Нулевая дистанция

      Особняк Романова встречает его зловещей пустотой. Полумрак окутывает стены. Тишина давит: вязкая и настороженная, она будто проникает под кожу. Он идет крадучись, сам не понимая, почему ступает так осторожно. Скрип доски под подошвой бьет по нервам, как выстрел. Где-то капает вода — редкий звук в этом бесконечном пространстве коридоров.       Запах пыли, пороха и чего-то едва уловимого, сладковатого, тянется следом за ним. Дым от костра, въевшийся пот, сталь оружия — давно ему знакомы. Но здесь есть что-то еще. Что-то теплое, тонкое. Женское.       Он поднимается по лестнице, неслышно, как на вылазке. Дыхание замедляется, глаза фиксируют каждую деталь, рефлексы обострены. Рука скользит по перилам — дерево под ладонью гладкое, прохладное. Глок привычно давит в ребро, нож надежно зафиксирован на голени — все на месте. Все под контролем.       Тогда откуда это тревожное сосущее чувство в желудке?       Алый свет хисов режет пол полосами. Дверь в ее комнату приоткрыта. Свечи в глубине горят тускло, золотистым пятном. Он замирает. Пульс грохочет в висках, отдаваясь болью в затылке. Все внутри него кричит, что он должен развернуться и бежать прочь. Это не предчувствие, а годами выработанный, почти животный инстинкт: реакция на опасность. Но когда дело касается Лэйн, он не принадлежит себе. Что-то в этой комнате манит его, призывает стать свидетелем.       Дмитрий делает уверенный шаг и заглядывает.       Сначала он видит только свет — преломленные красные лучи в зеркале. А потом — в отражении возникает она. Волосы, черные как смоль, ниспадают на острые плечи. Она кажется хрупкой, беззащитной, нуждающейся в его силе. Бледная кожа почти прозрачная. Он помнит на ощупь ее шелковистость. Как оставлял на ней зубами метки. Как злился на себя за это — и все же мечтал повторить.       Но иллюзия рушится.       Лэйн в зеркале улыбается — хищно, почти насмешливо. Его взгляд скользит ниже: тонкие пальцы стягивают шнуровку корсета с нечеловеческой силой. Без нежности — с соблазном, в котором не осталось пощады. Это уже не Лэйн, которую он хотел бы оберегать. Перед ним женщина, что могла бы уничтожить его одним взглядом — и сделала бы это без сожаления.       Он смотрит, как гладкий, черный латекс плотно облегает ее спину. Он не понимает, почему именно это вызывает в нем дрожь. Может, потому что в нем она идеальная и еще более недоступная. Как будто на нее можно только смотреть, но не трогать.       Корсет сияет в свете свечей, и каждый его изгиб подчеркивает, где кончается ее хрупкость и начинается угроза. Затянутая талия, жесткие линии шнуровки, тугие чашки, поднимающие грудь, словно она вылеплена из вожделения и похоти, но не для него. Это злит и одновременно заводит.       Он знает, как это бывает. Как одежда рвется под пальцами, как ткань сминается в кулаке, уступая силе и желанию. Он делал это сотни раз. Но не с этим. Латекс не поддается даже в воображении — только блестит, отражая свет, каждое ее движение и каждую грязную мысль в его голове. И в этом отражении — насмешка.       Он стоит в проеме, и между ними нулевая дистанция. До Лэйн — два шага. До ее кожи — пару ударов сердца. Но каждый миллиметр этого латекса растягивает пространство между ними, делая ее недосягаемой.       Он не сразу понимает, что ладонь уже трет пах сквозь ткань. Резкий стыд накрывает, но не сильнее желания, которое расползается по телу, как яд.       Дмитрий делает судорожный выдох, и свечи внутри комнаты гаснут как по команде. Остается только алый свет хисов. Атмосфера становится мягкой, зыбкой, зловеще интимной. Его взгляд прикован к ее спине, которая надежно завернута в броню корсета. Все чувства к ней вдруг выцветают и становятся примитивными — забрать контроль, подчинить, обладать.       И когда Лэйн начинает двигаться, он тонет. Захлебывается от злости и бессилия. Он больше не чувствует под собой опоры, только собственное хриплое дыхание. И жар, набухающий внутри, превращающий его в кого-то другого.       Ее бедра плавно покачиваются, словно в такт неслышимой музыки. Ладони ложатся на грудь, стискивают ее с силой. Дмитрий сжимает челюсти и представляет, что это его пальцы впиваются в глянцевую ткань и сжимают ее груди до сладострастной боли. А она умоляет его, просит еще и еще.       Он стирает со лба капли пота и наблюдает, как ее пальцы неторопливо скользят по бокам, обводят линию талии, проверяя: все ли на месте. Корсет затянут так туго, что ее грудь едва поднимается при вдохе. Он прилип к телу словно вторая кожа, и в свете хисов Лэйн кажется мифической богиней — пришедшей, чтобы свести его с ума.       Ее движения становятся алчными, осознанными, словно она знает, что он за дверью. Она ликующе улыбается своему отражению, и пальцы стягивают резинку белья вниз. Неспеша, будто проверяя, как далеко она готова зайти. Легкое кружево скользит по коже и падает у ног.       Лэйн не отводит взгляда от зеркала. Зрачки расширены, губы приоткрыты. Кажется, что она познает свое тело заново: неторопливо проводит пальцами по животу, сантиметр за сантиметром. Замирает, задерживает дыхание. А потом продолжает медленно, с наслаждением, двигаться ниже. И ниже.       Она кусает губы, тело выгибается сильнее. На зеркале остается запотевший след дыхания. Пальцы исчезают между бедер, кожа блестит от влаги. Движения точные, уверенные. Она изучает себя с жадным интересом, словно ею движет не страсть, а голод.       Дмитрий цепенеет.       Она ласкает себя в такт собственному дыханию, закрывает глаза и запрокидывает голову. Его вдох рвется наружу, он хочет отвести взгляд, но не может. Каждое ее движение разносится по его телу резонирующей вибрацией. Он ненавидит себя за то, что стоит здесь, как беспомощный мальчишка, ждущий приглашения, и хочет ее так, как никого до.       Внутри все горит. Злость. Похоть. Унижение. Страх. Обожание. И снова злость — выжигающая, безвыходная. Он дрожит, и челюсть сводит от напряжения. Он смотрит, и не может отвести взгляда, словно скованный. Она не принадлежит ему. Ни сейчас. Ни, возможно, никогда..       Мышцы живота сводит судорога. Он почти шепчет ее имя.       И она слышит.       Растворяется. Замирает в своей тишине, в медленном, текучем ритме тела. Ласкает с ленивой, небрежной чувственностью, словно дразнит не себя, а его.       Он не хочет этого. Не так. Но член под ладонью пульсирует. Он сжимает его сильнее, давит всхлип, и с каждым ее плавным движением внутри себя, теряет контроль.       Она облизывает губы. Дыхание сбивается. Спина выгибается — корсет придает телу опасную, хищную грацию. Ее бедра подаются вперед, снова и снова. Она исчезает в этом ритме.       И он — исчезает вместе с ней.       Стук крови в ушах заглушает все. Он хватается за дверной косяк, сгибается, теряя равновесие. Тело отказывается подчиняться — только дрожит, хочет большего, горит от бессилия. Он смотрит, как ее пальцы ускоряются, как дыхание становится короче, а движения — резче. Как с губ почти срывается немой стон.       И в этот момент ее отражение едва заметно подмигивает ему.       И он срывается.       В два шага оказывается за ее спиной. Ладони ложатся ей на талию, сжимают и с силой вдавливают в зеркало. Она откликается, подается назад, позволяя.       Он распускает шнуровку, наматывает на кулак. Натягивает. Лэйн сводит лопатки и изгибается со стоном. Он проводит пальцами между ее ног, размазывая влагу по горячей коже. Входит резко, почти грубо. Она вздрагивает — и начинает двигаться. Быстро. С яростью. Упирается ладонями в стекло, оставляя на нем смазанные следы. Растворяется в этом безумном ритме вместе с ним.       Ее стоны смешиваются с его тяжелым дыханием. Капли пота стекают по позвоночнику и собираются у кромки корсета. Он натягивает шнуровку еще сильнее — и ее бедра бьются о него с влажным звуком. Снова. И снова. Пока в зеркале их лица не искажаются в первобытной, звериной гримасе.       Пол холодит разгоряченную кожу. Дмитрий прижимается щекой к ее животу. К латексу, что врос в нее безвозвратно. Он не говорит, но знает, что дыхание выдает все: вину, раскаяние, опустошение. Он сгорел заживо и виноват в этом сам.       Он хотел ее, но теперь не может отделаться от ощущения, что это она взяла его. Он держал ее за шнуровку, но в этом не было обладания. Только зависимость. Сладкая и постыдная.       Теперь он здесь. Льнет к ней в поиске утешения за свою грубость. И она прощает. Тепло тела под его щекой почти ласковое. И в этом ее жестокость.       Лэйн гладит его по волосам, пропуская пряди сквозь пальцы. В этом жесте больше власти, чем он когда-либо знал. Он трется о латекс, вдыхает его аромат, чтобы навсегда запомнить, как пахнет падение.       Она не говорит ни слова. Ей и не нужно. Лэйн превращается в тишину, в которой гремит его стыд. И он ненавидит себя за слабость. А она продолжает гладить, ласкает его с холодной, выверенной точностью. Будто уже видит, как он снова сорвется и будет уничтожен.