Что говорит его улыбка

Часто Борис просто смотрит на мир под углом, продиктованным ему градусом алкоголя в его бокале. Его это не часто смущает, обычно это его самого не касается — так он думает и спустя время верит этой пьяной идее. Он любит перекладывать ответственность, его склонность проявляется во многом — не в работе, но в людях, которые его окружают. Он не обеспокоен тем, что его жена (бывшая жена говорить некорректно — на бумаге они всё ещё в браке) не поддерживает с ним связь, а его дети не сильно интересуются его существованием. Он говорит себе, что им хватает денег на жизнь и забывает о своей «семье» до времени, когда нужно высылать сумму на банковский счёт жены. Он любит перекладывать ответственность даже в незначительных вещах — его были обязаны пропустить на дороге, люди почему-то считают его циничным. Ему не хочется думать и менять в себе эти нахальные черты. Это просто не обязательно, его окружение состоит из людей, которые привыкли к грязи и копоти, голоду и нужде, поэтому его эгоизм и высокомерие не считаются чем-то удивительным. Они все в какой-то мере такие и Борис не жалеет ни одного из них. Почти. Теодор Декер это странная страница в его блокноте на металлических кольцах. Он не думал, что когда-то придётся добавлять листы для Тео — ему казалось, что он вырос — что они оба выросли и переросли друг друга. Как оказалось, он ошибся. Сейчас, после возвращения картины миру, Борис не знает как подступиться к Тео — ему всё ещё кажется, что тот его ненавидит. Медленно и тихо, как умеет только он, и Борису это не нравится. Не потому что в нём проснулась совесть или что-то такое, не стоит надумывать, но ему почему-то обидно. А ещё у него не выходит полностью переложить ответственность с себя на Тео. Он мог бы — он даже знает, что сказал бы, оправдываясь. Что-то вроде «он сам мне рассказал, не стоило ему злоупотреблять наркотиками и доверяться какому-то украинскому эмигранту», но после таких фраз в голове ему становилось даже хуже, чем было, поэтому он просто старается мириться с тем, что облажался. Это тоже причиняет боль — тупую и ноющую, временами она усиливается и становится почти невыносимой, такой, что Борис начинает ненавидеть всё что связано с Тео. А потом он стыдится этой ненависти. Это порочный и непрерывающийся круг, который он с заметным мазохизмом не прекращает. Он мог бы звонить Тео чаще и звать его к себе всё время, а потом долго и пьяно извиняться за всё на свете. Чтобы свет падал на уставшее вымученное лицо Тео, а его глаза, подёрнутые пьяной плёнкой, выражали лишь безграничную любовь. Чтобы его слова падали на пол с громким гулом, который через минуту забывается. Чтобы Тео, с манящей улыбкой был счастлив и улыбался только ему. Тео был таким временами, не часто и не долго, но Борис ловил себя на мысли что ловит эти моменты как диковинную находку, а потом часами разглядывает её в калейдоскопе воспоминаний. Часами, когда он один и пьян, а на улице пьяницы снова поют серенады о чём-то далёком и счастливом. Такое время кажется Борису бесценным, он просто думает о себе и Тео. Это всегда что-то с плохим концом, так что в итоге он просто ищет самый тупой теливизионный канал и смотрит его часами без перерыва. Борис иногда хочет звонить Тео и просто слушать его голос. Тео мог бы рассказывать ему что-то про реконструкции старых столов и тумбочек, а Борис просто слушал бы. С неподдельным интересом, не перебивая. Иногда Борис видит Тео во снах. Они все туманные, но каждый раз просыпаясь он знает — всё это были хорошие и тёплые сны. Они ободряют его, но он не может вспомнить ничего из тех вещей, которые они делали с Тео. Он знает лишь то, что они были рядом друг с другом и ему этого достаточно. Когда Тео приезжает к нему, он старается болтать без умолку. Ему всегда есть что рассказать и порой он сам этому удивляется — его рутина состоит из адреналина и вечной гонки, рядом с ним всегда что-то да происходит, поэтому он не затыкается даже пьяным. Он боится замолчать. Наверное это именно страх, но он не знает причину. Он знает как выглядит со стороны — болтливым засранцем с кучей дел и знакомств по всему миру, он точно не тревожный человек и его болтовня хорошо вписывается в его характер, поэтому он позволяет себе заполнять тишину собой. Он не выглядит испуганным, он знает это. Поэтому он навязывает Тео своё общество. Полностью и бесповоротно, так, чтобы Тео его возненавидел. Он не понимает, почему Тео всё ещё рядом с ним. Нет-нет, он оговорился: он рядом, но не с ним. Раньше — две вечности назад — они были едины, не было Бориса и Тео, были Они и этого им хватало. Хватало на ночь, на еду, на сиплый смех в затхлом запахе спальни, когда руки Бориса были его руками, а их дыхание было общим. Они — это что-то грязное, пропахшее хлоркой, пылью и потом, Они разрушали друг друга, но не прекращали, Они были счастливы и совершенно несчастны одновременно. Борис помнит всё, но многие вещи не так чётко, как хотелось бы. Сейчас многое изменилось, но Борису иногда кажется, что единственное в чём он нуждается в жизни, это алкоголь и Они. А потом он трезвеет, пьёт две таблетки аспирина, причёсывается и забывает о Тео до следующего одинокого вечера. Круг вечный, повторяется спорадически и высасывает из него силы и слёзы. Он даже не знает почему это так его волнует и почему он плачет. Тихо, не вытирая слёз, лёжа на полу, прижимаясь щекой к холодному полу и просто прокручивая обрывки воспоминаний. Он не думает об этом как о чём-то серьёзном. Ведь это не очень важно: он точно знает, что не важно, но вот над Амстердамом сгущаются сумерки и его мысли, невольно и неконтролируемо, возвращаются к Тео. В такие моменты его квартира кажется ему чужой и холодной, но он старается не думать об этом. Вообще не думать. Но мысли невольно очерчивают лицо Тео перед ним и он, вдохновлённый и пьяный, улыбается пустоте. Сегодня один из таких вечеров, и он мог бы смотреть дурацкие каналы ещё много-много часов к ряду, но его мобильник жужжит неестественно громко и навязчиво. Он поднимает его к уху, не проверяя номер звонящего.

***

Тео долго зачёсывает назад волосы и мнётся на месте. У него перед глазами очень чёткое и ясное понимание: мир либо остановится, либо он, сам того не заметив, остановится. В плане именно его тело, лёгкие там, сердце забудет как качать кровь, язык перестанет двигаться, руки тоже остановятся и повиснут по швам. Тео точно не знал, сколько времени ему потребовалось, чтобы набрать номер Бориса и сколько потребовалось на то, чтобы голос парня раздался в ухе громко и язвительно. Борис всегда язвительный, он не злой и не насмехается, но эта гаденькая часть его личности всегда проступает. Даже если это просто телефонный разговор. Даже если Тео ничего ещё не сказал. — Слушаю, — чеканит Борис, громко дыша. Декер почти видит его губы, сомкнутые у самой трубки, и ему почему-то кажется, что его сердце всё же останавливается. Не потому что он вспомнил давнюю привычку Бориса, не потому что сейчас она сквозь года проступала в его давнем знакомце, а просто потому, что он снова перенервничал. В последнее время с нервами стало проще, но разговоры с Борисом всегда вызывают в нём тревогу. Будто это даже не Борис, а просто какой-то мужчина, читающий текст с листка. Тео боится, что их отношения снова исчезнут. Тео иногда смущается называть их взаимодействие «отношениями». Наверное, это потому что он не хочет привязаться или показаться настырным — иногда он думает, что если будет называть их просто старыми приятелями Судьба проигнорирует, что у Тео снова есть кто-то ценный, что она смилостивится и позволит хотя бы Борису больше не исчезать. Тео понимает, что молчит достаточно долго, чтобы Борис начал ёрзать. Павликовский точно знает, кто на конце провода, только один человек в его грёбанной жизни может молчать в трубку так долго. — Тео, душка, если ты хочешь мне что-то сказать, прошу, озвучь это, я, к несчастью, ещё не научился читать твои мысли, — Борис мурлычет. В его голосе слышится озорная улыбка, которую Тео пытается воссоздать, соединив Антверпен и Лас-Вегас. Бориса-подростка и Бориса-мужчину. — Я хотел приехать в ближайшее время, может, через неделю или две, как ты на это смотришь? — Тео уже ненавидит этот разговор. Он чувствует себя ребёнком на детском утреннике, которого попросили рассказать стишок, а он как назло забыл свои слова. Тео уверен, что и выглядит именно так, а Борис, зараза, точно улавливает в его голосе даже его позу. Тео всегда казалось, что такие люди как Борис — прошедшие определённое дерьмо в своей жизни — видят его насквозь. — Думаю это можно устроить, хочешь снять отель или останешься у меня? Сразу скажу: повар я никудышный, а сосед из меня из рук вон плохой. — То есть ничего нового, — хмыкает Тео в трубку, чувствуя как напряжение спадает и появляется тихая радость. — То есть ничего нового, — хохотнул Борис, встряхивая волосы. Тео почти слышит шелест непослушных густых кудрей. — Когда я могу приехать? — Тео отмечает на своих губах нелепую улыбку, а на ладонях — непрошенный пот. Он уже в предвкушении. В голове проскакивает мысль, что Борис считывает его, от этой мысли становится неловко. — Когда угодно, хоть завтра вылетай, — Борис немного пьян, он склонен говорить с ярко выраженным акцентом, когда выпьет, — если у тебя нет дел, едь ко мне, — Борис покачивается на месте. Тео не может сказать как понимает это. — Тебя точно не затруднит? — спрашивает Тео для приличия, Борис скептично фыркает. В Вегасе это обычно означало, что он приподнимает правую бровь. Изменилось ли это? — Ты дурак, Поттер, какое к чёрту «затруднит», откуда такие слова? Вылетай сейчас же, иначе тебя ждёт пощёчина по лицу. — Я не сказал, что вылетаю сейчас. — Посмеивается Тео, сглатывая ком в горле. — Две пощёчины, — многозначительно тянет Борис, скалясь на том конце. Тео молчит, а потом на одном дыхании выпаливает: — На самом деле мой вылет через два часа, — и на одно долгое мгновение на той стороне тишина. А потом громогласный хохот. — Боже, Тео, почему ты был так свято уверен в том, что я приму тебя, — Борис тянет гласные, улыбаясь. У него наверное сейчас глаза светятся странным пьяным светом, Тео хотел бы увидеть его прямо сейчас. — Потому что это я, — смеётся Тео, откидывая голову назад. Расслабленно убирает волосы назад, склоняет голову чуть в бок. — Потому что это просто ты, — говорит Борис, будто хвалит. — Будь это кто-то другой, я бы его нахуй послал, — чеканит он, но улыбка в его голосе всё портит. — Именно потому что я не кто-то другой… — Завались, Поттер, — рявкает Павликовский совершенно беззлобно. — Я не знаю на сколько дней брать вещи, каков лимит твоей гостеприимности? — плавно переводит тему Тео. Ему совершенно не хочется поддевать и без того недавно затянувшуюся рану между ними. Этот разрыв, как ему казалось, нужно было обходить — игнорировать и делать вид, что они не привязываются друг к другу снова. Иначе, он был уверен, случится что-то непоправимое. — Знаешь, Поттер, я не думаю, что у меня есть ответ, уезжай когда захочешь, но учти, я всё так же громко храплю, — Тео улыбается как последний идиот. Он знает это. И он знает, что Борис знает, что он улыбается как последний идиот. Это просто до одури невыносимо. — Чтобы уважить хозяина, я должен ему выпивку, верно? Скажи что хочешь, я куплю… — Уважить хозяина можно уже в Амстердаме, иди собирай чемодан и не смей напиваться в самолёте, это уж точно верх неуважения к хозяину, — перебивает его Борис, будто эти слова Тео его задели. — Не собираюсь я напиваться, Борис, что за претензии, — нахально улыбается Тео, практически видя перед глазами выгнутое в немой гримасе недовольства лицо Бориса. — Я всё сказал, чао, птичка, жди в аэропорту, — и Борис вешает трубку, не позволяя Тео даже попрощаться.

***

Справедливости ради, Тео не часто делает что-то настолько резкое и безрассудное. Он положился на то, что Борис всё ещё немного и неосознанно нуждается в его компании. Декер не планировал к нему лететь и то, что он купил билет в один конец в Амстердам, он почему-то не заметил. Ему очень нужно было увидеть Бориса. Нет, он не хотел наркотиков и нет, у него и здесь была компания для того, чтобы выпить. Ему нужно было увидеть Бориса и поговорить. Опять же — у него не было даже мысли о чём именно, но он точно знал — его компания отчего-то его спасёт. Опять же, он понятия не имел от чего именно его нужно было спасать именно Борису. Поэтому для него самого этот несносный телефонный звонок был неожиданным. Сейчас, сидя в самолёте, Тео понял, что был уверен в том, что Борис его примет. Он нахмурился и приложил ладони к лицу — почему он не допускал и мысли, что Борис может отказать ему. Тео не дурак, так почему в этом вопросе не допустил другого варианта — малейшую возможность отказа? Потому что Борису было одиноко? Конечно нет. У Бориса знакомых больше, чем долгов у Тео, он всегда занят и всегда знает чем себя занять — Тео в этом уверен. Может быть, это потому что они были старыми друзьями? Почему-то Тео казалось, что дело не только в этом. Почему же Декер знал, что Борис впустит его? Тео думает об этом весь полёт до Амстердама, сжимая ладони до красных отпечатков ногтей. Ладно. На самом деле не только об этом, за восемь часов он успел подумать о том какое вино захочет купить Борис, чтобы отметить их встречу. О том, как разместить свои вещи в квартире друга, в которой в любое время года пахнет зимой. О том, как ненавязчиво коснуться его плеча или ладони — нельзя теребить старые глубокие раны, они всё ещё, как ему кажется, не восстановились. Как намекнуть, что, о Боже какая жалость, я забыл домашнюю одежду и можно мне надеть что-то твоё? К концу перелёта, у Тео безумно болит голова. Он вылетел около двенадцати дня, что значило, что в Амстердаме в тот момент было уже шесть часов. Сейчас в Нью-Йорке восемь вечера, а здесь, в холодном Амстердаме, уже заполночь. Смена часовых поясов всегда давалась ему плохо и он слабо ориентировался во времени, особенно когда тело так болезненно ныло, а живот скручивало от голодных спазмов. Он решил не брать перекус в самолёте, потому что во-первых, он ненавидел доплачивать за эту пресную еду, а во-вторых, он надеялся перекусить вместе с Борисом, а, как всем известно, лучшая приправа к пище — голод. Он уже мысленно ругал себя за снобизм и глупость, выходя из самолёта и дожидаясь, когда на движущейся полосе с багажом покажется его аккуратный тощий чемодан. Он покрутил головой, ища взглядом знакомую кучерявую макушку и впалые голубые глаза. Они нашли его быстрее: Борис скользил сквозь толпу, никого при этом не задевая. Его глаза светились каким-то устало-счастливым светом, а Декеру болезненно подумалось, что он последний, кому Борис должен показывать эту часть себя. Он быстро отдёрнул эту мысль, а в следующее мгновение Борис вцепился в его плечи и стукнул их лбами. — Привет, — хрипло поздоровался он, ширясь в улыбке, — как перелёт? — спросил он так же тихо, отодвинувшись, — я думаю, что мы обязаны поесть и купить что-нибудь бодрящее, желательно с высоким градусом… — Борис говорил, но Тео не слушал. Ладони Бориса поглаживали его затылок, губы кривились в полуулыбках и смешках, морщинки около его глаз в такие моменты становились темнее — Тео это нравилось. Он чувствовал кожу Павликовского и его мысли, медленные и несвязные, исчезали. Волнений больше не было — был лишь Борис и его голос. — …в общем что ты об этом думаешь? — наконец подытожил Борис, и только сейчас Тео понял, что просто слушал его голос и интонацию — значения слов он почему-то посчитал ненужной информацией. Борис, кажется, расценил его потерянное выражение лица иначе. Как он мог понять, что скрывалось за этой неловкостью на самом деле? Он не мог, просто Декер очень тревожный человек. Верно? Тео точно не улыбался как придурок, правда? Он постарался представить как мог выглядеть последние минуты монолога Бориса, но мысли возвращались только к коже Павликовского, его глазам, губам и щербинке между его зубов. Декер сглотнул и постарался прочистить горло, но на ум шли только несвязные предложения, а ком в горле не исчезал. — Я успел забыть как плохо ты переносишь смены часовых поясов, Поттер, — усмехнулся Борис, щёлкая Тео по лбу. — Что ж, думаю, ты всё равно бы не возражал от места, куда я тебя повезу, — продолжил он, подмигивая. Потом его взгляд опустился к багажу Тео и его лицо удивлённо вытянулось. — Неужели ты хочешь остаться на… — он снова посмотрел на чемодан, — на два дня? Поттер, ты просто ужасен… — Борис выглядел почти злым. — Здесь всё необходимое и я планировал позаимствовать у тебя что-нибудь, — возразил Тео, выгибая бровь. Лицо Бориса вмиг разгладилось, принимая умиротворённое выражение. «Будто он боялся, что я быстро уеду», — отметил про себя Тео и почему-то эта мысль приятно грела его. Борис улыбнулся ему, эта была одна из тех улыбок, которые Тео в нём любил больше всего. Добрая, светлая и искренняя, он запомнил такие его улыбки в Вегасе, когда им обоим было хорошо и спокойно. Тогда весь мир будто был лишь их собственный и ничто и никто не мог им помешать. В то время Тео думал, что будущего без Бориса не существует. Не потому что он был эмоциональным (и) или романтиком — он был серьёзно уверен в том, что будущего без Бориса не может произойти. Почему-то это было чем-то вроде его Библии, вырезанной на подкорке мозга. И он верил в это. До какого-то момента. — Ты не меняешься, — хрипит Борис, скаля белёсые зубы. Тео отвечает ему чуть робкой улыбкой. — Думаю, пока не время, — задумчиво говорит Тео, но Борис его уже не слушает. Взяв его под руку, он без особого труда вывел их на свежий воздух, скользя сквозь толпу как рыба в косяке.

***

Борис в свете жёлтых ламп выглядит как нечто далёкое и недосягаемое. Красивое — слишком красивое, так не бывает, так быть не должно. Тео не должен видеть Павликовского таким чертовски привлекательным, а Борис не должен позволять ему видеть себя таким. Разгорячённым, чуть пьяным, с двумя расстёгнутыми пуговицами на чёрной рубашке, с таким чертовски ловкими пальцами. Это неправильно, им нужно остановиться, иначе Тео дотронется до Бориса в однозначном жесте и разрушит всё, что они с таким трудом строили. Ему сложно удержаться от искушения и перестать смотреть на Бориса так, будто он готов его съесть, но Борис — этот мерзавец — позволяет ему пожирать себя глазами. Тео не понимает, почему это злит его и почему ему хочется пойти дальше. Может, просто потому что хочется доказать Борису, что его взгляды имеют последствия. Но он боится всё разрушить, и Борис это знает. Может быть, знает лучше, чем сам Тео, а может, просто притворяется. Хрен его разберёт, но факт остаётся фактом, порой и его взгляд, чуть затуманенный и вязкий, скользит по телу Тео и с теми же гадкими намерениями. Они оба это знают и оба — старательно игнорируют. — Погода ни к чёрту, — Борис щёлкает пальцами, мельком выглядывая в окно, в зубах у него зажата сигарета, в комнате витает запах едкого дыма, но Тео плевать. Он прикрывает глаза и старается понять, почему даже так, среди разбросанной по полу одежды, бутылок мартини и удушающего запаха сигарет, он чувствует себя дома. В этом эфемерном и далёком понятии дома, в том доме в Вегасе, когда мысли не имели значение, где касания к коже были естественнее, чем душ. — Борис, — Тео зовёт, но не готов встретиться взглядом с этими глубокими впадинами. С этими синяками, с тонкими улыбчивыми губами. Он когда-то в них уже потонул — не раз и не два — и вот опять. Он хочет коснуться Бориса, и пока этот взгляд не прервался, его ладонь смыкается на колене Павликовского. Тот удивлённо охает. Нет-нет — это точно не удивление. Смешанная с облегчением радость. Будто он уже что-то предвидел, просчитал, почувствовал, а теперь ждал первого шага. — Поттер, — он плавно опускает бокал с алкоголем на угол тумбы и снова сталкивается с Тео глазами. Он раздумывает о чём-то долгую секунду, причмокивает, — я думаю, ты всё ещё единственный парень с кем бы я переспал, — наконец говорит он, выгибая бровь. Выжидающе наблюдает за реакцией, а потом резко подскакивает с места и мажет губами по лбу Тео. Это вычурно нежный и мягкий жест — Декер ненавидит Бориса за всё в этот момент. Ненавидит за его горячий отпечаток губ, за несносные кудри, за озорной пьяный взгляд, за эту аккуратность, за нежность, сочащуюся из него искрами. Он ненавидит его за открытость, за прошлое, за их несостоявшееся совместное будущее, за всё — он его просто ненавидит. Именно поэтому — потому что он до одури его ненавидит — он цепляется за его локоть ладонью и прижимает их губы друг к другу. А потом происходит что-то странное. Он хватается за него и старается заглотнуть весь воздух, зацеловать его в эти надоедливые губы, он прижимает их тела друг к другу и не намеревается отпускать. Слышит сдавленный полувздох-полувскрик Бориса, чувствует его шершавые горячие пальцы у себя на затылке, чувствует как Павликовский — засранец — оттягивает его нижнюю губу, а потом видит. Эти глаза и улыбка — не то же самые, что было в Вегасе — это круче. Сейчас они лишь немного пьяные, взрослые, никто не придёт, никому нет до них дела и у них есть выбор. И они оба выбрали быть рядом друг с другом. Борис поглаживает белёсыми пальцами края его рубашки, притягивает их для ещё одного поцелуя, а после, как бы невзначай, проникает в рот языком. Это громко, почти мерзко, но Тео поддаётся, втягивая носом воздух. Он забывает дышать. Его собственные ладони оглаживают плечи Бориса, он чувствует как под чёрной тканью пылает бледная кожа Павликовского, как его сердце бьётся, а губы предательски улыбаются. Он всегда улыбается — и всегда по-разному. Сейчас эта улыбка даёт безграничное согласие — бери всё или больше никогда не возвращайся — вот что она говорит. И Тео не тот, кто смог бы уйти. Поэтому он старается быстрее расстегнуть рубашку Бориса, оголить его, взглянуть совсем иначе на всё то тело, которое когда-то было знакомо ему так же хорошо, как и его собственное. — Так не терпится? — смеётся Борис, прижимаясь носом к ключице Тео, обвивая руками его шею, — я никуда не уйду, — говорит он, чуть тише, будто такие вещи нельзя говорить слишком громко. Он глубоко дышит, проводя языком по коже Декера: они так близко, что стук их сердец кажется им набатом. От Бориса пахнет домом. Тео не знает как пахнет дом, но Борис сочетает в себе все необходимые запахи, поэтому он не задаёт вопросов. Он прижимается губами к уху Бориса, слыша как тот тихо хихикает. — Ты очень красивый, — шепчет Тео, ловя затуманенный взгляд Бориса. Тот мгновение смотрит на него как на идиота. Может, Тео и правда идиот. Но почти сразу удивление сменяет смущение — оно незаметное, выражается лишь в лёгком румянце на щеках и сконфуженной улыбкой. Борис никогда не смущался при нём. Так завораживает. Тео целует его в бровь и улыбается. Он знает, знает, что так хорошо и больно одновременно быть не может. Не может… Он проводит пальцами по позвоночнику Бориса, чувствуя как тот выгибается и мелко дышит. Борис прижимает их щёки друг к другу и впивается в его плечи, старается удержаться на месте, сказать хоть что-то, но голос его предательски хрипит, а тело — дрожит. — Ты просто невыносим, — тянет он, когда Тео приподнимает его рубашку, оголяя торс. Тео хихикает на его слова и не прекращает. Его пальцы чертят на торсе Бориса замысловатый узор, а мир вокруг них обоих сужается лишь до этих касаний. До пальцев Бориса, сжимающих шею Тео и до шелеста спадающей на пол одежды. Павликовский успевает стянуть с Тео рубашку прежде, чем тот успевает об этом подумать. У Бориса холодные тонкие пальцы и они всегда знают, как заставить Тео смущённо отводить взгляд в сторону. — Смотри на меня, Тео, — умоляет Борис, скалясь, щурясь и ловя игривый взгляд Тео на себе. На его теле. Он доволен тем, что видит в его измученном взгляде, позволяя себе вжаться ладонями в лицо Тео. Он целуется причмокивая. Пошло, громко, грязно — и всё это приводит Тео в экстаз. Он касается рукой кожи на бёдрах Бориса и ему почему-то кажется, что это оно. То самое, то, что он должен ощущать всегда: всегда прижиматься губами к впалым щекам именно этого человека, ловить вздохи и выдохи только этого человека — любить исключительно его, отдаваться только ему. Эта мысль до странного аккуратно вписывается в его мир — Борис никогда не выгрызал себе место в его мире, он всегда был там, просто Тео не хотел его замечать. Декер отстраняется от Бориса, чтобы столкнуться с затуманенными глазами Бориса, которые, как ему кажется, думают об этом же. Как много времени они потеряли на страх. Тео касается губами его виска и закрывает глаза, слушая дыхание Бориса у себя на ключицах, ощущая его пальцы у себя на животе и ему уже не страшно. Кажется что эта квартира — единственное что оставляет его в реальности. Ему хорошо, ему хочется снова взглянуть на Бориса и он отстраняется чтобы полюбоваться им ещё раз. У Бориса в голове жаркое и глупое осознание — всё это сейчас и правда происходит. Сейчас Тео выглядит иначе чем в Вегасе, он стал выше и старше, у него другие очки и теперь он смотрит на него влюблённо без старых сожалений и страха. Сейчас он не ищет в нём утешение, сейчас они оба практически трезвые и всё равно целуются. Он поглаживает кожу Тео, он хочет запомнить его, он впервые боится, что может не понравиться человеку в постели. Что кому-то может не угодить его тело — ему страшно даже от мысли, что он задумывается об этом, допуская сомнение. Он никогда в себе прежде не сомневался. Он чувствует на себе взгляд Тео и ловит улыбку, которую хотел увидеть на себе слишком долго — вдруг это всё его сон, вдруг он выпил так много, что теперь видит такие реальные галлюцинации? Он старается вжать их обоих друг в друга, чтобы убедить себя, что всё это реально. Тео проводит по его волосам ладонью и они встречаются глазами. Странно видеть эти глаза так близко, но это хорошо, поэтому Борис не возражает. Он тянется за поцелуем — еще одним — и получает ответ. — Я люблю тебя, Тео, всегда любил, — шепчет он по-русски, зная, что Тео вряд ли поймёт его сейчас, когда его мысли заняты ими. — Я тоже, — Борис замирает от страха. Как странно слышать от Тео что-то на русском без акцента. Как странно осознавать, что он теперь счастлив где-то в пять раз сильнее, чем был. Борису хочется остановиться, застыть, он проводит ладонью по плечам Тео и прикрывает глаза. Он растворяется в движениях на своей коже и старается понять когда оказался на постели, прижавшись лбом к Тео. Он чувствовал его руки на своём паху, чувствовал как дыхание его подводит и как ему хорошо. Его ладони вспотели, пальцы сжимали волосы Тео, а глаза закатывались. Тео впервые видел Бориса таким одновременно расслабленным и открытым. Таким живым, подрагивающим, всхлипывающим и улыбающимся. Он закусил губу, чувствуя как в уголках глаз скапливаются слёзы. Это навевает воспоминания — такие яркие, что они почти слепят его. Это глупо — он не помнит вечера в Вегасе так отчётливо как видит сейчас Бориса, и всё же он точно знает — сейчас эти ощущения сильнее и лучше, чем тогда. Борис даже счастлив и не пьян так сильно как тогда. И его тело под пальцами Тео такое тёплое и живое — его будет сложно забыть. Он неуверенно проводит пальцами по члену Бориса, ловя его лихорадочный затуманенный взгляд. Его улыбка означает абсолютную страсть, через секунду они сталкиваются зубами в поцелуе. Грязном и липком, Борис вжимается в него, трётся и гортанно стонет, будто ему больно. Его ладони впиваются в плечи Тео, ища опоры, его лодыжки обвиваются вокруг торса Тео, глаза стали чёрными и мутными. Он хочет этого. Он просто безумец, на секунду Тео кажется, что он может кончить лишь из-за этого взгляда. — Давай, Поттер, — шипит Борис ему на ухо, и его дыхание обжигает лучше раскалённого металла. Тео вздрагивает от этих слов. Он знает, что им обоим плевать на предохранение, но тень страха всё же проскальзывает на его лице. — Они в тумбе, всё что нужно, — Борис ловит его взгляд и понимает. Он всегда его понимает. И его слова стучат набатом. Тео не хочет думать почему у Бориса есть что-то нужное. На самом деле ему плевать. Он резко тянется к ящику, ему не хочется терять Бориса из виду. Даже заминка в тридцать секунд кажется ему долгой. Он выдавливает смазку на пальцы и неуверенно проталкивает палец. Борис дёргается, сжимая ладонями простыни. Отводит голову в сторону так, что его чёрные кудри прикрывают его глаза. Он шмыгает носом, но в миг, когда Тео засомневался, Борис резко открыл глаза и тряхнул головой. — Давай, Тео, — его рука тянется к лицу Тео. Он снова его целует, возвращая в реальность. «Я хочу этого», — вот что говорит улыбка Бориса в момент их поцелуя, и кто такой Тео, чтобы ей перечить? Декер проникает вторым пальцем и теперь Борис кажется ему воплощением искусства. Капли пота на его шее и груди образуют своеобразный узор, дорожки слёз высохли, а само тело двигается в подобии танца, пошлого, громкого и вместе с этим изящного. Его член подрагивал, стоило Тео выгнуть пальцы под определённым углом, как дыхание Бориса сбилось. Потом третий палец, и Борис теперь больше похож на чёрта. Хрипящего, сопящего, стонущего, насаживающегося на его пальцы в такт движениям. Тео больше не может. Он резко вынимает пальцы и смачивает ноющий член смазкой. Не колеблется, видя как Борис следит за ним и его действиями. Он подносит головку ко входу и на выдохе входит в Бориса. Он чувствует как пальцы Бориса раздирают ему плечи и спину. Ему кажется, что вместе с каплями пота по его спине катятся капли крови. Ему плевать. Он делает толчок, следя за Борисом. Он задевает простату, он видит эти глаза и покраснения вокруг них. Он целует эти глаза без раздумий. А потом делает движение бёдрами вперёд. Остаётся на месте, слыша стон Бориса. Он улыбается. Этот паршивец улыбается слишком ярко и радостно для того, кто чувствует дискомфорт. Тео начинает медленное движение, вдавливая их в кровать всё глубже и глубже. Его ладони задевают бёдра Бориса, кажется весь мир лишь их собственный. Внутри Бориса правильно, горячо и туго. Ему самому больно, но Борису — он знает — больнее. Он вдавливает их друг в друга, и в этом жесте для него есть что-то от сотворения мира, что-то от далёких звёзд и от безграничной любви. Он любит Бориса. По настоящему. Только его одного в том самом смысле, когда хочешь и его тело и его душу. Всю без остатка и навсегда. Он слышит свой протяжный стон больше похожий на всхлип, зная, что скоро кончит. Он касается члена Бориса, стараясь доставить ему удовольствие. Его быстрые движения и последний толчок — эйфория. Он чувствует как Борис изливается ему в кулак, а его тело обмякает под его собственным. Борис чувствует себя абсолютно свободным. Счастливым, если позволите. Он обнимает Тео так крепко, что чувствует как у того в висках бьётся кровь. Он вдыхает его запах, чувствуя как все его мысли становятся прозрачными и понятными. Тео здесь, подле него, слабый после секса, выдохшийся, с растрёпанными волосами и глупой улыбкой. Он не удерживается от желания поцеловать его в бровь. И в щёку. В лоб. В родинку на щеке. В висок. Тео посмеивается, глядя на него таким светлым и влюблённым взглядом. — Я люблю тебя, — шепчет Тео по-русски, прижимаясь к Борису и накрывая их двоих одеялом. — Я тоже, — посмеивается Борис, прикрывая глаза. Его улыбка говорит Тео о том, что он абсолютно счастлив. Тео кажется, что он остался бы здесь навсегда.