Мачеха

      Давным-давно, в одном небольшом, старинном королевстве жил-был очень богатый и добрый человек. И была у него драгоценная дочь, что унаследовала самые ценные и прекрасные черты обоих родителей. От рано умершей матери она получила чарующие, необычайно ясные зелёные глаза, прекрасное лицо и доброту, а от отца непослушные чёрные локоны, неуёмную энергию и любопытство.       Они счастливо жили вдвоём в своём чудесном особняке долгие годы, только они и добрые слуги, что с юного возраста любили милую дочь хозяина и всегда старались ей угодить.       Так было до того, как отец вдруг женился и привёл в дом Её.       Красивая сказка закончилась в тот дождливый день, когда в двери вошла статная женщина со своими двумя родными дочерьми. Миссис Волдеморт с первого взгляда невзлюбила падчерицу. Гарриет было страшно ловить на себе её холодный, пронзающий душу взгляд. И дочери её смотрели также жутко, как и мать, по-взрослому сурово. И всё же, у малышки оставался её дорогой рыцарь, непоколебимый защитник, под взором которого никто бы не осмелился обидеть маленькую леди Гарриет. До того дня, когда смерть Джеймса Поттера разбила малышке сердце.       Нет.       Если сказка закончилась в миг, когда жуткие чёрные глаза женщины и её дочерей впервые коснулись невинной малышки, смерть хозяина поместья стала концом детства. Концом всех мечтаний, веры в свет и чудо.       Потому что в сказках не бывает такой смерти.       В сказках родной отец умрёт тихо, в своей кровати, от болезни. Уснёт вечным сном.       Он не будет отхаркивать кровью, кричать и стонать на весь дом. Он не будет испуганно хвататься за сук, проткнувший насквозь его живот. Он не будет дергать за свою десятилетнюю дочь, покрывая её почти чёрной кровавой жижей, причиняя боль и не отпуская от себя. Он не будет страдать несколько часов, а потом не умрёт незадолго до приезда врача, раскинувшись на постели, словно издохший скот, с выпученными, полными животного ужаса глазами, уставившимися на собравшееся у постели семейство.       Незадолго до его кончины Гарриет разучилась плакать и, когда дух покинул его тело, она осталась сидеть на краю постели с распахнутыми глазами, смотря в пустоту. А за нею возвышались чужие ей люди. Страшная мачеха, с жестоким безразличием смотревшая на гибель мужа, и её дочери, одна из которых вдруг улыбнулась. И девочка навсегда запомнила эту первую улыбку на лице сестры, которую она случайно увидела в отражении кубка у кровати отца. Кровь стекала по начищенному серебру, в котором отражалась хрупкая девочка с жестоким, полным удовлетворения и абсолютного счастья оскалом.       С тех пор всё изменилось.       Постепенно мачеха уволила всех слуг, а Гарриет, стараясь сбежать как можно дальше от жуткой семьи, переселилась в комнаты прислуги под крышей.       Жизнь превратилась в вечный кошмар. Не прошло много времени, прежде чем мачеха дала ей первое приказание. И с тех пор каждый день Гарриет обхаживала своих сестёр и мачеху, взяв на себя всю заботу об огромном особняке. Каждый день она вставала с первыми петухами и работала до позднего вечера, стараясь не пересекаться с отстранёнными членами этой странной семьи.       Обе сестры с раннего утра запирались в библиотеке и учились. Их склонённые над книгами фигуры казались отражением друг друга. Совершенные, красивые словно фарфоровые куклы, они не сходили со своего места, пока Гарриет не набиралась смелости позвать их на обед.       Мачеха же с раннего утра занимала кабинет или подвалы. Ни в одно из этих мест Гарриет не имела права заходить, даже если ей было очень любопытно, чем там занимается эта женщина.       Гарриет честно признавалась себе, что ненавидела этих людей. Они никогда не были её семьёй, а вскоре после смерти отца она уверилась, что именно они убили его. Отец не мог бы сам насадиться на эту ужасную ветку. Что-то произошло с ним, что-то плохое, иначе бы это семейство не наблюдало за его смертью с сочувствием змей у умирающей добычи.       Гарриет желала сбежать от них больше всего на свете. К сожалению, незамужней девушке некуда было деться. Чтобы иметь крышу над головой и немного еды, она должна была оставаться в этом доме, слушаться мачеху и выполнять её указания, которые та давала девушке ранним утром, выпивая чашку кофе в спальне, куда Гарриет против своей воли поднималась каждое утро, чтобы принести этот кофе и выслушать указания.       Да. Она ненавидела их. Потому кто осудит её за то, что Гарриет посмела пойти против приказа этот женщины, как только появился шанс на что-то более… На что-то другое. И потому она ни о чём не жалела даже в миг, когда дверь оглушительно хлопнула за ней, а на пороге появилась эта женщина.       Не жалела, несмотря на то, что изорванное платье ещё не лишилось магической силы. Несмотря на то, что один потерянный туфель сверкал в напряжённо сжатом кулаке Волдеморт. Несмотря на то, что единственный её отчаянный побег на бал окончился так.       Гарриет испуганно поползла назад, дрожа, пока её платье медленно распадалось на тысячи блестящих алых искр, оставляя под собой грязное платье служанки.       Её собственное чудо, её магия исчезали под этими ужасными глазами, которые вдруг начали светиться алым в темени ночного дома. Гарриет не знала, что делать. Она не знала, что собиралась сделать, хватаясь за подсвечник и размахивая перед собой, словно мечом. Единственным желанием в ней было ни в коем случае не подпустить к себе эту женщину. Нет, только не тогда, когда впервые за долгие годы сделала что-то, нарушив прямой приказ. Если отец умер так жестоко, что сделают с ней, которую возненавидели с момента первой встречи? — Н-не подходи! — вскрикнула девушка, настороженно подбирая порванное на груди платье и прижимая к телу.       Страшно. Как же страшно.       Этот взгляд пронзил её своим вниманием ещё на балу.       Она, впервые за долгие годы такая красивая, привлекающая внимания, танцующая на балу вместе с беловласым принцем. Он не казался ей особенно привлекательным. Она счастлива была от того, что она вообще вышла из дома, что она в обществе, что снова может смеяться и веселиться со всеми, не боясь мачехи.       И среди всего этого веселья ей вдруг встретились её знающие глаза. Она снова смотрела в душу, сквозь любые чары, видела Гарри. И приближалась к ней через весь зал. Толпа расступалась перед этой женщиной, делая их встречу неминуемой.       И Гарри побежала. И бежала до самого дома. Бежала, когда карета обратилась тыквой. Магия иссекала из-за охватившего её ужаса. Снова. Снова под взглядом этой женщины магия исчезала. Сказка кончалась.       Волдеморт приближалась к Гарри, не останавливаясь перед её глупой защитой. Сильная рука резко вырвала из хрупких рук подсвечник и швырнула в сторону. Что-то разбилось, и Гарриет сжалась, жмурясь и отворачиваясь. Жестокая рука впилась в обнажившееся под рваным платьем бедро так сильно, что должна была оставить синяки. Гарри всхлипнула. — Я приказала тебе оставаться дома, — тон взрослой женщины был особенно беспощадным и яростным сегодня. Он буквально дрожал от гнева, а вместе с ним дрожала девушка, мысленно убеждая себя, что оно того стоило.       И всё же, ожог на щеке от удара ладони был неожиданным. Гарри распахнула глаза, испуганно уставившись на мачеху. Она никогда не била её раньше. — Слушай меня, глупая девчонка, — прорычала Волдеморт. Губы её слились в тонкую, подрагивающую линию. — Малолетняя идиотка. Мало того, что ты ослушалась, ты осмелилась заявиться в заколдованном платье, с трансфигурированными каретой и лошадьми. Ты хоть понимаешь, что это опасно? Маленькая дрянь, ты чуть всё не испортила.       Страшно. Как страшно. Гарри почти задыхалась, не понимая половину речи мачехи. Она только хотела… — Слушай меня, когда я говорю, — длинные пальцы грубо обхватили нежные щёки и заставили смотреть прямо на женщину. Гарри вся сжалась, не в состоянии отодвинуться от нависшей над ней женщины. Лицо мачехи было так близко, что Гарри почти ощущала её сорванное дыхание. — С каких пор ты ведьма? В детстве не было никаких признаков. Что же изменилось сейчас, что ты осмелилась использовать такую сложную магию и заявиться так в логово врага?       Врагом была только эта женщина. И её одинаковые жуткие дочери. — Я… Я не ведьма, — засипела в ответ девушка, не решаясь противиться сейчас, ухудшая ситуацию. — Я не… Я только так сильно хотела наконец-то выйти отсюда… Хотя бы раз…       Обида накрывала её с головой. Обида за все эти годы. Она наполняла её тело и выливалось за край в слезах, наконец полившихся из её глаз. Гарриет поджала губы, мстительно отмечая, что её грязная, должно быть отвратительная для мачехи, слеза стекает на её пальцы. Сперва одна, а затем и другие, обильные и злые.       Но Волдеморт только склонилась ниже. — И ты выбрала для своего маленького бунта этот день? День, когда мы почти получили власть? Глупая девчонка…       Со скомканным ужасом Гарриет вдруг заметила, что ноги её уже давно раздвинуты, мачеха сидит между них и продолжает гладить её по бедру, другой рукой продолжая стискивать её лицо. И сидит так близко, как не приближалась к девочке ни разу за все годы в одном доме.       И жестокое лицо вдруг показалось Гарри таким усталым и измученным, когда женщина склонилась ниже, а затем вдруг прижалась к её лбу, медленно выдохнув. — Нельзя показывать свою магию, Гарри, — голос женщины тоже стал бесконечно усталым, хоть и оставался всё ещё сухим и холодным. — Никто не должен знать о твоих силах. Я обязательно изменю это, но сейчас ты должна хранить её в тайне. Кто мог подумать… семь лет, и ты никогда не проявляла себя. Я была уверена, что ты обычная маггла. Глупая маленькая маггла. — Я не понимаю, о чём вы, — почти прохныкала девушка, ещё зажимаясь от непонимания и страха. Эта женщина никогда не была такой. С ней что-то было не так, она не должна была быть… Такой. Только не она, не её безэмоциональная мачеха, только и умеющая, что смотреть своим тяжёлым взглядом и выдавать тяжёлые поручения на день.       Мачеха медленно отстранилась, внимательно оглядев Гарриет, словно пытаясь прочесть её мысли. Руки её оставались на срамных местах, вызывая на лице девушки стыдливый румянец от странного чувства, охватывавшего, когда холодная рука скользила по бедру, поднимаясь выше. — Магглы. Люди без магии. Но ты не из них, дорогая. Ты ведьма. И очень хорошая, несмотря на то, сколько скрывала от нас свои силы.       В этот миг женщина почти урчала, разглядывая Гарриет, словно нежданный сюрприз. — Ах!       Гарриет испугалась собственной реакции, когда вдруг на очередное поглаживание мачехи вскинула бёдра, разведя ноги шире. Ей хотелось плакать, зажиматься, но одновременно впервые проснулось желание прильнуть к этой пугающей женщине, признать, как ей страшно и попросить о защите. Даже если это будет защита от неё самой. — Моя дорогая, — голос мачехи стал на тон теплее, и она действительно вдруг отпустила лицо Гарри и прижала её голову к своей узкой груди, проведя ладонью по обнажённым плечикам. — Не сопротивляйся матушке. Никто, кроме нашей семьи, не примет твою магию. Но тебе повезло, что ты с нами. Мы не позволим тебе пострадать. Мы защитим тебя. — Почему… Вы ненавидите меня… — устало всхлипнула Гарри, не отстраняя голову от чужой груди. Это было слишком уютно и тепло. Впервые за долгие годы одиночества. — Мы не ненавидим тебя, — со сдержанным удивлением ответила женщина. — Мы не знали, что делать с тобой, это правда. Но мы никогда не испытывали ненависти. Ты всегда была странной, но не вызывала ненависти. Просто девочка-маггла, которая живёт с нами и боится нас. Мы знали, что, когда получим власть, возьмём тебя с собой. Потому что ты наша, мы должны позаботиться о тебе. Но теперь всё иначе. Теперь ты одна из нас. Ты всё ещё странная девочка, но ты такая же как мы. Ты обладаешь силами, о которых другие могут лишь мечтать. Ты можешь уничтожить весь этот городок лишь пожелав.       Ведьма всё ещё ласкала пальцами лицо и плечи девочки, прижимая её к себе и даже медленно покачивая в своих руках. Всегда такая холодная внешне, сейчас от неё исходил непривычный жар. Гарриет покраснела, зажмурилась и тихо всхлипнула. Она ненавидела эту женщину. Так сильно ненавидела её… И всё же, в её руках вдруг почувствовала себя дома впервые за много лет. — Вы… Вы убили моего отца, я знаю… — она вскинула голову, пытаясь протестовать, но вдруг тонкие губы мадам Волдеморт накрыли её.       Лицо девочки ярко вспыхнуло. Кровь прилила к губам, плоть жарко покалывало, а губы взрослой женщины лениво скользили по её губам, подавляя и раскрывая под себя. Поцелуй руки от принца и близко не был похож на развратный и грязный поцелуй мачехи. И последний ей нравился так сильно, что она не хотела бы, чтобы он когда-либо прерывался. Искры магии взвились на коже, поблёскивая и притягиваясь к этой страшной женщине.       Стоило Гарри чуть ослабить бдительность, как её тело рухнуло на каменный пол, когда мачеха вдруг дёрнула её на себя, нависая сверху. Такая высокая, мрачная и жуткая, как и всегда. И всё же, глаза её светились красным огнём. Туго стянутые шпильки вдруг ослабились и звонко упали по обеим сторонам от Гарри, а следом за ними из хитро сложенной причёски рухнули тяжёлые волнистые волосы, окружив обеих, мачеху и падчерицу, тёмной вуалью. Их и без того интимное положение стало ещё интимнее. Во всём мире не существовало никого, кроме двух ведьм, застывших в считанных сантиметрах друг от друга. Наконец, рука мачехи переместилась на грудь Гарриет, проводя по рваному лифу, поглаживая по животу и спускаясь ниже, почти к паху. Гарри взволнованно выдохнула. Ноги снова развелись шире, не подчиняясь хозяйке, впуская в личное пространство ту, кого стоило опасаться. Длинные пальцы мачехи ухватились за узелок корсета внизу живота и легко потянули, развязывая его, а следом за ним и ткань верхнего платья, освобождая и без того хрупкое и худенькое тело Гарри.       Девушка неловко прикрылась, но на строгом лице мачехи отразилась лишь лёгкая улыбка. Будто бы она знала, что внизу у Гарри уже так горячо, и странная пульсация не даёт ей трезво думать. Она думает. О, она много думает, но знает, стоит ей остыть, как она умрёт со стыда! Все мысли были сосредоточены вокруг её мачехи и пульсации внизу. О том, как она хочет тоже распустить корсет женщины, прижаться лицом к её груди, попробовать укусить её. Как она хочет потереться о её ногу, скуля и моля о внимании, которого ей недоставало. Наконец, как хочет развернуться спиной, кокетливо всхлипнуть и попросить ударить себя за все эти мысли, за непослушание, за ненависть и боль.       Мачеха смотрела с понимающим снисхождением, пока резко задирала её юбку и стягивала вниз нижнее бельё, всё больше вызывая болезненное смущение. Она уничтожала всё возможное недопонимание. Теперь Гарри не могла отринуть тот факт, что мачеха хотела её. Каким-то извращённым, странным образом она испытывала такое же желание, какое сейчас мучило девушку, и собиралась реализовать его. Гарри не знала как, но фантазии, возникающие в голове, подсказывали некоторые идеи. Если она правильно понимает… Главное — получить удовольствие, которого хочет болезненно пульсирующий орган. И неважно, как это будет. Они разберутся. И матушка… Матушка знает, что делает.       Гарри заскулила, когда её губы снова накрыли властные губы ведьмы, а затем тихо пискнула, стоило холодным пальцам лечь на оголённый орган, зажимая между собой ту самую пульсирующую часть, сводящую девушку с ума. Облегчение смешалось с усилившимися искрами удовольствия. Грудь болезненно напряглась, моля о внимании. Извиваясь в жёсткий руках женщины, Гарри, словно голодный котёнок, потянулась вперёд и уткнулась носом в плотно сжатые корсетом груди. Они не были большими, Гарри знала, но корсет стягивал её так туго, что создавал необходимый объём и тёплую ложбинку, в которую девушка и уткнулась, нежась в ней. — Какая прелесть, — раздался лёгкий смешок, и Гарри мягко погладили по голове. Рука внизу же вдруг двинулась, скользя по подрагивающим жарким складкам и вызывая протяжный стон. — Моя маленькая душа. Ты была очень плохой девочкой сегодня. Испортила нам весь план, подвергла себя опасности. Теперь твоим сестрёнкам придётся исправить ситуацию. Ты же будешь заперта, пока мы не разберёмся со всем, что ты натворила, но… Взамен за твоё полное послушание, я могла бы учить тебя магии. Настоящей магии, не той, что ты сотворила ради мимолётного желания. Это было так опасно, моя дорогая, ты могла в любой момент потерять концентрацию. Тогда мне бы пришлось вмешаться, чтобы защитить тебя, глупая девчонка. Кто мог подумать… Юная ведьма прямо в моём доме, а я думала, в тебе нет ничего особенного. — Почему «душа»? — почему-то это казалось важно, несмотря на то, что она же была совсем мокрой, без остановки скулила и тёрлась о жёсткую руку мачехи. Что-то смутно знакомое пробивалось через воспоминания. Этот же голос, называющий её «своей душой», такой же безумно ласковый, прикосновения к голове, крепкие объятия. Но ведь матушка никогда не делала ничего подобного, это было невозможно… — Я расскажу тебе однажды, — тихо сказала женщина, продолжая потирать пальцами чувствительные складки. Она так легко скользила по ним, задевала жадно пульсирующую дырочку, но лишь слегка обводила её пальцами, не вводя их внутрь, хотя Гарри так сильно хотела их внутри. Она хотела их везде, её восхитительные руки. Хотела, чтобы та продолжала говорить так снисходительно нежно, чтобы их близость никогда не прекращалась, чтобы она больше не становилась той отстранённой и жестокой женщиной, которую Гарри знала всю жизнь. Она больше не вынесет!       Матушка утешающе обхватила губами её губу, нежно посасывая. Гарри откинула голову, позволяя ей это, и наконец решилась завести руки ей за спину, расшнуровывая корсет, который сама же затягивала на ней перед балом. На миг ей вновь завладела обида, стоило вспомнить, как мамино платье рвётся под руками сестёр, но… Матушка сказала, она не должна была выходить, ради её же безопасности. Матушка заботилась о ней, она не могла ведь врать и сейчас, когда Гарриет было так горячо.       Корсет и верхнее платье соскользнули по плечам мачехи, оставив лишь белоснежное нижнее платье. Грудь почти пропала, но Гарри всё равно робко прильнула к ней, находя небольшие тёплые холмики и отодвинула ткань в сторону, прихватив их зубами. Женщина ободряюще положила голову на макушку девушки и вжала её плотнее. Гарри тихо застонала, вбирая в рот напряжённые горошины и посасывая.       Какое, должно быть, безумие овладело ею, если она позволила этому происходить, но и отступить Гарриет уже не могла. Рот наполнялся слюной от желания взять больше, даже если размер грудей мачехи не позволял этого. Она жалобно скулила и тёрлась о них лицом, вдавленная грубой ладонью, а затем снова прихватывала в рот, языком игриво обходя ореол, вдавливая вглубь твёрдую горошину и наслаждаясь ощущением мурашек, выступающих на нём от прохладного ветерка, когда Гарри отпускала их.       Всё ощущалось таким правильным в этот миг. Мачеха наконец-то обнимает её, даёт столько тепла, что Гарри задыхается от него, потому что наконец-то, наконец-то её любят, принимают здесь.       Вдруг мачеха оттолкнула её на пол, но девушка не успела испугаться и растеряться, как грива чёрных волос взметнулась по обнажённому животу, когда женщина склонилась между широко расставленных коленей падчерицы.       Гарриет попыталась взвизгнуть и дёрнуться в сторону, но почти мгновенно расплылась лужей по полу с всхлипами, когда верткий язык мадам Волдеморт скользнул по чувствительным складкам, собирая влагу. Девушка могла только широко распахнуть влажные от ощущений глаза и сжать зубы, чтобы стоны не срывались слишком уж часто. Самое ужасное, что закрыть глаза или отвернуться было ещё постыднее, чем смотреть прямо, даже тогда, когда мачеха уставилась на неё, завораживающе щурясь, величественная даже в настолько интимном положении. Она всегда давила Гарриет властью, но сейчас, глядя ей прямо в глаза, раскрытая, жалкая, всхлипывающая от новых ощущений, Гарри поняла, что никогда не была так близка к ней, как сейчас. Она всегда убегала, пряталась, отводила взгляд, рисовала в голове жуткие мрачные образы. Она и представить бы никогда не смогла ситуации, в которой будет так сладко всхлипывать и поднимать вверх бёдра, с удивлением отмечая, как мачеха вдруг щурится в подобии удовольствия, как её язык скользит глубже, ближе, сильнее.       Мачеха издала несдержанное мычание, грубо и жадно впиваясь в прозрачную кожу на бёдрах, слишком близко к стыдному месту, но уже даже прилично в сравнении с тем, что делала ещё минуту назад. И всё же, Гарри задрожала даже сильнее от этой ласки. В глазах засвербело, а в голове не осталось иных мыслей, кроме как о мачехе и о том, что она ещё могла бы сделать.       В эту минуту Гарри готова была принять от неё всё что угодно. — Ты никогда больше не уйдёшь от нас, — шептала женщина, продолжая ласкать раскрытые ноги губами и языком, всасывая вдруг кожу и отпуская её с чмоканьем, от которого уши Гарриет горели. — Мы твоя семья. Можешь продолжать отрицать это, можешь прятаться по углам, как ты любишь делать, но мы всё равно будем рядом. Днём и ночью, я найду тебя в любом уголке земли, куда бы ты ни захотела сбежать. Можешь кричать, можешь драться, сопротивляться моей власти, но я не позволю этому жалкому коронованному магглу снова прикоснуться к тебе.       Гарриет уже почти не слушала. Она тёрлась бёдрами о ядовитый язык мачехи и мечтала только о том, чтобы её руки и рот могли быть сразу везде.       Волна, вдруг прошедшая по телу, оказалась неожиданной. Гарри распахнула глаза и выгнулась, широко распахнув рот. Тело содрогалось от нахлынувшего удовольствия.       Гарри пришла в себя постепенно, удовольствие медленно отходило, пелена перед глазами растворялась, а за ней раскрывалась реальность. Первым удивительным открытием оказалось то, что ноги Гарри оказались скрещены вокруг головы мачехи, всё ещё слегка подрагивая. Одну из маленьких стоп обвивали чёрные пряди словно змеи тонкую ветку. Гарри смущённо прикусила губу, медленно раскрывая бёдра и осторожно оттягивая ногу на себя, чтобы снять пряди, не причинив боли их хозяйке. Кроваво-бордовые глаза ведьмы всё ещё следили за ней, ни на секунду не выпуская из поля зрения.       Удовольствие ушло, так что Гарри снова чувствовала себя растерянной овечкой. Смущённая, раскрытая, неприлично голая, ещё и промежность отчаянно пульсировала после странного удовольствия последних минут.       В глазах вдруг засвербело, Гарри прикусила губу, почти плача.       Мачеха растерянно склонила голову, а затем подтянулась выше. — Что с тобой, моё сокровище? Что вдруг тебя расстроило? — голос женщины не звучал ласково. Он никогда не звучал ласково. Но она была растеряна и обеспокоена и неловко принялась гладить Гарри по голове, словно она была маленькой девочкой, ушибившей коленку.       Гарри и сама не понимала, почему плачет. Она была грязной. И растерянной. И напуганной. И отчаянно хотела любви. Поэтому она сбежала сегодня, поэтому танцевала с тем принцем, поэтому, должно быть, хотела обнять мачеху, вжаться в неё и принять жуткую одержимость, с которой та хотела сохранить Гарри только для себя.       Волдеморт вдруг и правда как-то перехватила Гарри, чтобы та села, поджав колени, прижавшись к груди женщины, в плену её длинных тонких рук. — Глупая маленькая душа. Хватит с тебя пряток. Сегодня ты хорошенько поспишь, а завтра наконец-то спустишься за стол, съешь с нами завтрак, а затем мы поднимемся ко мне, поговорим о твоём поведении и необходимом обучении. Ты не будешь сопротивляться мне больше, ведь я делаю всё для того, чтобы ты была в безопасности. Никто, слышишь, никто не причинит тебе боль. Я позабочусь об этом.       Гарри слушала вполуха. Она почувствовала себя такой измотанной, что поймала себя на том, что засыпает. Щека медленно склоняется на плечо мачехи, а глаза с каждым словом, с каждым обещанием всё тяжелеют. И всё же, на сердце отчего-то наступало облегчение.

***

      Волдеморт положила бессознательное тело падчерицы в свою постель. Задержалась, разглядывая невинно спящее дитя, после чего легко пригладила волосы и склонилась, оставляя на сладком виске лёгкий поцелуй.       Затем она нехотя шагнула назад, нависая над спящей девушкой строгой тёмной фигурой.       Бедная девочка настолько отчаялась, что скрывала от любящей матери силу, пряталась от неё по всем углам, не намекнула и жестом, что напугана до той степени, что готова сбежать с первым встречным, только бы не возвращаться домой.       Увидев свою крошку, свою душу в руках этого грязного кретина, Волдеморт испытала такой прилив ненависти, какой уже давно не приходил к ней. В последний раз она была в подобной ярости, когда магией стискивала рёбра «муженька», душила его, кидала с высоты крыши особняка на воткнутый в землю сук после того, как он осмелился увести драгоценный крестраж в отныне больше не безопасную детскую, начав трогать её и убеждать ничего не говорить Волдеморт. В тот день перед глазами у женщины стояла алая пелена. В этот день и последующие. Тогда она переехала в другую часть особняка вместе с детьми, заставила Гарриет тоже покинуть спальню (вероятно, она сама виновата, не проследила, куда именно переселилась девочка), а затем, в приступе паранойи, начала избавляться от слуг, которые любили этого извращенца и каждый день скулили по нему.       О да, она была в ярости, но на сей раз ярость была другой. Она также желала убить белобрысого принца, но не меньше она хотела схватить Гарри, прижать к себе, пометить всё невинное тело, где его касались чужие взгляды. Она запрёт малышку в особняке. В мордоровой башне, если потребуется. Она станет драконом, злой мачехой, но скроет крошку от чужих глаз, оставит доступной только для себя, укроет в своей постели. В это время дорогие крестражи вскружат голову наивному мальчишке, захватят трон и перевернут зашоренный маггловский мир.       И кто бы мог подумать, что невинного ангела, раскинувшегося на шёлковых простынях, могло не быть в этом уравнении. Если бы Волдеморт не была так слаба после тяжелых родов и создания сразу двух крестражей из свежеубитых тел младенцев. Если бы не жила на окраине королевства в грязной лачуге, притворяясь безумной старухой-травницей, за деньги и продукты излечивая грязных крестьян. Если бы мать Гарриет, будучи на сносях вдруг не подхватила серьёзную болезнь. Если бы Волдеморт не согласилась помочь, будучи истощённой, слабой, с нестабильной, недавно перенесшей травму душой…       Мёртвая мать. Окровавленный младенец. Осколок души, вдруг притянувшийся к нему так, будто это было его настоящее вместилище, долгожданный ценный сосуд, более надежный, чем изначальный владелец.       Волдеморт бы завидовала, если бы не умирала от боли и слабости. Пришлось бежать из дома, из города, из королевства, прижимая к груди плачущих крошек, с болью понимая, что не забрала с собой не менее важную частичку себя.       Она не могла спать без неё, не могла не думать о ней. Поэтому она вернулась. Плевать на королевство, власть, уж тем более плевать на идиота Джеймса, которого пришлось терпеть ещё какое-то время брака. Главное, что теперь хотя бы ночами она могла ласкать такие же пушистые чёрные волосы, слегка завивающиеся, одновременно похожие и нет на волосы Реддлов. Могла нежить спящую малышку, окутывая сонными чарами, едва касаться магией осколка внутри, проверяя, сохранился ли он, образовалась ли связь.       Было что-то в Гарри, что не давало Волдеморт покинуть её. Что заставляло смотреть каждую секунду пребывания растущей малышки в одной с ними комнате. Крестражи тоже смотрели на неё и не знали, как позвать к себе, как привлечь к общим играм.       Им хватило смотреть со стороны. Но Гарриет не была полностью ими. Она живая, солнечная, ей нужны разговоры, ласка, постоянное подтверждение любви. Волдеморт придётся переступить через себя. Придётся оказать её внимание, проследить, чтобы девочка больше не чувствовала себя одинокой. Но ей должно хватить их семьи. Она останется внутри особняка, пока Волдеморт не решит, что мир безопасен. Через сто. Двести. Триста лет, возможно, она позволит открыть ворота, проведёт Гарриет рядом с собой в открытый магии и колдовству мир, который они построили. Магглы не будут сжигать их на костре, они падут в ноги и будут молить о милости.       Но только тогда.       А пока Гарри будет взаперти.       Если она начнёт сопротивляться, несмотря на старания Волдеморт, та усыпит её вечным сном. Она окружит особняк шипами. Она положит девушку в хрустальную гробницу, где лишь одна сможет посещать её.       Ни один мужчина не коснётся её.       Ни один маггл не услышит имени.       Гарриет сладко выдохнула во сне, протянула руку, шаря по постели. Женщина моргнула, отгоняя тяжелые мысли, и неловко склонилась, коснувшись маленькой ладони. Юная мисс крепко стиснула её руку, на лице отразилась счастливая улыбка, после чего Гарри вернулась к глубокому сну.       За окном трещали раздражающие птицы. Брезжил рассвет. Том уже слышала усталый стук каблуков на первом этаже. Предстояло выяснить, получилось ли переключить внимание принца на одну из её сокровищ. И всё же…       Том медленно осела перед кроватью, стукнувшись длинными коленями о деревянный выступ. Положила щёку на край постели прямо напротив умиротворённого личика. Сердце пронзил угол нежной тоски.       Гарри Поттер. Мальчик Который Выжил. Авада Кедавра!