойчив. Только когда он повалил Мидея на кровать, тот смог отпихнуть его от себя и остановить. — И тебе привет, — сказал он, глядя Фаэнону в глаза, — ты опять поздно сегодня. — Сменщица проспала, пришлось подменить на пару часов, — отмахнулся Фаэнон и снова полез к Мидею с поцелуями, но тот снова отстранился. Его ладонь упёрлась в грудь Фаэнона, не отталкивая, просто создавая расстояние. — Ну что такое? Мидей глубоко вдохнул. В комнате пахло мокрой кожей, дешевым общажным мылом и чем-то еще — тем, что оставалось между ними после всех этих месяцев. — Ты даже не спросил, как у меня дела, — сказал Мидей и Фаэнон увидел сквозь стёкла его очков, на которые упали несколько капель с его волос, насколько изменился его взгляд. Фаэнон замер. Потом закатил глаза. — Ну как у тебя дела, Мидей? Доволен? Можно теперь продолжить? — несмотря на свои слова, попыток прикоснуться к Мидею он больше не делал. Губы Мидея сжались в тонкую линию. Он медленно сел на кровати, поправляя смятый воротник. — Ты знаешь, что мы уже неделю не разговаривали по-настоящему? — спросил он. — Мы разговариваем прямо сейчас, — возразил Фаэнон, чувствуя, как начинают подрагивать руки. — Это не разговор. Это... — Мидей провел рукой по лицу, — ты используешь меня как обезболивающее. Прибегаешь, когда тебе плохо, трахаешься со мной, засыпаешь — и утром снова исчезаешь. Фаэнон хотел засмеяться, отшутиться, но что-то в голосе Мидея остановило его. — Я не... — начал было Фаэнон, но осёкся. — Я не хочу быть просто тем, с кем ты проводишь время, когда удобно, — голос Мидея дрогнул лишь на мгновение, — если тебе нужен только секс — найди кого-то другого. Фаэнон почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Ты что, серьезно? Дождь за окном внезапно стал громче. Капли били по стеклу, словно отсчитывая секунды молчания, растянувшегося между ними. Фаэнон почувствовал, как что-то холодное и тяжелое опускается у него в груди. Мидей уже вставал с кровати, поправляя смятый свитер. — Я пойду, — сказал он. Он больше не злился, просто констатировал факт. И в этот момент Фаэнон вдруг понял, что если сейчас отпустит его, то назад Мидей может и не вернуться. — Погоди, — Фаэнон поймал его за руку и Мидей на этот раз не стал отстраняться, наоборот обернулся к Фаэнону, чтобы заглянуть в его глаза, — прости, — прошептал тот. Мидей вздохнул. Он протянул руку и убрал мокрую прядь со лба Фаэнона, даже в такой момент заботясь о нём. — Я знаю что тебе жаль, — сказал он, — но «прости» — это не волшебное слово. И он был чертовски прав. Фаэнон понимал это, но не понимал как должен действовать человек, который любит другого. Отношения нельзя строить на сексе и если он действительно хочет сохранить Мидея он должен это принять и изменить свой подход. — Прости, — повторил он, — давай поговорим? Мидей замер. Потом медленно сел рядом, давая понять, что готов выслушать. — Говори, — сказал он. Фаэнон почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он провел ладонью по лицу, смахивая капли дождя, стекающие с волос. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя... используемым, — сказал он. — А как я должен чувствовать себя, когда ты приходишь ко мне только чтобы переспать? — голос Мидея не дрогнул, но Фаэнон увидел, как сжались его пальцы на коленях. Откровенничать было тяжело, но Фаэнон понимал, что должен сказать Мидею правду. Он не мог потерять его, когда Мидей дал ему шанс всё объяснить. — Я... не знаю, как это делать правильно, — начал он, глядя на напряжённые пальцы Мидея, — все эти годы я был сам по себе. Никто не спрашивал, как мой день. Никому не было дела до моих поздних возвращений и когда появился ты... Я просто не понимал, что тебе может быть важно что-то кроме... — он махнул рукой в сторону смятой постели. — Кроме того, что я могу тебе дать? — тихо уточнил Мидей. Фаэнон сглотнул и ответил тихое: — Да. Мидей долго молчал, лишь наклонился вперед, уперся локтями в колени и смотрел в пол, судя по всему, размышляя о чём-то. — Я могу помочь. Но только если ты действительно хочешь измениться, — наконец сказал он, когда у Фаэнона, по ощущениям, уже начиналась паническая атака. — Хочу, — выдохнул он, почувствовав от слов Мидея такое невероятное облегчение, от которого ком подкатил к горлу. — Не бросай слова просто так, — Мидей повернулся к нему, — обещаешь попробовать? Не для меня. Для себя. Фаэнон посмотрел на него, на эти знакомые морщинки у глаз, на изгиб его переносицы, на губы, которые он целовал сотни раз, но так и не научился читать. — Обещаю, — сказал он, понимая, что это действительно не просто слова. Мидей кивнул. Потом медленно, будто давая время передумать, положил руку ему на колено. — Тогда начнем с малого. Как прошел твой день? И Фаэнон, вдруг осознав, что за месяц ни разу не задал этот вопрос первым, начал говорить.

***

За продуктами они всё же пошли вместе. Потому что если бы Фаэнон отправился один, он бы вернулся с пустыми руками, расстроившись, что Мидей пропустил всё самое интересное. А если бы пошел один Мидей, Фаэнон бы заскучал, валяясь на веранде и придумывая, чем бы себя занять и, скорее всего, что-то бы уронил, открыл не тот шкаф или разобрал старый проигрыватель в попытке понять, работает ли он. Рынок встретил их шумом, запахами и яркими пятнами палаток. В воздухе витал аромат жаренных морепродуктов, сладкой сои и дынь. Где-то звенели старые радиоприёмники, играли классические летние хиты, перекрикиваемые голосами продавцов. Под ногами поскрипывал деревянный настил, по которому шли босоногие дети с мороженым. Фаэнон сразу потянул Мидея к лотку с напитками, зелёные бутылки рамунэ в холодильнике со льдом заманчиво поблёскивали, покрытые каплями конденсата. Они выглядели так, будто обещали освежение, радость и вкус лета в одном глотке. — Берём классику или со вкусом лимона? — Фаэнон уже схватил обе бутылки, приподнимая их к свету. — Классику, — уверенно ответил Мидей, потянувшись за кошельком. Его взгляд был сосредоточенным, но уже с привычным теплом, как всегда, когда он смотрел на Фаэнона, выбирающего между вещами, которые одинаково несущественны, но одинаково важны для него. — Но лимонная интереснее! — тут же возразил Фаэнон, блеснув глазами. — В прошлый раз ты её не попробовал. — Она на вкус как моющее средство, — фыркнул Мидей, скрестив руки и бросив взгляд в сторону соседней палатки с фруктами. — Ты пробовал моющее средство? — с усмешкой переспросил Фаэнон, изогнув бровь и едва сдерживая смешок. Мидей не ответил, только приподнял бровь в ответ. Выражение его лица говорило вместо него: некоторые знания лучше оставить без комментариев. Он уже готов был продолжить спор, но глядя на довольное лицо Фаэнона, сдался и проворчал: — Просто возьми и то, и другое. Фаэнон победоносно кивнул и аккуратно выбрал бутылки, положив их в свой шопер с вышитым мопсом в соломенной шляпе. Пока Мидей рассчитывался, он успел отвлечься на соседний прилавок, рассматривая керамические прищепки в виде птиц и, кажется, обдумывал, как их можно использовать в интерьере. Дальше было хуже. У фруктового лотка Фаэнон настаивал на манго, хотя Мидей знал, что они ему не нравятся. — Но они же красивые! — упрямо сказал Фаэнон, покачивая плод в ладонях, словно он был драгоценностью. — Ты их не ешь, — невозмутимо напомнил Мидей, придерживая сумку, уже оттягивающую плечо. — Зато они пахнут летом, — с почти мечтательной интонацией отозвался Фаэнон. — Летом пахнет море. И гниющие водоросли, — отрезал Мидей, бросив на него взгляд, полный лёгкого скепсиса. Фаэнон скривился, но манго все же вернул на место. Они шли дальше, мимо корзин с персиками, ящиков с кукурузой, бамбуковых вееров с нарисованными карпами, и Фаэнон время от времени срывался на «Смотри!» или «Сейчас, подожди!», фотографируя каждый второй лоток, пока Мидей терпеливо ждал в тени навеса, перекладывая сумку с плеча на плечо. — Ты понимаешь, что у тебя уже пять почти одинаковых снимков рыбы на льду? — наконец не выдержал он. — Нет, смотри: на этом у неё хвост чуть левее, — серьёзно ответил Фаэнон, увеличивая фото. Мидей закатывал глаза, но улыбался. В этом хаосе было что-то очень... тёплое. Фаэнон уже тянул Мидея дальше, к лотку с книгами и открытками, смеясь над открыткой с котом в юкате, когда взгляд зацепился за что-то блестящее. Он остановился так резко, что Мидей чуть не врезался в него. Маленькие золотые рыбки, запертые в прозрачных пакетиках с водой покачивались под потолком прилавка. Они плавали там, едва шевеля плавниками, тусклые и безжизненные. Фаэнон замер. — Мы не можем их купить, — пробормотал он. — Нет, — согласился Мидей. — Они же умрут, — голос Фаэнона стал чуть выше, напряжённее. — Да, — просто ответил Мидей. — Мы могли бы... — Фаэнон сделал шаг ближе, уже потянувшись за кошельком. — Фаэнон, — Мидей повернулся к нему, тяжело вздохнув, — ты не сможешь спасти всех в мире. Фаэнон нахмурился: — Но этих-то я могу, — упрямо выдохнул он, сжав кулаки. — А завтра? Послезавтра? — голос Мидея звучал устало, — такие лотки есть на каждом углу. Завтра их будут десятки. Что тогда? Фаэнон опустил взгляд, не в силах оторваться от колышущихся пакетиков. Он знал, что Мидей прав, но от этого не становилось легче. Он даже не мог толком объяснить, почему вдруг ему стало так жаль этих рыбок, у него не было ни одной причины так расстраиваться из-за них, учитывая, что они с Мидеем ели рыбу почти каждый день. — Хотя бы одну, — сказал он тихо. Мидей на мгновение прикрыл глаза. Потом посмотрел на рыбку, на Фаэнона, на продавщицу в панамке, которая уже бросила на них любопытный взгляд, и снова на Фаэнона. — Одну, — наконец сдался он. И Фаэнон тут же просиял. Он купил пакетик с самой маленькой рыбкой золотой, с красным хвостом. И пока они шли обратно, он держал пакетик в ладонях, прикрывая его от солнца и ветра. — Мы выпустим её в море завтра утром, — сказал он торжественно. Мидей не ответил, но и спорить не стал. А рыбка, казалось, плавала чуть живее, будто почувствовала, что её всё-таки ждёт другое утро. Дома рыбка была помещена в банку с которой Фаэнон продолжал носиться, разумеется мешая Мидею готовить ужин. На самом деле, учитывая, что они приехали в отпуск, они могли бы и не готовить, более того, изначально они планировали сходить в какой-то местный ресторанчик и просто отдохнуть с дороги. Однако, по какой-то причине, уже в поезде оба решили, что ужин они будут готовить вместе, отдавая дань традиции, появившейся после их первой ссоры. Тогда, пытаясь восстановить утраченное доверие, Фаэнон вдруг понял, как мало он знал о повседневной жизни Мидея, о его маленьких заботах и привычках. Он захотел быть ближе не только через разговоры, но и через действия, через то, чтобы делать что-то вместе. Сначала это было неловко: Фаэнон умудрялся пересолить простую лапшу, поджарить рис до угля и забыть про яйца в омлете. Зато у него отлично получалась нарезка. Он резал овощи с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела судьба их отношений, а Мидей готовил остальное и, к удивлению обоих, это работало. Даже лучше, чем если бы они всё делали по отдельности. С тех пор за готовкой они всегда болтали — ни о чём и обо всём сразу. Восполняли те пробелы, которые Фаэнон раньше оставлял из страха быть уязвимым. Сейчас, когда у них уже была общая съёмная квартира, а быт наконец приобрёл очертания уюта, эта простая привычка осталась. И для Фаэнона не было момента счастливее, чем просто быть рядом, наблюдать, как Мидей моет рис или мешает суп, подпевая под нос незнакомой мелодии, под мягкое гудение вентилятора. Тот самый винтажный вентилятор лениво поворачивался из стороны в сторону, обдувая то Мидея, стоявшего у плиты, то Фаэнона, кружившего по кухне со своей драгоценной банкой. На подоконнике, посреди стаканов и забытых салфеток, притулился старенький радиоприёмник, который Мидей умудрился заставить ловить местную станцию и теперь по кухне разносились мелодии новых летних хитов со всего мира. И в это же время банка с рыбкой, которую Фаэнон с упоением таскал за собой по всей кухне, неизбежно оказывалась у Мидея под рукой в самые неподходящие моменты. — Ты же сам сказал — завтра выпустим, — проворчал Мидей, ловко уклоняясь от столкновения с банкой, когда Фаэнон в очередной раз решил проверить, не задохнулась ли рыбка, — так что отставь её в сторонку и возьмись за нож. Фаэнон наконец поставил банку на подоконник, но не удержался и ткнул в стекло пальцем, заставив рыбку метнуться в сторону. — Давай дадим ей имя? — предложил он. — Зачем? — Мидей бросил в сковороду нарезанный сладкий перец. Масло зашипело, сладкий запах тут же разлился по кухне, — ты же всё равно выпустишь её завтра утром. — Ну, так... на память, — Фаэнону действительно понадобилось придумывать оправдание своим нелогичным действиям, хотя он знал, что вообще-то с Мидеем в этом нет нужды. Мидей фыркнул, но уголки его губ дрогнули. — Ладно. Как хочешь, — согласился он, возвращаясь к нарезке овощей и на сей раз взялся за грибы. Фаэнон склонился над банкой, прищурившись. — Хм... Она же золотая, — протянул он задумчиво, — значит, имя должно быть... — Оригинальным? — подсказал Мидей, уже зная, чем это закончится. — Рыбка! — восторженно воскликнул Фаэнон и выглядел он в этот момент так, словно совершил открытие. — Гениально, — скептически взглянул на него поверх очков Мидей. — Спасибо, я знаю, — Фаэнон в этот момент выглядел как самый довольный и счастливый домашний щенок. После этого Фаэнон, наконец взялся за нож и принялся аккуратно нарезать помидоры (он научился делать это ровно, без прежних лохматых краёв), украдкой поглядывая на Мидея. Тот стоял у плиты, слегка пританцовывая в такт музыке, и время от времени подпевал. Его голос был достаточно низким и из-за этого казалось, что он не проговаривает отдельные слова, а просто гудит в такт мелодии и Фаэнону эта его черта безумно нравилась. Солнце, уже клонящееся к закату, золотило его ресницы, делая их почти прозрачными. Фаэнон вдруг осознал, что счастлив. Не в каком-то громком смысле, а тихо, по-домашнему. Вот этот момент: запах еды, голос Мидея, даже эта дурацкая рыбка в банке — всё было идеально. — Эй, — он ткнул Мидея локтем в бок и тот повернулся к нему, выжидающе взглянув в глаза, — спасибо. — За что? — не понял Мидей. — Ну... — Фаэнон хотел сказать правду: «за то, что остался со мной, за то, что помог научиться принимать любовь и любить самому», но вместо этого махнул ножом в сторону сковороды, — за то, что терпишь мои кулинарные эксперименты. Мидей приподнял бровь. — Ты режешь помидоры. Это не эксперимент, это базовый навык выживания. — Ну, я же не поджёг их! Это прогресс! Мидей рассмеялся — звонко, беззаботно, точно так же, как в их студенческие годы. — Ладно, ладно. Ты молодец, — сказал он и потянулся к Фаэнону, чтобы чмокнуть его в скулу. И в этот момент Фаэнон понял: вот ради этого он и хотел, чтобы у них был совместный ужин. Не ради традиции, а ради того, чтобы видеть, как Мидей смеётся у плиты, пока за окном садится солнце, ради глупых разговоров и мягкого поцелуя в щёку. Наплевав на то, что может испачкать Мидея испачканными в томатном соке руками, Фаэнон потянулся вперёд, обнял его за талию и, не задумываясь ни на секунду, поцеловал. Он целовал его в губы, глубоко и искренне, как будто этим поцелуем мог передать всё то, что внутри копилось последние часы, а может, дни. Его пальцы сжались на спине Мидея, скользнули по ней, будто стремясь запомнить изгибы, а тело само собой двинулось ближе, прижимаясь бедром и почти вжимая Мидея в край деревянной столешницы. Конечно, в глубине души ему хотелось большего. Утащить Мидея в спальню, уткнуться в его плечо, забыться в этом жаре, в запахе Мидея (по какой-то причине он ещё со студенчества пользовался духами, пахнущими гранатом и солью и этот запах прочно засел в голове Фаэнона как запах Мидея), в их близости и возможности бесконечно шептать «люблю». Их ждал старый скрипучий матрас, мягкая тень от штор и их одежда, сброшенная в спешке. Но в этот раз Фаэнон хотел сохранить нечто более ценное, момент их мирного счастья, который он не мог омрачить пошлостью. Он отстранился раньше, чем позволил себе вжать Мидея поясницей в столешницу, как делал множество раз прежде. — Спасибо, что остался со мной, — всё же признал он, — я так люблю тебя Мидей... Иногда мне кажется, что я выиграл в лотерею, когда встретил тебя. Фаэнон мог поклясться, что скулы Мидея в этот момент заалели и это не было просто игрой света. Мидей чувствовал себя неловко каждый раз, когда Фаэнон высказывал чувства словами. Он не умел говорить «я тебя люблю» часто и легко, вместо этого просто был рядом. Прижимал к себе во сне; укрывал одеялом перед уходом; помнил, что Фаэнон не любит грубых полотенец; заранее приносил ему чай, когда тот болел; закрывал за ним дверь, чтобы тот не думал о сквозняке. Он научил Фаэнона быть честным с ним и сам оставался честен, при этом не находя в себе сил обличить чувства в слова. Лишь недавно он научился говорить о любви к Фаэнону более открыто, но всё равно продолжал смущаться каждый раз, когда возникала такая необходимость. — Я тоже люблю тебя, — выдохнул он в конце концов и потянулся к Фаэнону, чтобы поцеловать его снова. Этот поцелуй был короче, но в нём ощущалась глубина, жар, жадность, которую он редко показывал. Мидей задышал чаще, его рука скользнула по груди Фаэнона, пальцы сжались на тонкой ткани футболки. Он подумал, с внутренней усмешкой, что Фаэнон сейчас отвечает ему так, будто собирается съесть вместо ужина самого Мидея, — если мы так продолжим, — сказал он, заглядывая Фаэнону в глаза, — наш ужин сгорит. И Фаэнон, с заметным усилием, заставил себя отступить. Он в последний раз провёл рукой по пояснице Мидея, словно зарезервировал это прикосновение «на потом», и шагнул назад, с лёгкой ухмылкой. — Хорошо-хорошо, — он облизнул губы, — ради ужина от тебя я готов потерпеть.

***

Мидей растянулся на шезлонге, потягивая ледяной мохито через тонкую прозрачную соломинку. Капли влаги стекали по бокам стакана, впитываясь в ткань его пляжных шорт. Ветер лениво трепал его волосы, проносился по коже, обдавая прохладой, а солнце, ещё мягкое и не обжигающее, медленно поднималось из-за горизонта, окрашивая гладкую поверхность моря в нежно-розовые и золотистые тона. Это могло бы быть идеальное утро. Если бы не Фаэнон, который метался рядом, как раненая чайка. — Ну вот, видишь? — он размахивал руками в сторону группы туристов, устроившихся на своих полотенцах метрах в двадцати от них. — Я же говорил! Даже в пять утра тут уже полно народу! Зачем мы вообще встали так рано?! Мидей чуть приподнял веки, лениво глядя на него сквозь тени ресниц, и снова закрыл глаза. Холодок от напитка приятно расходился по груди. — Ты сам настоял на пяти утра, — напомнил он, не открывая глаз. — Потому что ты сказал, что в это время людей меньше! — стоял на своём Фаэнон. — Меньше — не значит «вообще никого», — Мидей глубоко вздохнул, откинулся на шезлонг и подставил лицо солнцу, — расслабься. Фаэнон раздражённо фыркнул, но, как водится, сдался быстро: плюхнулся на соседний шезлонг с театральным вздохом, шлёпнув по подлокотнику ладонью. — Просто я хотел, чтобы было... — Фаэнон забарабанил пальцами по подлокотнику, — ну, знаешь... Романтично. Только мы и море. Мидей приоткрыл один глаз, наблюдая, как Фаэнон, нахмурившись, морщит нос и сверлит взглядом ничего не подозревающих отдыхающих. — А что, по-твоему, сейчас не романтично? — поинтересовался он. — Ну... — Фаэнон жестом обозначил их окружение. — Вот они. — Они вон там, мы тут, — Мидей даже не пошевелился. — Но они есть! Они дышат нашим романтичным воздухом! Мидей тихо рассмеялся, поднял взгляд на него, затем поставил стакан на песок, быстрым движением развернулся к нему всем телом и сказал: — Слушай. Море — одно на всех. Солнце — тоже. А вот этот момент — только наш. Давай не портить его тем, что где-то там есть другие люди, ладно? Фаэнон замер, глядя на него чуть дольше, чем обычно. В глазах мелькнула борьба, как будто он пытался решить, стоит ли согласиться или ещё немного поворчать. Но в итоге только мягко кивнул. — Ладно. Он потянулся к своему стакану, сделал глоток и тут же скривился: — Фу, это что? — Мохито, — с всё тем же спокойствием ответил Мидей. — На вкус как зубная паста, — отфыркивался Фаэнон. — Ты просто не умеешь его пить, — отозвался Мидей, уже снова закрывая глаза. Фаэнон фыркнул, с вызовом посмотрел на него и через мгновение украдкой потянулся к его стакану. — Дай попробую твой. — Этот точно такой же, не открывая глаз, Мидей перехватил его запястье. — Да ну, может, у тебя лучше пропорции! — принялся толкаться Фаэнон. Мидей открыл глаза, посмотрел на него с насмешкой, будто точно знал, что этот момент наступит, и не торопясь поднялся с шезлонга. Вместо того чтобы отдать стакан, он наклонился ближе, почти нос к носу, и поцеловал его, легко но не мимоходом. Поцелуй был тёплым, с тонкой ноткой мяты и лимона, и чуть липкий от сахара на губах. Лёгкий шум моря и шуршание песка под шезлонгами слились в тишину между ними. — Вот так надо пить мохито, — сказал Мидей, отстранившись, едва касаясь лбом лба. Фаэнон остался сидеть с чуть приоткрытым ртом, потом рассмеялся, пряча лицо в ладонях. — Ладно, признаю. Это было романтично, — пробубнил он в свои ладони. — Я знаю, — просто сказал Мидей, снова откинувшись на шезлонг и прикрыв глаза, словно подтверждая: для него это утро действительно лучшее. Разумеется, нормально они так и не искупались. Фаэнон всё время был недоволен тем, что туристы находились так близко, и все эти посторонние взгляды буквально прожигали его, из-за чего он никак не мог расслабиться. Ему хотелось свободы: взять Мидея за руку или и вовсе подхватить его на руки и просто унести в море, потому что этот упрямый баран отказывался купаться. Но каждый раз, когда он подступал к нему ближе, его останавливало смущение. И раздражение. Сам же Мидей оставался невозмутим. Он и вовсе плавать отказывался, не потому, что не умел, а потому что не видел смысла в излишней суете. У них впереди была целая неделя. Зачем пытаться уместить в первый день все отпускные желания разом? Вместо этого он развалился на шезлонге, подложив под голову полотенце, и блаженно нежился на солнце, потягивая прохладный коктейль, оставляя мокрые кольца на подлокотнике от запотевшего стакана. Фаэнон, однако, был ураганом, который не умеет стоять на месте. Он несколько раз подбегал к Мидею, громко звал его, пускал в ход все возможные способы — от щенячьего взгляда до холодных капель, летящих с его мокрых волос прямо на грудь Мидея. А когда тот наконец сдался, неторопливо поднялся и зашёл в воду, Фаэнон тут же налетел на него с азартом: обхватил за шею, утащил глубже и попытался с улыбкой притопить. Для Мидея это не было в новинку, потому что всё, что они с Фаэноном делали всегда перерастало в шутливые драки и споры, которые заканчивались, как правило, одинаково. Но сейчас Фаэнон был не в своей тарелке. Он обнимал Мидея за плечи, прижимался к нему в воде, чувствовал, как под пальцами двигаются его лопатки, и смотрел поверх его головы на людей на берегу. Он хотел поцеловать его, просто, без стеснения, как делал это дома, как делал бы в любом другом, более уединённом месте. Но эти посторонние взгляды давили, мешали, удерживали, и в какой-то момент Фаэнон снова сник. — Давай вернёмся домой, — пробурчал он, склонившись ближе и голос его в этот момент был глуше обычного, — хочу быть с тобой. Мидей, который в этот момент удерживал Фаэнона в полушуточном захвате ногами за ноги, только хмыкнул. Он посмотрел на него снизу вверх, выкрашенные в персиковый оттенок волосы налипли на щёки, а в золотистых глазах блестело утреннее солнце. — Ты и так со мной, — хмыкнул Мидей, — и ты обещал мне обед в кафе. Фаэнон закатил глаза, а через мгновение, не выдержав, снова попытался его утопить: обхватил с двух сторон, зажал и нырнул, подняв столб брызг.

***

Общажная кухня пахла подгоревшими баклажанами и грибами, запёкшимися в тонкий угольный слой на сковороде, и дешёвым средством для мытья посуды с навязчиво-химозным цитрусовым ароматом. Монотонно капал кран, воняло пластиком, старым маслом и влажными тряпками, заброшенными на подоконник ещё со вчерашнего дня. Всё было таким же, как всегда, а Фаэнон будто впервые всё это заметил. Он сидел за облупленным столом, сжимая пустую кружку в руках, как будто мог выжать из неё хоть немного тепла. За окном уже давно стемнело — в серо-чёрной толще ночи еле теплился одинокий фонарь. Его свет лениво скользил по мокрому асфальту и оконным рамам, отблескивая на плитке, но не доходил до самого Фаэнона. Кажется, прошло уже несколько часов с момента, когда он пытался поджарить овощи с рисом на сковороде, но в какой-то момент забыл о них, погрузившись в свои мысли или же включив огонь сильнее, чем нужно, он не был уверен, и овощи подгорели достаточно, чтобы половину пришлось выбросить. Фаэнон честно пытался реанимировать ужин: подливал воду, пытался соскрести пригоревшие куски, но в какой-то момент опустил лопатку, выключил свет и просто сел. Сначала казалось, что он думает. Потом понял, что просто сидит, пытаясь не разрыдаться. Он хотел уехать. Не просто из общаги, из города, из универа, из этой жизни, которая вдруг показалась ему чужой. Всё шло не так. Учёба, подработки, бесконечная нехватка денег, стипендия, которой не хватало даже на продукты, долги, тревожные письма из банка и тонкий страх в груди, что это всё навсегда. И даже Мидей... Мидей, который казался спасением, надеждой, стал причиной нового страха. Потому что теперь у Фаэнона было что терять. Раньше всё было проще, с кем бы он ни был, он знал: всё временно. Люди приходят и уходят, так зачем цепляться? Он терял родителей, дом, привычные вещи, и научился не держаться, не подпускать никого слишком близко, чтобы потом не больно было отпускать. Он казался достаточно открытым, но вся эта открытость не была настоящей, лишь попыткой сделать вид, что он влился в общество. А теперь у него был Мидей. Фаэнон действительно боялся сделать что-то не так всё это время, боялся, что Мидей уйдёт, узнав его чуть получше. Мидей всегда был рядом, никогда не говорил, что бросит Фаэнона одного справляться со своими проблемами, даже когда во время их первой ссоры он сказал, что уйдёт, всё равно не уходил без попытки дать Фаэнону шанс. И всё же нести ответственность за их отношения оказалось чертовски тяжело. Дверь скрипнула. Фаэнон не обернулся, но узнал шаги. Лёгкие, почти бесшумные, но уверенные, по мнению Фаэнона так должен ходить крупный хищник вроде тигра или льва. Мидей подошёл, окинул взглядом стол и сел рядом, не говоря ни слова. Просто был, как и всегда. Минуты тянулись, тиканье кухонных часов било в виски, под ногами вибрировал пол от далёкого проезжающего поезда метро. Кто-то в соседней комнате обсуждал что-то достаточно громко, чтобы это было слышно за стеной, кто-то включил воду в душевой и это тоже было хорошо слышно. Жизнь продолжалась, но Фаэнон застрял здесь, не понимая, как двигаться дальше. — Я уеду, — наконец выдохнул Фаэнон, так тихо, будто боялся, что слова сорвут последнюю нить внутри, — брошу всё. Тишина. Мидей не среагировал сразу. Только повернул голову, и в полумраке его глаза казались почти чёрными, отчего Фаэнон почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось. Мидей... давно ли Фаэнон начал задыхаться от одного только его взгляда. — И меня тоже? — наконец спросил Мидей и Фаэнона словно током прошибло от этого вопроса. Он замер, не зная, что ответить, потому что... Хотел ли он бросить Мидея? Мидея, который был рядом во все эти бессонные ночи, когда Фаэнон не знал, кто он и что делает. Мидея, который приносил таблетки и мандарины, когда у Фаэнона была температура. Мидея, который смеялся над его шутками, даже когда они были идиотскими. Мидея, который не требовал ничего взамен. Мидея, который говорил мало, но слушал всегда. Мидея, из-за которого сердце билось чаще. Мидея, в которого он... Мидей даже сейчас не стал его торопить. Он сидел, положив ладони на колени, и ждал, с едва уловимым напряжением во взгляде. — Я... — Фаэнон сжал кулаки, — я не знаю. Это было правдой, у него не было ответа. Он не знал, что делать, как быть, как не разрушить то, что они с таким трудом выстраивали. Мидей не стал говорить «ладно» или «понятно», он просто остался рядом. Сидел тихо, с прямой спиной, сжав в пальцах ткань своих штанов так, будто пытался сдержать дрожь или не дать себе прикоснуться к Фаэнону раньше времени. — Хорошо, — наконец сказал Мидей, — тогда слушай, — он повернулся к нему полностью, сел ближе, его колени почти коснулись ноги Фаэнона. Его голос стал тише, но каждое слово было чётким, — я не буду говорить, что тебе нужно, уговаривать и, уж тем более, решать за тебя. Если ты останешься — я тоже. Если скажешь — я уйду. Фаэнон почувствовал, как сжалось горло. Где-то глубоко внутри шевельнулось что-то болезненное. Он вспомнил, как Мидей однажды рассказывал о матери, которая скрывала его от всех. Прятала годами, не называя его имени при людях, говорила, что так лучше. Что он в безопасности. Притворялась, что избавилась от ребёнка, как того и хотел отец Мидея. Вспомнил о том, как она взяла всю боль на себя, лишь бы он не страдал, как они уехали так далеко, аж в Японию, чтобы отец не нашёл их, хотя мама говорила, что, скорее всего, он и не искал. Как она говорила: «Ты ничего никому не должен. Я просто хочу, чтобы ты жил.» И теперь Мидей, совсем взрослый, с прямой спиной и уставшими глазами, осознанно или нет, повторял её слова. И это ломало. — Ты... не обязан... — прошептал Фаэнон и его плечи задрожали. — Я знаю, — коротко ответил Мидей и не сдвинулся с места. «Ты стоишь того, чтобы тебя ждали», — так слышались его слова, даже если Фаэнон сам в это не верил. Они снова замолчали. За окном завыл ветер, и, будто в ответ, в груди у Фаэнона что-то дрогнуло. Он понял: он не хочет уезжать. Не хочет терять эти вечера на кухне, утреннюю тишину перед первым кофе, неловкие соприкосновения пальцев на столе. Не хочет терять человека, который выбрал его. Не потому, что нужно, а потому, что хочет. По щеке скатилось что-то горячее и Фаэнон понял, что плачет. Он ненавидел плакать, ненавидел быть слабым, но сейчас... — Я не хочу, чтобы ты уходил, — прошептал он, обессиленно опустив голову. Мидей кивнул, так уверенно, будто ждал именно этого: — Тогда я остаюсь, — и подался вперёд, раскрывая руки и приглашая своего парня в объятия. Фаэнон наклонился, упёр лоб в мидеево плечо и шумно выдохнул. — Спасибо, — выдавил он, а Мидей просто обнял его и этого было достаточно.

***

В итоге они выбрались из воды, когда первые тяжёлые капли дождя уже начали падать на песок. С утра ничего не предвещало дождя, небо было ясным, а ветерок лёгким, но уже к полудню небо затянуло тяжёлыми тучами, которые вот-вот грозили опасть на город дождём. Мидей с сомнением заметил, что может начаться ливень, но Фаэнон лишь легкомысленно отмахнулся в своей обычной манере, будто любое природное явление было вызовом, который он собирался проигнорировать. И вот теперь, когда дождь действительно начался, Фаэнон тут же схватил полотенце и накрыл им Мидея с головой, будто пытаясь защитить от малейшей капли. — Ты как ребёнок, — проворчал Мидей, но позволил себя укутать, только его глаза — смешливые и тёплые — сверкали из-под мокрой челки. Кафе, в которое они забежали, спасаясь от усиливающегося дождя, оказалось неожиданно уютным: деревянные панели на стенах, лампы с тёплым светом под абажурами, и огромный аквариум с живыми тропическими рыбками, что лениво скользили среди водорослей. Запах свежесваренного кофе и карамели тянулся из кухни, а из динамиков играла японская джазовая кавер-версия какой-то старой поп-песни. Они заняли столик у окна. За стеклом капли дождя скатывались вниз тонкими дорожками, размывая вид на пляж до акварельных пятен. Далеко внизу пляж постепенно пустел: туристы, кого дождь застал врасплох, спешно собирали вещи и прятались под навесами. Мидей отряхнул капли с рукавов дурацкой гавайки, водрузил локти на стол и наконец вздохнул, как спасённый от какой-то катастрофы человек. Фаэнон, с мокрыми волосами и липнущей к коже рубашкой, в противовес красной в белых цветах рубашке Мидея — ярко-голубой, уткнулся носом в меню. Его влажные пальцы оставляли на бумаге следы, а с волос капало на стол. Он долго молчал, а потом вдруг сказал совершенно неожиданно, в момент, когда Мидей уже успел задуматься о чём-то своём: — Раньше я ненавидел лето. Мидей поднял бровь, откладывая своё меню в сторону: — Да? — Да, — повторил Фаэнон, — жара, духота, вечно кто-то липкий прижимается в транспорте, эти бесконечные фестивали, где слишком громко и слишком многолюдно... — он кивнул в сторону окна, где остатки туристов уже начинали торопливо собираться под зонтами на террасе, — а теперь... не знаю. Всё как будто иначе. Мидей чуть наклонился вперёд, подперев подбородок ладонью, и его голос прозвучал мягче: — Потому что у тебя теперь есть я? — вкрадчиво спросил он. Фаэнон замер, потом глухо рассмеялся, как будто его поймали на чём-то слишком личном. — Да, чёрт возьми. Именно поэтому. Он махнул рукой официантке и с привычной импульсивностью заказал им вафли с персиками и взбитыми сливками как всегда огромную порцию, которой хватило бы на троих. Мидей, зная его привычки, только покачал головой и спокойно попросил чёрный кофе без сахара. Признаться, он каждый раз чувствовал, как сжимается его сердце, когда Фаэнон покупал слишком много еды, потому что Мидей знал, что причиной тому является страх, что когда-нибудь еды будет не хватать. Сам Мидей несмотря на не слишком сытое детство такой привычки не имел, так что за Фаэнона ему было больно вдвойне. — Кстати, как там твой проект? — спросил Фаэнон, насаживая на вилку хрустящий уголок вафли, но не поднося её ко рту. Он просто крутил вилку в пальцах и смотрел на Мидея, будто не мог налюбоваться и Мидей мог поклясться, что видел, как взгляд голубых глаз скользнул ниже, по влажной из-за мокрых волос шее к ключицам и обтянутой белой майкой груди, но быстро вернулся к лицу Мидея, — ты говорил, что редактура затянется. Мидей слегка оживился. Он любил, когда Фаэнон спрашивал о работе, знал, чтот тот спрашивает не из вежливости, а потому что ему действительно было интересно. — Да, этот автор вечно путает хронологию. Пришлось перечитывать всю его предыдущую книгу, чтобы... — он замолчал, заметив, как Фаэнон, не моргнув, крадёт из его тарелки пару кусочков персика и аккуратно перекладывает к себе, затем мягко усмехнулся и откинулся на спинку стула, — мм... Знаешь, давай оставим работу за пределами Окинавы? С этим Фаэнон спорить не мог, так что согласно кивнул. — Как скажешь, — улыбнулся он, — какой же ты серьёзный... Мидеймос. Он специально выделил полное имя, зная, как это действует на Мидея. Особенно произнесённое чуть ниже обычного, с лёгкой хрипотцой в голосе и с той самой интонацией, которую Фаэнон сохранял только для него. И да, он заметил, как у Мидея дрогнул кадык, как тот поспешно сделал глоток кофе, пытаясь спрятать за чашкой свою реакцию. Такой предсказуемый... — Доедай и пойдём домой, — сказал Мидей, ставя чашку обратно на стол, его голос стал чуть хриплым, но он быстро взял себя в руки, — пока дождь не усилился. — Конечно, — хмыкнул Фаэнон, — именно дождь. — Именно дождь, — серьёзно подтвердил Мидей, хотя оба прекрасно понимали, что дело совсем не в погоде. Они допили кофе под шум дождя и возмущения Фаэнона тем, что он не успел наесться и теперь голоден, а когда выбежали из кафе уже под ливень — весёлые, мокрые, с растрёпанными волосами — Фаэнон вдруг резко остановился, схватил Мидея за руку и прижал к стене под небольшим навесом. Его поцелуй был нетерпеливым, с влажными от дождя губами, с солью кожи и теплом пальцев. Мидей только рассмеялся в ответ, не отстраняясь. — А теперь кое-кто не стесняется? — прошептал он, глядя в синие глаза, прикрытые мокрой светлой чёлкой. — Заткнись, — пробормотал Фаэнон, но в голосе его звучала улыбка. Они побежали дальше, сквозь ливень, сквозь мокрый воздух, сквозь смех, звучащий громче, чем дождь. Этот момент, несмотря на шум улицы и промокшие до нитки рубашки, принадлежал только им. Когда добрались до домика, Фаэнон почти сбил дверь с петель от нетерпения, распахнул её и втянул Мидея внутрь, не давая даже отдышаться. Он прижал его к стене в прихожей, и капли дождя начали собираться на полу вокруг их ног. — Ты, вроде как, хотел есть, — прошептал Мидей, но уже обвивал руками его талию. — Позже, — хрипло отозвался Фаэнон, вглядываясь в его лицо, а затем поцеловал. В этот раз не порывисто, а медленно, с такой требовательностью, будто хотел впитать его вкус, выучить заново каждый изгиб губ. Их дыхание спуталось, слилось в едином ритме, влажное, прерывистое, слишком горячее для такого жаркого дня. Они должны были бы дойти до спальни, но она уже не имела значения. Фаэнон раз за разом касался его руками: горячими, чуть обветренными, с лёгкой шершавостью, оставшейся после плавания в солёной воде. Его ладони скользнули под подол рубашки, сминая ткань, затем потянулись к пуговицам. Гавайская рубашка — ярко-красная, с белыми цветами — сдалась почти сразу, и только скользнула по плечам вниз. Конечно, это Фаэнон настоял на этих рубашках в магазине, почти на спор, и теперь это выглядело до абсурда соблазнительно: мокрая ткань, прилипающая к телу, медленно сползала, словно плавно уступала праву Фаэнона прикасаться, оставив Мидея в тонкой, прилипшей к телу белой майке. Фаэнон пробежался пальцами по подолу майки, провёл вверх по животу, вдоль рёбер ощущая жар и гладкость кожи под его ладонями, и Мидей слегка вздрогнул от прикосновения. Майка легко поддалась, и, когда Фаэнон стянул её, ткань чавкнула, мокрая, туго тянущаяся, обнажая плотный, идеально сложенный торс. Всё, от ключиц до линии живота, словно было создано с намерением свести его с ума. Капли стекали с волос Мидея, скользили по шее, застревали в ложбинке ключицы. Вода капала с низа шорт, стекала по ногам и скапливалась под ними в небольшой лужице, отчего пол поблёскивал в полутьме коридора. Но в тот момент ничего из этого не имело значения — ни пол, ни мокрая одежда, ни распаренное от дождя тело. Фаэнон целовал его шею, грудь, плечи с одержимостью, почти с благоговением. Мидей чуть запрокинул голову, позволяя, приоткрыл губы, пальцами зацепился за влажную ткань рубашки Фаэнона, пытаясь справиться с пуговицами, но пальцы соскальзывали. Он раздосадованно простонал, чем вызвал у Фаэнона тихий смешок. — Ты как всегда не вовремя выбрал рубашку, — пробормотал Мидей, и Фаэнон рассмеялся ему прямо в кожу под ухом, наблюдая, как от этого по телу Мидея бегут мурашки. — Признайся уже, ты просто хочешь меня голым, — прошептал он, дрожа от напряжения и нетерпения. — Я хочу тебя любым, — выдохнул Мидей и потянулся к Фаэнону с ласковым поцелуем под челюстью, — не затягивай. Они прибыли на Окинаву вчера днём и с того момента ещё ни разу не были вместе, хотя по выражению лица Фаэнона Мидей порой мог понять, как сильно тот хочет встать перед ним на колени и заняться его возбуждением прямо там, где они были. И неважно, готовили ли они вместе в тот момент или шли по рынку. Фаэнон не стал дразнить Мидея ожиданием слишком долго, вместо этого он сам практически сорвал себя рубашку, под которой, в отличие от рубашки Мидея ничего не было и Мидей был готов сам в этот момент встать перед Фаэноном на колени. Однако, он прекрасно знал Фаэнона и понимал, что тот не позволит просто сделать ему приятно, сейчас он слишком распалился и хочет Мидея всего, целиком и полностью, присвоить, взять, доказать, что именно он обладает им и никто другой. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, приблизившись вплотную, так, что их лбы соприкоснулись, — ты даже не представляешь, как я сдерживался. — Не сдерживайся, — ответил Мидей, едва касаясь губами его щеки, — я хочу, чтобы ты взял меня. Сейчас. И Фаэнон взял. Только он мог так целовать, с рычанием в горле, пальцами, обхватывающими затылок и неимоверной жадностью, в которой не было ни грамма сдержанности. Он толкнул Мидея вглубь их домика, почти волоча за собой, в спальню, чтобы действительно не начать делать это прямо в коридоре. В этот момент весь мир схлопнулся до их тел, дыхания и звука биения сердца — слишком громкого, чтобы принадлежать одному человеку. Мидей понял, что не замечает ничего вокруг, когда внезапно почувствовал, как Фаэнон толкнул его на кровать. Матрас упруго прогнулся под ним, а в голове звенела пустота — он даже не помнил, как они сюда добрались. Всё было как в тумане, насыщенном теплом дыхания, прикушенными губами, внезапными вспышками жара и невозможным желанием. Всё, что было, это Фаэнон, его голод, его взгляд и Мидей, с таким же нетерпением отвечающий на каждое прикосновение. Когда Фаэнону всё же пришлось оторваться от него, чтобы дотянуться до их дорожной сумки у стены, Мидей издал тихий, но совершенно искренний стон раздражения. Он привстал на локтях, наблюдая, как Фаэнон, голый по пояс, с растрёпанными волосами, мокрыми от дождя и пота, яростно копается в сумке, спеша и чертыхаясь сквозь зубы. Сначала он потянул молнию в одну сторону, её заело. Потом в другую, она наконец поддалась, Фаэнон выдернул что-то не то, потом попытался снова, но случайно уронил пузырёк со смазкой, который отпрыгнул, предательски укатившись под стол. Презервативы вылетели следом. Футболка, полотенце, зарядка, банка с японскими сладостями — всё высыпалось на пол, когда сумка наконец съехала с кровати. Фаэнон, тяжело выдохнув, посмотрел на бардак, потом на Мидея, который теперь лежал, оперевшись локтями на подушки, с приподнятой бровью и плохо скрываемым весельем во взгляде. — Тебе нельзя доверять ответственность за защиту, — протянул он лениво, будто дразня, но рука его уже тянулась вперёд, подзывая обратно. Фаэнон выдохнул что-то похожее на ругательство и, махнув рукой, вернулся обратно к Мидею с бутылочкой, вытащенной из под кровати, в одной руке и полураспакованным презервативом в другой. — Тебе нельзя позволять много болтать во время прелюдий, — фыркнул он, снова нависая над ним и скользнув рукой по бедру. Мидей не стал говорить, что вообще-то, это Фаэнон тот кто обычно много болтает. Он мог бы ткнуть его в бок или съязвить в ответ, но не стал. Вместо этого он притянул его ближе и поцеловал, а Фаэнон не стал отставать. Его руки, уверенные и горячие, легко соскользнули вниз, стягивая с Мидея пляжные шорты вместе с плавками. Разгорячённая кожа прилипла к влажной ткани, и Мидей чуть дёрнулся, когда прохладный воздух коснулся его обнажённой кожи. Фаэнон, заметив это, хрипло выдохнул сквозь сжатые зубы и провёл ладонью по внутренней стороне бедра Мидея, будто извиняясь, и тут же прижался пониже, оставляя влажные поцелуи на его шее. Мидей провёл пальцами по его спине, ощущая, как под ладонью перекатываются мышцы. Мир снаружи мог провалиться в шторм, но здесь всё вращалось только вокруг них. И Фаэнон снова был рядом, там, где ему и было место. Когда горячие, влажные от геля пальцы толкнулись в его тело, Мидей вздрогнул, резко вцепившись в плечи Фаэнона, словно только это могло удержать его на плаву, не дать окончательно утонуть в зыбком, плотном жаре их общего желания. Спина изогнулась, дыхание сбилось, и даже под шум дождя за окном было слышно, как он сдавленно всхлипнул, сжав бёдра. Фаэнон хмыкнул, уже ожидая такой реакции. Он знал Мидея слишком хорошо, и в сексе тот был почти пугающе предсказуем: всегда слишком чувствительный вначале, всегда цеплялся за него как утопающий, всегда стонал глухо, когда становилось слишком хорошо. Но, чёрт возьми, Фаэнон мог бы слушать эти стоны вечно. И всё равно ему было бы мало. Он провёл губами по линии ключицы, замирая там, где кожа тоньше, и чувствовалось сердцебиение. Мидей в ответ обвил его ногами, зацепившись пяткой за бедро, пытаясь стянуть с него последние остатки одежды — пляжные шорты, почти уже сползшие, но всё ещё цеплявшиеся за влажную кожу. Он выругался себе под нос, и Фаэнон тихо рассмеялся — коротко, хрипло, с бесконечной нежностью. Он сам сдёрнул с себя остатки одежды, и тут же прижался обнажённой плотью к бедру Мидея, чувствуя, как горячая кожа касается чувствительных участков. Было невозможно не шевельнуться, не вжаться, не прижаться плотнее, и Фаэнон даже не стал бороться с этим желанием, только сдавленно выдохнул, чуть громче, чем хотел. Мидей снова вздрогнул, на этот раз чуть сильнее, когда плоть Фаэнона скользнула в складке между бедром и пахом. Трение их тел, голых, влажных, трепещущих от желания, было мучительно сладким. Пальцы Фаэнона скользили быстрее, легче, всё увереннее, он знал что он делает. Мидей начал сам двигаться навстречу, вцепился в плечи Фаэнона с такой силой, что по ощущениям должен был бы оставить на бледной коже синяки, выгибаясь, раз за разом принимая его прикосновения глубже. И застонал разочарованно, когда пальцы вдруг исчезли с влажным хлюпаньем, которое прозвучало особенно громко в тишине, наполненной лишь их дыханием и шумом дождя. — Тише, тише, — успокоил его Фаэнон, скользнув ниже, чтобы оставить влажный поцелуй на дрожащем животе. Мидей судорожно втянул воздух, чувствуя, как внизу всё сжалось от одного только прикосновения.. Пока он возился с презервативом, руки продолжали ласкать бедро Мидея. Сначала успокаивающе, почти рассеянно, потом с тем напряжением, что говорит о близости развязки. Наконец, он прижался, нависая над ним, и мягко, но уверенно вошёл, заставив Мидея выгнуться дугой, судорожно втянуть воздух и застонать громко, с надрывом, обнимая Фаэнона всем телом, будто хотел буквально впустить его под кожу, оставить там навсегда. Всё напряжение последних дней, копившееся в поездке, во взглядах, в случайных прикосновениях и обмолвках, теперь вспыхнуло, сделавшись, наконец, ощутимым. Фаэнон двигался, плавно, но с нарастающей жадностью. Каждый толчок выбивал воздух из лёгких, каждый стон Мидея будто вонзался под кожу. И в какой-то момент резкая, жгучая боль кольнула плечо. Фаэнон едва не выругался, но тут же понял: Мидей укусил его, глубоко, со страстью, разжав зубы далеко не сразу. Он всегда так делал, когда не мог справиться с чувствами. Фаэнон даже не шевельнулся, только застонал в ответ и двинулся быстрее, глубже, жёстче, наваливаясь всем телом, вжимая его в матрас, не давая ни одного шанса отступить. Всё, что Мидей мог теперь, это цепляться за Фаэнона плохо слушающимися пальцами, дышать в такт толчкам, едва не задыхаясь на слишком глубоких вдохах и принимать. — Фаэнон... — позвал Мидей и тот тут же приподнялся, отзываясь на своё имя, — посмотри н... — Мидей сглотнул, борясь с желающим сорваться с губ стоном, — на меня. Такое от Мидея звучало редко. Обычно он предпочитал прятать лицо в плечо, в шею или в простыни, но сейчас хотел быть увиденным. И Фаэнон посмотрел. Поднялся, упёрся руками по обе стороны от головы, и взглянул прямо в глаза. Он знал, что зря, потому что тут же потерял внутреннее равновесие и инстинктивно зажмурился, не выдержав. Волосы Мидея, растрёпанные и чуть влажные, прилипали к вискам и подушке, ресницы дрожали, губы были влажные и распухшие, на скулах горел румянец, а в глазах было столько желания, уязвимости и доверия, что Фаэнон почувствовал, как сжимается всё внутри. Его член пульсировал в теле Мидея, и он знал, что долго не выдержит. — Фаэнон, — позвал Мидей снова, более настойчиво, но Фаэнон действительно не мог просто взглянуть на него. Он стремительно наклонился, буквально врезаясь в его губы своими, лишь бы выплеснуть куда-то эмоции потому что того, что было между ними было недостаточно. Фаэнону никогда не будет хватать Мидея. Очевидно, чести Фаэнона суждено было пострадать. Мидей ответил с таким пылом, будто мог поцелуем остановить землетрясение. Фаэнон дрогнул всем телом, прорычал сквозь зубы, и в следующий миг всё закончилось: ярко, резко и, по мнению Фаэнона, слишком быстро. Он почувствовал, как между их животами стало липко и горячо, понял что Мидей кончил почти одновременно с ним и тихо выдохнул. Член Мидея всё это время тёрся между их животами, разумеется, у него не было ни шанса не кончить одновременно с Фаэноном. И всё же, на пару секунд, но небольшое соревнование он всё же выиграл и это было бы даже обидно, если бы Мидей не лежал под Фаэноном сейчас, такой открытый и расслабленный, готовый отдать всего себя, если Фаэнон того пожелает. А они оба знали, что Фаэнон пожелает.

***

Утро следующего дня было достаточно прохладным из-за дождя, который не прекращался всю ночь. Окно в их спальне было открыто, позволяя свежему морскому воздуху проникать в комнату вместе с солнечными лучами. Мидей просыпался медленно, непривычно поздно по его меркам, но он мог простить себе это потому что у него были причины. Точнее одна конкретная причина, которой почему-то не было рядом. Он потянулся, перевернулся на бок, медленно выпутываясь из одеяла и зевнул. Разумеется, одежды рядом не оказалось, вчера после душа они оба решили, что им не нужно одеваться, так что сейчас Мидей вынужден был заняться поисками хотя бы нижнего белья, прежде чем пойти искать Фаэнона. Пока Мидей рылся в чемодане, до его нюха долетел приятный запах какой-то выпечки. Неужели Фаэнон решил заняться готовкой с утра? И не боится сжечь арендованный дом? Поразительно. Наскоро запрыгнув в какие-то шорты, Мидей решил, что и так нормально и пошлёпал босыми ногами на кухню, откуда доносился аромат еды. Трудно было поверить в мастерство Фаэнона, но, судя по отсутствию горелого привкуса в запахе, он справлялся довольно-таки неплохо. Кухня встретила Мидея теплом и ароматом подрумянивающейся тортильи с начинкой из курицы, овощей и сыра (а поскольку сыр Фаэнон обожал, Мидей мог только предполагать в каком количестве тот добавил его в начинку). Фаэнон стоял у плиты, босой, в одних спортивных штанах, низко сдвинутых на бедра. Его спина, покрытая веснушками и достаточно заметными царапинами от ногтей Мидея, напряглась, когда он ловко перевернул лепешку на сковороде. Мидей подошёл к нему бесшумно, скользнул руками вокруг его талии и прижался губами к выступающему позвонку на шее. Фаэнон вздрогнул, но тут же расслабился, издав довольное мурлыканье. — Ты же спал, — проворчал он, но голос звучал скорее довольным, чем сердитым. — Проснулся, — ещё слегка сонно пробормотал Мидей, — от того, что ты исчез. Мидей провел губами выше, к татуировке солнца на шее Фаэнона, небольшого, стилизованного, с лучами, расходящимися по его шее, как трещины. Он помнил, как Фаэнон сделал её в тот день когда Мидей решился бить тату на груди, потому как очень долго это дело откладывал после завершения узоров на спине и руках. Фаэнон очень хотел, чтобы у них было что-то общее и Мидею это было только в радость. Тем более, татуировка ему очень шла. — Если бы я знал, что готовка так тебя возбуждает, начал бы учиться раньше, — Фаэнон повернул голову, поймав губы Мидея в поцелуй. — Ты мне нравишься в любом виде, — Мидей укусил его за нижнюю губу, — но особенно — когда не поджигаешь кухню. Фаэнон фыркнул и вывернулся из объятий, заставляя Мидея отступить на шаг, а затем ловко переложил тортилью на тарелку. Мысленно Мидей посмеялся над шуткой о том, что в стиле Фаэнона уронить еду мимо тарелки прямо на огонь, но вслух не сказал, предпочитая наблюдать за движениями своего парня с немым восхищением его грацией. — Ну что, завтракаем? — предложил Фаэнон и Мидей лишь молча кивнул. Он любил в Фаэноне всё: и эти неуклюжие утренние движения, когда он ещё не до конца проснулся, и то, как он морщил нос, пробуя еду на соль, и даже этот упрямый вихор волос, который никак не удавалось пригладить. Каждая небольшая отметина на его теле, каждая родинка, абсолютно всё в Фаэноне Мидей считал замечательным и достойным внимания. Даже его периодическую катастрофичность в готовке. На столе уже стояли две чашки кофе, очевидно заранее приготовленного Фаэноном. Супер сладкий раф для Фаэнона и обычный американо для Мидея, обычный его выбор по утрам. Как и всегда, Мидею было очень приятно от того, что Фаэнон помнил о его предпочтениях, он рассматривал это как своеобразную заботу о том, кто тебе близок. Они сели за стол и их колени тут же столкнулись под столом, почему-то заставив обоих захихикать словно они были подростками. Мидей украдкой наблюдал, как Фаэнон режет тортилью, как накалывает на вилку отрезанный кусок, и думал, что даже это он делает как-то особенно, с каким-то нелепым, но милым усердием. — Рыбка выглядит бодрой, — заметил Мидей, кивая в сторону банки на подоконнике где золотая «Рыбка» лениво кружила в воде. — Да, похоже, она освоилась, — согласился Фаэнон бодро прожёвывая не успевшую остыть лепёшку, — так что... может, оставим её ещё на пару дней? Мидей улыбнулся. Он любил в Фаэноне и это — его внезапную привязанность к самым неожиданным вещам. Любил его упрямство, его смех, даже его вечное недовольство «лишними» посторонними людьми. Любил, как он морщит нос, когда пьет кофе, и как его глаза светятся, когда он рассказывает о новой статье. Он действительно любил в Фаэноне всё. — Значит, у нас теперь есть рыбка, — протянул Мидей, откусывая кусочек аппетитно пахнущего блюда и отмечая, насколько же хорошо Фаэнон постарался. — Временная, — тут же поправил Фаэнон. — Конечно, — не стал спорить Мидей, пусть и уже знал, что рыбка останется с ними до конца отпуска. Фаэнон, продолжая увлечённо жевать, решил продолжить разговор, как ни в чём не бывало, пока Мидей терпеливо остужал каждый кусочек, не желая обжечься и параллельно боролся с желанием отобрать у Фаэнона тарелку, чтобы остудить его еду и накормить его самостоятельно, потому что по тому, как он морщится, было ясно, что нёбо и язык он уже пару раз обжёг. — Погода сегодня не для пляжа... — протянул Фаэнон, прожёвывая уже более-менее остывшую еду. — Да уж, — согласился не сводящий с него глаз Мидей, — вода холодная. — Тогда... — протянул Фаэнон игриво, прежде чем быстро потянулся вилкой к тарелке Мидея и украл у него кусочек помидора, на что тот лишь вскинул бровь, — океанариум? Ты же хотел. — Мы оба хотели, — поправил его Мидей, потому что это было действительно так, Фаэнон все уши прожужжал тем, как хочет сделать много фото в океанариуме и какой Мидей будет там красивый. Мидей, разумеется, был только «за», потому что это было то, чего хотел Фаэнон, он редко отказывал ему в чём-то таком. Сам же он предпочёл бы просто рассмотреть рыб, но почему бы и нет? Фото на память тоже очень хороши. — А чего хотел ты? — спросил Фаэнон, насторожившись. Мидей же не начал опять жертвовать желаниями в угоду Фаэнону? О, нет, этого Фаэнон точно не допустит! — Я тоже хочу в океанариум, — закатил глаза Мидей, — Фаэ, я не согласился бы, если бы действительно не хотел. Фаэнон прищурился, будто проверяя, говорит ли он правду, но спустя пару секунд закатывания глаз Мидеем сдался и вздохнул. — Окей, окей, тогда океанариум, — и снова отправиь в рот порцию еды, — а после туда, куда захочешь ты сам. — Разумеется, — подтвердил Мидей, который действительно хотел в океанариум, просто с меньшим энтузиазмом. И Фаэнона этот ответ тоже более чем устроил.

***

Раннее утро выдалось особенно ясным, таким бывает небо только в день отъезда. Воздух пах морем, солнечный свет лениво скользил по полу, вырисовывая квадраты на чемоданах, стоящих у двери. Всё было упаковано, всё готово. Осталось лишь допить кофе и... решить судьбу одной золотистой обитательницы стеклянной банки на подоконнике. Фаэнон задумчиво смотрел, как Рыбка делает очередной круг по банке, шевеля плавниками. Рядом стоял переносной контейнер с крышкой, который они приготовили на всякий случай. — Так что, мы правда не можем выпустить её в море? — спросил он, оборачиваясь к Мидею, который как раз завязывал шнурки. — Она пресноводная, — отозвался тот, не поднимая головы, — да и... она не дикая. Она не выживет там, даже если очень постарается. Фаэнон кивнул. Он и сам знал это, просто думал о другом ответе, о варианте, в котором всё разрешается красиво и символично. Но не все вещи стоит отпускать. Некоторые, наоборот, нужно беречь. И, как и сказал ему Мидей раньше, когда они обсуждали это: «Ты хотел спасти её, так спасай до конца». Фаэнон был с этим согласен, да и, признаться, он успел привыкнуть к рыбке и ему было бы очень жаль отпускать её. Он подошёл к банке, посмотрел на золотистое существо, и уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке. — Ну что, Рыбка. Похоже, ты с нами. Он взял банку, аккуратно перелил воду и Рыбку в переноску, закрыл крышку и удобне перехватил её, понимая, что купить переноску было хорошим решением. Затем они оба в последний раз огляделись по сторонам, прощаясь с комнатой, где были счастливы, кухней, где пахло тортильей и морем даже с верандой, где вчера сохло полотенце после купания. И вышли из дома. Дорога к станции заняла около пятнадцати минут, но они почти не разговаривали, только смотрели друг на друга, держась за руки, и этого было достаточно. Когда посёлок Шиосато остался позади, Фаэнон остановился и обернулся, чтобы на прощание запечатлеть его в лучах утреннего солнца. А затем с хитрой улыбкой обернулся к Мидею и тот уже знал, что он хочет миллиард селфи напоследок. С тем, чтобы сесть на поезд проблем не возникло, с рыбкой их спокойно пустили, даже не задавая вопросов. Наверное, здесь это было делом привычным, так что Мидей мысленно похвалил их обоих за то, что решили Рыбку не бросать. Когда за окнами поезда начали проплывать знакомые очертания: холмы, повороты дороги, пляж, на котором они так хотели остаться одни, Фаэнон вздохнул и откинулся на сиденье. — Я не хочу, чтобы всё это закончилось, — простонал он. — «Это»? — переспросил Мидей, словно бы действительно не понимал, что он имел в виду. Фаэнон повернулся к нему и в его глазах отражалось всё то, что они не сказали вслух: как тяжело было в начале, как они учились друг другу доверять, как боялись быть откровенными и как однажды перестали бояться. — Я хочу, чтобы у нас всегда было так, как сейчас, — прошептал он, — чтобы мы не потеряли это. На губах Мидея появилась лёгкая улыбка. Он понимал опасения Фаэнона, знал, что тому будет тяжело перестать бояться потерять семью, но также был уверен, что никогда не устанет напоминать ему, что у них всё будет хорошо. — Мы не потеряем, — сказал Мидей, уткнувшись лбом ему в висок, — мы слишком много прошли, чтобы снова отступить. Поезд лениво покачивался на стыках рельсов, не набирая слишком большой скорости. Переноска с Рыбкой стояла у окна, и в отражении стекла виднелись два силуэта, сидящие рядом, близко, почти неразличимо сливаясь друг с другом. Они не знали, каким будет завтра, но были уверены в одном: любовь, которую они выстроили своими руками, шаг за шагом, не исчезнет. Они уезжали домой. Но самое главное, они уезжали вместе.