Перед уходом

День обещал быть пасмурным: небо нависло серым, плотным полотном, скупо рассеивающим солнечный свет, и почти задевало острые верхушки кленов. Коноха неохотно просыпалась: из домов вываливались зевающие лавочники, сменялись постовые, окна вспыхивали теплым светом — еще час, и на улицах станет суетливо. Тобирама медленно прогуливался вдоль дороги, тело требовало движения, чтобы согреться, но он намеренно не ускорял шаг: прохлада выгоняла остатки сна и проясняла ум. Заметив пятерых шиноби, он остановился: закутанные в тяжелые кожаные плащи, они двигались ему навстречу уверенным, слаженным шагом. Отряд возглавлял Изуна: он вскинул голову, всматриваясь вперед, и безошибочно узнал Тобираму. В его осанке появилось напряжение, шаг стал резким — Изуна не обрадовался встрече. Он вел своих людей в страну Тумана, предположительно, надолго, миссия предстояла изматывающая и непростая. К воротам они приближались молча, никто не переговаривался, значит, языки уже стерли об обсуждение плана, и оставалось только ему следовать. «План, ну точно», — Тобирама хмыкнул. Кому ли не знать, если не ему, как Изуна придерживался планов. Тобирама тоже участвовал в разработке маршрута и стратегии этой вылазки. С Изуной в процессе он сцепился дважды: первый спор вылился в драку, которая завершилась зубами на его шее и лопатками Изуны, вжатыми в татами, второй ограничился резкими, неосторожными словами. Поругались они всерьез: даже драться побрезговали, только обменялись оскорблениями, ненавидящими взглядами и разошлись по разным углам Конохи, придя к компромиссу, который не устраивал ни одного из них. — Изуна, — позвал Тобирама, когда отряд подошел ближе. Без оклика тот прошел бы мимо, удостоив его разве что равнодушным кивком. Тобираму это не задевало, он и сам не любил затянутые прощания, — особенно когда все уже было сказано, — но у него к Изуне осталось дело, о котором он забыл накануне. — Чего тебе? — Изуна махнул своим людям, которые вежливо поклонились Тобираме, прежде чем двинуться вперед, и хмуро остановился напротив. Надеялся, вероятно, что Тобирама оказался тут случайно, по причинам никак с ним не связанным, и невзначай растворится в воздухе. — Я улучшил глазную мазь, которую ты использовал в Волнах, — Тобирама сунул руку в разрез косодэ и достал оттуда небольшой запечатанный свиток. — Ты что, шарил в моей аптечке? — Изуна взял свиток и недоверчиво взмахнул им у лица. — Это клановый рецепт. Тобирама едва сдержался, чтобы не прикрыть глаза на тяжелом вздохе. Учихи и их привычка держать в секрете все, что сами же криво положили. — Во-первых, это не самый хитрый травяной сбор с маслами и воском. Во-вторых, ты сам отдал мне его, когда остался слепым и с переломанными руками. Изуна вздернул бровь: в тот день он вытащил их живыми из передряги, шансов выбраться из которой был один из десяти, ценой своих глаз — большая часть врагов сгорела в черном пламени. Остальных добил Тобирама, оставшись по итогу с перебитой ногой и глубокими колотыми ранами от копий, — две недели потом ходил с костылями. Помимо кровоточащих глаз Изуны, что само по себе было страшным зрелищем, Тобирама запомнил, как тот болезненно щурился, когда он закладывал ему мазь под веки. — В-третьих, — Тобирама невозмутимо продолжил, — подогрей в руках, прежде чем использовать, она гуще, чем ты привык. Лучше снимает спазм и не так печет. — А ты откуда знаешь? — Изуна подозрительно сощурился. — На мышах протестировал, — вернув ему такой же едкий прищур, Тобирама сложил руки на груди. Он не собирался признавать, что попробовал новую мазь сам, чтобы убедиться, что она лучше. Получилось не сразу: в первом составе он переборщил с эвкалиптом, поэтому весь день ходил со слезящимися, покрасневшими глазами, и корил себя за неожиданную… что это вообще было? Сентиментальность? Задумчиво покрутив свиток, Изуна все-таки сунул его за пазуху. — Я тебя не просил, — тронутым он не выглядел, разве что немного растерянным, — но спасибо. — Не активируй тот шаринган слишком часто, — посоветовал Тобирама, — и не придется ее использовать. «Посоветовал, как же», — внутренний голос мысленно усмехнулся. Он попросил. — Знаешь, думаю, я как-нибудь сам разберусь, что мне делать со своими глазами, — разумеется, Изуна тут же вскинулся и никакой просьбы не уловил: как и всегда, когда речь касалась их проклятого кланового генкая. «Конечно, — едко подумал Тобирама, — он разберется, и после этого его доставят в деревню на носилках». Ругаться не хотелось — не сейчас, — поэтому Тобирама смолчал. Мириться он тоже не собирался, перед ним стояла практическая цель: работа Изуны представляла огромную ценность, задание, на которое он вел свой отряд, являлось опасным, и в интересах Тобирамы было помочь — на благо деревни и будущих поколений. И все равно какая-то часть, та самая, вокруг которой плотно обмоталась их с Изуной связь, хотела ослабить напряжение после последней ссоры. Ссоры, надо же. Раньше, до перемирия кланов, они пытались друг друга убить, а теперь ссорились. При виде Изуны всегда что-то тянуло и ныло: едва заметно, но постоянно и досаждающе. Возможно, это было сердце. Тобираме порой казалось, что скорее почки, которые прошибало коликами, стоило Изуне открыть рот, но он никогда не думал об этом целенаправленно — не хотел. С собственными чувствами, какими бы они не были, он смирился, но препарировать их не собирался — Тобирама предпочитал тратить время на более полезные дела, чем размышления об их с Изуной странных отношениях, например на совершенствование лекарственных составов. — Знаю, — просто ответил Тобирама, без иронии и злости, — разберешься. Изуна сощурился, будто не мог взять в толк, в чем крылся подвох. Иногда Тобираме казалось, что уровень эмоционального интеллекта Учих, в отсутствии которого те очень любили обвинять Сенджу, вовсе не далеко ушел. — Это что, — Изуна недоверчиво подошел ближе, оказавшись у Тобирамы прямо перед лицом, и вздернул подбородок, издевательски сощурившись, — забота? Пока Тобирама медлил с ответом, взгляд Изуны мазнул по отметинам на его щеках, задержался на губах и вернулся обратно к глазам. — Да, — в конечном итоге сказал Тобирама, и эта обезоруживающая, обнаженная честность подействовала на Изуну как хлопок над ухом. — Мне безразлично, ослепнешь ты или нет, но я не хочу, чтобы тебе было больно. Как минимум Тобираме больше нравилось самому причинять Изуне боль, как максимум он знал, что больно все равно будет, если (когда) Изуна перестарается, и все, что оставалось в его силах, — постараться облегчить последствия. Не дожидаясь, пока Изуна придет в себя от замешательства, Тобирама наклонился вперед и коснулся его горячих, сухих губ. Они редко целовались, скорее яростно сцеплялись ртами, — в их сближении всегда было больше ярости, чем ласки, — но в этот раз Изуна прикрыл глаза вслед за Тобирамой и неожиданно мягко скользнул своими губами по его. — Иди, — сказал Тобирама, отпрянув, и сделал шаг назад в сторону просыпающейся деревни. — Если все пойдет по плану, мы вернемся через два месяца, — Изуна кинул беглый взгляд на ворота. Коноха дорожила жизнью каждого шиноби. — Вернитесь, — согласно кивнул Тобирама. Он знал всех в отряде по именам, каждый из них представлял военную — да и просто человеческую — ценность, но сейчас его взгляд принадлежал только Изуне. «Вернись». Они взглянули друг на друга в последний раз и разошлись по разным сторонам: Тобирама — в деревню, к бумагам, сдерживанию безумства Хаширамы и обучению новой, совсем зеленой команды; Изуна — к недружелюбным шиноби Тумана, отчетам перед Мадарой и холодным сырым ночам под открытым небом. Из-за тумана в островных землях была отвратительная видимость, и Тобирама не сомневался, что Изуна будет слишком часто пользоваться шаринганом, даже несмотря на наличие в отряде сенсора, которого обучал он лично. Так будет надежнее, и, хотя Тобирама упрекал Изуну в неосмотрительности и импульсивности, он признавал, что тот заботился о своих людях и был хорошим капитаном. Не отличным, конечно, но хорошим. Тобирама протестовал против его участия — с глазами Изуны было что-то не так, — но признавал, что никто не подошел бы для этой миссии лучше него. Когда сдался даже Мадара, — а Изуна не то чтобы нуждался в разрешении, — у Тобирамы не осталось причин настаивать. Он ни разу не обернулся, но, почувствовав, как в лопатки ввинтился пронизывающий взгляд Изуны, позволил себе слабую улыбку. Жизнь не остановится, если он не вернется: зима сменит осень, Коноха продолжит застраиваться и расширяться, в ней будут смеяться дети и встречать закат своих дней старики, но где-то глубоко у Тобирамы внутри — возможно, все-таки в сердце — останется пустота. Он давно смирился с этим знанием: глухая боль селится в груди навечно, но не мешает идти. Иногда она вспыхивает — всегда внезапно, без предупреждения: коснется плеча в безмятежный, солнечный день, когда лавочник, болтающий сам с собой, бережно заворачивает в бумагу лоснящиеся помидоры, — обрушивается тяжелой волной и проходит насквозь. Эта боль слепит и глушит, разом ломает все кости и медленно сворачивается обратно за ребра. Пережить можно все, но Тобирама устал вырезать имена на могильных плитах. Изуна вернется. Должен вернуться.