За дверью

У каждого есть свои секреты. Те, которыми легко делишься с близкими. Те, которые предпочитаешь оставлять за темной вуалью собственной души. Те, которые лучше унести с собой в могилу. Сочащиеся алым, расходящиеся по швам, расползающиеся гниющей плотью и капающие на липкий от крови пол. — Господин? — голос слуги звучит тускло. Незаинтересовано, отстраненно. Блазио знает, что нужно ответить. «Все в порядке», и юноша уйдет в свою комнату. Но слова застыли в горле и склеили связки. Хочется придумать оправдание, солгать, сказать хоть что-нибудь…нет, он не сможет. Слишком хорошо. — Заснул, наверное… Черт, вот же повезло. Тихие шаги стихают, меркнут, рассеиваются. Стрелка часов продолжает мирно идти вперед, маятник качается из стороны в сторону. По щекам стекают слезы, коричневые пряди неприятно липнут к коже, на губах привкус крови. — Боже… — вдох-выдох. Тонкое лезвие притупилось. Но крови все еще много. Блазио делает два надреза на каждом боку. Затем поднимается выше. Кружева на белой рубашке давно стали бурыми, а бархатный голубой ковер покрылся грязно-малиновыми пятнами, но его это не смущает. Хочется испачкать всю комнату. Стены, пол, окна. Чтобы каждая поверхность коснулась его боли. Ну почему он ушел? Почему не ворвался, пораженный внезапным сном своего господина? О, какое зрелище предстало бы его глазам тогда! Мужчина ведет кинжалом вниз и смотрит, как внизу живота набухает кровавая полоса. Если бы Люмака только любил бы его так же, как любит слугу он сам. «Я отпущу Эрнестину на свободу! Прошу, только будь моим…» — запереть, защитить ото всех. Но своевольный юноша откажет. «Вами движет ревность, а не любовь, господин» — и за эти слова Блазио хотелось вырезать себе сердце. Руки не слушаются, а лишь наносят рану за раной, уже неаккуратно, на итак истерзанное тело мужчины. Но ему мало. Боги, он так хочет окончить свои страдания. Что угодно, лишь бы не чувствовать омерзительной смеси возбуждения и отвращения к себе. Потому что ревность не может быть любовью. И ее нельзя желать, как любви. На улице стрекочут сверчки и мотыльки крыльями бьют о ставни, но мужчина не слышит их. Его окна закрыты, ведь любой шорох кажется ему теперь шпионами. Они узнают его грязную тайну, они увидят, раскроют, вскроют… И тогда бежать станет некуда. Если бы Люмака вошел и увидел своего господина с кинжалом в руке, шепчущего что-то о страсти, ревности и любви, он точно бы сбежал. Слез уже нет. Только ресницы подрагивают в экстазе. Он ревнует. Себя. Ко всему миру. К идиотскому слуге в льняной рубахе особенно. — Ты не смеешь покидать комнату, пока я не вернусь. — Утром мужчина собирается в «Эрзац-Лондон». Люмака недоумевает, но отвечает кротким: «Хорошо, господин». Блазио улыбается и сжимает запястье. Как же хорошо.