Сдохнуть

      1942 год. Зима. Новый год, как таковой, справить не удалось: и без того хлопот и нервов полно. Фашисты одурели в край, наступая всё с большей и большей яростью.       Ночь. Рота солдат остановилась в небольшой деревушке где-то под Харьковом. Рядовой Ефремов стоял на карауле, пока сослуживцы спали. День был трудным: попали под обстрел. А завтра, казалось, будет только хуже.       Ефремов не хотел делиться с другими такой пессимистичной мыслью. Обычно он был тем, кто вселял боевой дух, подбадривал, уверял, что наши победят, несмотря на бесчисленные отступления на ранних этапах. Нет, он искренне верил в это и сейчас. Но это не мешало странному предчувствию овладевать им. То ли он так сильно переживал за Синичкина, тяжело раненного во время перестрелки, то ли в глубине души он что-то знал, а объяснить словами даже самому себе этого не мог, то ли ещё чего.       Холодно и сонно. Но раз поставили в караул, значит он будет стоять. Тем уж более, вскоре его должен был сменить Митяев.       Ефремов знал всех поимённо. За эти полгода состав роты успел измениться, но он помнил всех до единого: раненых, мёртвых, пропавших, недавно прибывших и служащих ныне. До войны он был душой компании в любом коллективе, куда бы ни попал: и языком молоть умеет, и действует всегда решительно, и слово держит. Хороший, в общем, человек. Самый настоящий друг, товарищ и брат.       Ночью птицы не пели. Только где-то вдалеке ухала сова, напоминая, что час поздний. Это и так было видно. Кругом темнота, тишина. Да такая, что, кажется, за километр можно было услышать, как мышь пробежит. До мышей, конечно, дела не было (за исключением тех, что любят в избах бегать и продовольствие воровать; таких не жаловали, гоняли, перебивали, ибо иначе жрать будет вообще нечего). А вот до крыс немецких дело было, и ещё какое. Именно что крыс. Подойдут втихую посреди ночи, перестреляют. Именно на такой случай караул и ставили, чтоб не допустить подобного.       Погода ясная, морозная. Снег рассыпчатый, хрустит под ногами. Ефремов ходит рядом с избой, оглядывается, прислушивается.       Дверь в избу открывается. Выходит парень, кажется, чуть постарше самого Ефремова. Только он не выглядит сонным или уставшим. Скорее крайне встревоженным, нервным. Озирается по сторонам и, видя Ефремова, замирает, закрывая за собой дверь.       – Смена?       – Дай мне десять минут. Отойти надо.       Ефремов озадаченно посмотрел на Митяева, на что тот рявкнул:       – Поссать нельзя?!..       Митяев быстро ушёл куда-то за избу, даже не оглядываясь. Выглядел он странно. Ефремов около минуты стоял на месте, пока не услышал скрип двери вдалеке. Куда Митяев вообще пошёл?       Ефремов оглянулся, махнул рукой и пошел следом выискивать сослуживца. Он бы его спокойно отпустил, если бы не эти испуганные глаза и странное поведение Митяева в последнее время. Он с самого первого дня их знакомства был достаточно закрытым и необщительным, но хотя бы серьёзным, строгим, важным, будто бы не рядовой, а полковник. Сейчас же он больше напоминал трусливого зайца, который скрылся в снегу.       Приоткрытая дверь. Зачем ему в старый сарай? Это всё выглядело ещё более подозрительно... Он сначала прислушивается, а затем заглядывает через дверную щель внутрь.       – Да ты придурок!.. – чудом не переходит на крик Ефремов, ринувшись от двери к Митяеву. – Ты что удумал?!..       Митяев ему уже не отвечал. Его накрывали страх и стыд, вставая комом в горле, мешая говорить, кажется, даже больше, чем петля. Было чертовски больно. Наверное, повешание – действительно один из самых худших способов наложить на себя руки. Больно, ненадёжно, жутко.       Ефремов быстро достал нож, встал на опрокинутый стул и перерезал верёвку. Митяев с грохотом рухнул на землю, кашляя. Затем с его насильно стащили петлю. Даже спрыгнуть с табуретки нормально не смог, побоялся. Только поэтому он сейчас чудом жив и цел был.       – Ты нахера вешаться вздумал?! Мы вообще сейчас на посту стоять должны! А я с тобой вожусь. Эх!       Митяев схватился за горло, жмурясь и кашляя. Верёвка успела натереть ему горло до красного пятна. Отвратительно.       – Как тебя в карауле сейчас одного оставлять? Снова вешаться побежишь? Или в речке ледяной топиться?!       – Тише ты. Разбудишь всех...       – Идём.       Ефремов схватил Митяева за шиворот и потащил прочь из сарая. Митяев почти сразу прекратил сортивляться: уж слишком больно тогда впивался воротник в больное горло.       Они остановились у входа в избу, где изначально и стоял Ефремов, дожидаясь смены. Дождался.       Митяев сел на крыльце, уставившись в снег. Светло только благодаря луне и ясной погоде. А вот Ефремову ничерта не было ясно.       – Вот ты мне по-человечески объясни. Зачем?       Митяев продолжал разглядывать снег, вороша его ботинком. Ему только 20, он ещё молод, вся жизнь впереди. Надо дома ждут, точно ждут, он сам говорил.       – Я всё равно сдохну.       – Хочешь умереть так позорно?       Главный оптимист. Душа компании. Мотиватор. И сейчас он не отрицает, что Митяев сдохнет. Сдохнет именно на фронте. Ефремов хорошо понял то, что имел ввиду сослуживец.       – Зато не в концлагере каком-нибудь...       – Зато позже и не без пользы.       – Пользы?       Митяев получил заслуженный подзатыльник.       – Каждый убитый тобою фашист есть шаг в светлое будущее. Не думаешь о своих товарищах, подумай о матери.       Единственный человек во всём мире, который переживает за Митяева. Будь возможность, она бы спрятала его куда подальше от всего этого беспредела, берегла бы. Кажется, это единственное и самое дорогое, что у неё было и есть. Но судьба распорядилась иначе.       – Ты ещё жив. Значит всё ещё способен бороться. Мы ещё живы. Значит способны победить.       Ефремов сначала ходил рядом, но в итоге остановился подле Митяева, нависая у него над душой. Он так боится того, что будет дальше? Так сомневается?       Армии не нужны трусы.       Но и войны не хочет никто.       – Биулин. Зинин. Климов...       – Я тоже их помню.       – Я всё равно сдохну. Завтра. Послезавтра. Через неделю. Скоро. Я чувствую... Я не хочу перед смертью снова сидеть танки, обстрелы. Не хочу сдохнуть от шальной пули нациста. Или быть лично задушенным им, как Белоусов. Это ж так отвратительно... Или попасть в лагерь.       – Да что ты всё о себе-то? О Родине кто подумает? – начинает злится Ефремов на ещё более поникшего Митяева, который вот-вот упадёт лицом в снег. – Если ты всё равно сдохнешь, сдохни как герой. Станков, Зорин, Трепин. Да что перечислять-то? Они погибли за дело. А ты!       Митяеву прилетает ещё один подзатыльник. Он терпит, потому что понимает, что это всё за дело.       – Имена их мараешь своим нытьём.       Дверь позади скрипнула.       – Что вы разорались? – спросил высунувшийся солдат. – И так уснуть не могу, этот разбудил. Теперь вдвоём.       – Иди давай. Мы уже договорили.       Солдат что-то пробубнил себе под нос и вновь спрятался за дверью.       Повисла тишина. Ефремов молча осматривался. Проблема на проблеме. Все думали, что война будет быстрой. То, насколько отступила рота, сколько солдат потеряла, говорит об обратном. Наверное, от их изначального состава осталось всего четверо ребят: Митяев и Ефремов, высунувшийся на улицу Тарасов, а также Новиков.       – Херово мать тебя воспитала.       – Про мать ни слова!..       Они оба замолчали, понимая, что для ссоры сейчас не место и не время. Ефремов тяжело вздохнул и сел рядом с Митяевым. Он даже и не знал, что ему делать с этим чудом гороховым. Он должен об этом доложить начальству, ибо на фронте не место для таких мальчишек. Война вообще не место для детей. Ими и были Ефремов с Митяевым.       – Жестоко это всё... – жмурится Митяев. – Синичкин вон, еле живой...       Митяев, на самом деле, хороший парень. Все приказы исполняет чётко, быстро, без лишних вопросов. И хотелось умереть ему так же: просто, быстро и без лишних вопросов. Чтобы хватились только под утро, когда это будут уже далеко не его проблемы.       Просто.       А мир ничерта не прост.       – Прорвёмся, – тяжело выдыхает Ефремов и вытягивает ноги, уставившись в тёмную даль. Рассвет не скоро. Эта ночь обещает быть долгой.