flower honey

      — Пак Чанёль! — слышится невнятный из-за шума машин и голосов студентов, подступающих к университету, крик одного омеги, что, цепляясь одной рукой за кожанку на спине водителя какого-то наверняка дорогого байка, гордо выставил средний пальчик свободной руки. Под веселые улюлюканья собравшихся у входа вуза и рев байка он унесся прочь, вероятно, на парковку, а альфа, чьё выкрикнутое имя привлекло слишком много внимания, лишь чертыхнулся и бросил бычок себе под ноги, после туша его носком своих тяжелых ботинок, похожих на армейские.       — Он меня заебал, — выдохнул Пак и запустил пятерню в шевелюру, слегка взлохмачивая черные отросшие пряди. Выходки этого омеги не кажутся обидными ни на йоту. Однако регулярное их повторение поджигает внутри парня, подверженного всяческим издевательствам, если это так можно назвать, фитиль от его терпения, с каждым разом всё ближе толкая альфу к рукоприкладству. Он омег не бьет, но это не омега. Это исчадие ада.       — Не переживай, приятель, если мальчик дергает девочку за косички, то так он признается в своих чувствах, — похлопав друга по плечу, улыбается во все тридцать два один из приближенных Чанёля.       — Спасибо, Юджин, — выплюнул Ёль и, передёрнув плечами, как бы смахивая с себя чужое прикосновение, удалился в сторону учебного корпуса.       Почему альфа вообще терпит такое отношение к себе? Никто не понимает, даже сам альфа. Вероятно, ему действительно плевать на сами шалости бета-версии омеги без запаха, просто излишнее внимание к себе он терпеть не может. И без того вокруг него вьётся весь университет, окутывая не то в лианах, не то в паутине чего-то мерзкого и липкого. О, это называется общество.       Наверное, Чанёль сам где-то оплошал, когда первый развязал эту войну ещё в старшей школе. Бён Бэкхён тогда едва ли оторвался от мамкиной груди, весь из себя такой милый и прилежный. Послушный щеночек, переступивший порог старшей школы, оставил за плечами среднюю. Пак же гордо называл себя выпускником, также гордо посещал клубы с поддельными документами и также гордо трахал омег налево и направо. А ещё не пропускал ни одного шанса ткнуть взбесившего одним своим видом омегу носом в грязь, лишний раз напоминая тому о жестокости людей.              «Бекончик, какие красивые у тебя жировые складки. Хоть на убой тебя пускай».       «Что такое, щеночек потерял свою привлекательность? Так ты поищи! С нюхом же проблем нет?»       «Нда, Бекон, хуже омеги, от которой разит смесью запахов издалека, только омега без запаха».       «Бета-версия омеги».       Почему «Бекон» так сильно бесил альфу? Потому что он какой-то нескладный. Маленький, хрупкий. Личико нежное, миниатюрное, с россыпью едва заметных веснушек на носу. А еще эти глаза невинные, цвета карамели с медовым оттенком, с длинными порхающими ресничками. И вечно побитое выражение лица, делающее мальчонку ещё невиннее. Брошенный щеночек. Слишком сахарный, приторно-сладкий. Чересчур недоступный, вместе с тем безотказный в помощи другому. Такого стыдно в кровать затащить. Да, именно стыдно. Нисколько не из-за того, что «если мальчик дергает девочку за косички, то так он признается в своих чувствах».       По окончанию учебного года Чанёль забыл про мальчишку, спокойно поступил в университет, теперь гордо называя себя студентом. Также гордо посещая студенческие попойки, также гордо трахая почти всё, что движется. Но и умом альфа как-то вырос. Никого не донимал, вёл себя холодно и отстраненно, позволяя себе открыться лишь в компании университетских друзей. Таки снежный король с ледышкой вместо сердца, что привлекало омежек на трясущихся ножках лишь сильнее. Пак и не против, меньше энергии потратит на развод какого-нибудь пухлозадаго да громкостонущего.       На третьем курсе всё изменилось. На пороге среди первокурсников затерялся омега. Чанёль сразу обратил на него внимание из-за копны снежно-белых волос, находившихся в мягком беспорядке, будто их только взъерошили. Личико худое, обтянутое белесой кожей, да с глазами-пуховками, подчеркнутыми тонкими стрелками. Цвет глазок манящий, сладостный. Знакомый. А ещё такой маленький ротик с пухлыми губками, меж которых торчала палочка от леденца. Весь образ кажется уже изученным, будто не раз этого малыша Ёль видел. Может, они и пересекались на каких-нибудь закрытых мероприятиях, которые Пак посещал усерднее и старательнее, чем учился.       Чанёль выжигал в первогодке дыру взглядом. Он изучал скрытое в безразмерном худи тельце, ровные ножки, облаченные в черные прямые джинсы, и удивлялся настолько маленькому размеру ступни, не обделяя вниманием на них ботинки с высокой подошвой. Так омежка казался выше, но Пак давно расценил рост данного экземпляра как «сосабельный».       А потом Пак смог разглядеть в невероятном юноше того самого мягкотелого в прямом смысле Бекона, с трудом сравнивая абсолютно разные версии одного человека. Куда делся щенячий вид и почему вместо него надменное выражение лица с такой блядской ухмылкой? И почему вместо прилежного поведения Чанёль видит лишь провокационные поступки?       Залезть на колени к старшекурснику? Не проблема. Закинуть ноги на стол в столовой? Раз плюнуть. Открыто издеваться над альфами, пытающимися честно добиться такую недоступную тумбочку? Вообще без вопросов. Послать лишний раз Пак Чанёля на хуй? О таком даже не нужно просить.       Это вопиющее поведение подрывало Пака, выбивало почву под ногами и вытягивало все крупицы кислорода из легких. Младший дразнился, насмехался, умело издевался и публично унижал. Давил на все болевые точки изнеможенного рассудка альфы, отрывал зубами куски самообладания одним лишь излюбленным жестом: вытянутым средним пальчиком. По которому моментом позже вёл острым кончиком языка, оставляя влажный след, погружал его на одну фалангу в рот, заметно лишь для старшего смыкая вокруг губки и пошло обсасывая. Омега прознал все слабости Чанёля, едва взглянув на него, потому мучает именно тем, что парню никогда не достанется. Собой.       Паршивец узнал своего бывшего мучителя в первый же день, почувствовав незабытый запах. Как его забудешь, когда он въелся в подкорку мозга, преследуя младшего, где бы тот ни был и что бы ни делал. И прошел мимо уставившегося на него альфы, плавно покачивая бедрами, замедлив шаг лишь на секунду, чтобы ядовито выплюнуть:       — А ты всё так же шлюхами воняешь, Пак? Хоть бы душ иногда принимал, а то за два года ни черта не изменилось.       На удивление, Чанёль не мог парировать. Не то от раздражения, слишком сильного и мощного, не то от шока, такого же сильного, граничащего с «полнейшим ахуем». Он часто хотел ответить, да так едко, чтобы омежка расплакался на виду у всех, размазывая свои невинно-блядские стрелки, которыми подчеркивал свои глазки-пуговки, слезами и соплями. Но Пак же вроде как холодный принц и прочее, поэтому неустанно игнорировал, скрытно ото всех сминая пачку сигарет в кармане. И ни одной целой не остается, даже покурить не получится.       А Бэкхён не унимался, весь семестр издевался, испоганив не одну пачку. Уже можно подойти и доебаться, мол, полторашка, компенсируй убытки, но Чанёль не мог. Не велика потеря, всего лишь каждодневное пополнение табака, на что уходит добрая часть зарплаты. Юджин даже предлагал перейти на электронки, но Пак каждый раз отказывался: он ловил непонятный мазохистский кайф, выбрасывая очередную картонку в мусорный бак. Ведь Бэкхён единственный омега, который смеет своими New Rock-ами наступать на чрезмерное эго Пака, не получая за это ничего. Даже шлепка по заднице, которую, видно, натягивают некачественно, раз тот никуда не может деть ядовитую спесь своей сучьей натуры.       Но оттопыренные пальчики никуда не исчезают, что начинает надоедать и даже наскучивает. Интереса никакого. И однажды, сразу после зимних праздников, когда гудящие головы студентов потихоньку начали возвращаться в стены Альма-Матер, а за ними стелились шлейфы перегара, Пак об этом сказал. Единственная реплика, кстати, от Чанёля за все эти месяцы.       — Придумай что-нибудь новенькое. Уже приелось.       И, мать вашу, он призвал самого Люцифера, не иначе. Но он ошибался. Неведомым чудом он продал душу Асмодею. После единственной реплики Чанёля Бён пропал на неделю примерно, за которую альфа мог бы отдохнуть, если бы не гадкая тревога и мерзкое предвкушение. Он знал, подкоркой чувствовал, что его ждёт, почти завывает тотальный пиздец. Пак никогда так не попадал в яблочко.       Бэкхён вернулся в том самом образе невинного школьника, несуразного, милого, девственно-чистого. Единственное, что осталось от предыдущей личины, — тонкие стрелочки. Заметив на перерыве Пака, он приветливо машет ему и улыбается, выпячивая щенячьи клыки, которые, честно говоря, действительно выглядели ахуенно в паре с этим мягким маленьким ротиком. Но альфа напрягся, проводив удаляющегося юношу в пушистом белом свитере, до безобразия милом, что тошнота наступает.       Откуда столько силы в хрупком миниатюрном омеге, который едва мог достать макушкой Чанёлю до кадыка, тот не знал, но, когда аккуратные ладошки обхватили его запястье с такой силой, с какой Пак никогда омежьи-то задницы не лапал, он знатно ахуел. Когда его затащили в пустующую аудиторию прямо перед звонком — ай-яй-яй, прогуливают пары, — альфа ахуел ещё больше. А когда его нагло прижали к двери и начали вылизывать шею, он и вовсе впал в оцепенение, на секунд десять потеряв связь с реальностью. Пока он приходил в себя, ему даже нравилось, потому что юркий язычок скользил по напряженным жилам слишком умело и возбуждающе, от чего пах моментально предупреждающе загудел.       — Ты чего творишь? — хриплый голос звучал слишком томно для человека, предпринимающего попытки отстранить от себя уж слишком заигравшегося омегу, который бесстыдно мял накаченную грудь альфы уже под футболкой.       За то недолгое время, проведенное в стенах университета вместе, Чанёль осознал, что Бён стал слишком упёртым, потому и сейчас он не сдвинулся ни на дюйм, продолжая буквально домогаться большого грозного альфы. Не сказать, что Паку не нравилось и это, вполне да, отчего ладони покалывают в желании сжать упругую попу до чужого писка.              — Вношу разнообразие в наши отношения, — мурлычет Бэкхён и опускается на колени, прослеживая ладошками изгибы мужского поджарого тела, очень соблазнительного и приятного на ощупь.              — А у нас отношения? — Пак пока не прикасается к юноше, но всё же для его удобства придерживает подол футболки, обнажая кубики пресса и косые мышцы. Он-то не особо понимал, что вообще происходит, однако данные действия показались ему неимоверно правильными. Ну если бабочка целенаправленно стремится в паутину, почему бы не воспользоваться моментом? Примерно так Чанёль и думал.       А Бэкхён, чертовски милый с этим румянцем на щеках и невинным сиянием в глазах, совершенно бесстыдно вылизывал те самые косые мышцы, периодически покусывая смуглую кожу, ладошками поглаживая твёрдые бёдра, иногда спускаясь пальчиками к таким же икрам, накаченным и напряженным. Он взглянул на Чанёля, сверкнув чем-то бесовским в глубине зрачков, и принялся водить пальчиком по пуговице на джинсах, определенно играясь и действуя на чужие нервы и выдержку.       — Взаимоненависть тоже отношения, Пак, — мальчишка слишком грязно и вульгарно для своего образа облизнул губы и проследил язычком по всей длине члена альфы через джинсы, с упоением замычав, когда почувствовал небольшой импульс — реакцию — на свою выходку. Бугорок становился всё твёрже и больше, а дыхание Чанёля тяжелело и почти сбивалось. Чуть припустив за шлевки плотную ткань так, чтобы головка едва виднелась, Бэкхён легонько подул на неё, наслаждаясь блеском предэякулята, уже приоткрыл ротик, опасно приблизился к органу…       Альфа задержал дыхание в предвкушении выебать этот наглый рот, но Бён резко поднялся на ноги, облизнулся и помахал ручкой.       — Удачи со своей проблемой, Пак.       Он юрко выскочил из аудитории, как и затащил в неё альфу, а Чанёль действительно остался с проблемой. Неплохой такой, вполне сочной и длинной, определенно толстой, проблемой, чувствуя себя последним дураком. Пак снова проебал этой тумбочке без запаха. Опять. В очередной раз. Как и всегда, блять. Брать силой не его вариант, он же не насильник какой-нибудь.              Подобное повторялось несколько раз в неделю. Поддерживая образ прилежного мальчика, Бэкхён на перерывах скромно хихикал в компании подружек-омег, неловко поправлял оправу очков на переносице, а потом тащил несопротивляющегося альфу в очередную пустую аудиторию. Почему Чанёль не пытался его остановить? Он сам не мог ответить на этот вопрос адекватно. Возможно, он просто ожидал, когда первогодка сам сорвется под его напором, ведь тот не раз стонал в крепких руках, выгибаясь всем телом и преследуя грубую ласку, иррациональную. Потому что Пак никогда не причинял боли, не оставлял синяки или засосы, но всегда сжимал и лапал мальчишку так, что безвкусная смазка сочилась сама собой, мочила джинсы и оставляла влажные пятна на одежде. И всё же этот строптивый гадёныш изворотливо сбегал из кольца рук и с невинной улыбкой на губах оставлял альфу в одиночестве. Поганом таком, мерзком, неудовлетворенном.       Касательно губ… юноша никогда не позволял Чанёлю целовать себя. Он мог приближаться раскрытым в наслаждении ротиком к чужим губам, забавляться играми вроде «кто же сорвется первым?», но никогда, чёрт его дери, не целовал. А этот влажный, развязный, наглый и чертовски манящий рот пиздецки возбуждал. Его хотелось грубо выебать не то языком, не то членом, но точно определённо залить тёплой горьковатой спермой. Но эта бестия не давалась, не сгибалась под силой альфы, изворотливо выходя в дамки, как бы Пак не пытался завалить его на парту и, наконец, получить желаемое, преследующее его во снах и за дрочкой.       И своим блядским поведением он точно разнообразил их отношения. Ебаную взаимоненависть, которая медленно, но верно стремилась к рангу «почему всё так запутано?»       Чанёль перестал ненавидеть Бэкхёна. Он жёстко его хотел. Только одна мысль о том вынуждала член загудеть и набухнуть. Пак нихуя не мог с этим сделать. На какое-то время — не больше недели — Бён затих, только издалека наблюдал за альфой и как будто случайно облизывал язычком губы, стоило заметить взгляд чернеющих глаз, зная, что это незаметное действие проследят и проглотят, словно наживку. Чанёль глотал, а потом представлял этот самый язычок, скользкий от слюны и безумно юркий, на своём члене во время очередного онанизма в студенческом толчке. Омега сводил с ума одним своим существованием, ещё со времен школы, когда был нежным, нераскрывшимся бутончик белого тюльпана.       Да, он бесил Чанёля. Бесил тем, что был невычурным игривым мальчишкой, пока не чувствовал сгущающийся аромат альфы с примесью чужих — грубых и приторных одновременно — запахов. Тогда он сразу морщил свой курносый носик и, скорее машинально, зажимал его тонкими пальчиками. Что, естественно, задевало самолюбие Пака. А его разросшееся эго и завышенное чувство собственного достоинства не позволяли в свою сторону таких жестов. Посему они, спевшись, беспричинно хуесосили мальчишку от лица старшеклассника.       А теперь эта бестия, явно не невинная, хитрая, наглая и до опизденения возбуждающая, бесила ещё больше. Не то от того, что больше не похож на тот лёгкий цветочек, который трепетал даже от слабого дуновения, не то от того, что всё ещё был недосягаемым, хоть и периодически растекался безвольной лужей в чужих руках, сладостно поскуливая от удовольствия.              И за неделю Пак стёр ладони в мозоли, мечтая вновь оказаться жертвой неудавшегося сексуализированного насилия мальчонки. К другим омегам он не притрагивался: думал, что причина неразложенного Бэкхёна на парте как раз-таки в той вони, которая преследовала его тело от тех же самых бесчисленных омег. Один только этот жест заботы должен быть вознаграждён раздвинутыми ножками и текущей задницей Бёна. Но тот поступок не оценил, хотя в знак утешения всё же пихал якобы случайно испачканные в сгущёнке пальцы в рот. Для юноши вкусно, для Чанёля грустно. Грела только безграничная богатая фантазия, которая подобно искусственному интеллекту дорисовывала нереальное, но в случае этих бедолаг вполне возможное.       Если только неприступный омежка не сдастся в какой-нибудь счастливый день, который не будет являться праздником, и приползёт к Паку с просьбой отодрать с такой силой, чтобы узел в глотке застрял. Предположим, пятница. Или четверг. Хотя лучше, конечно, пятница. Пятница в принципе ахуенная, а если повезёт и Бэкхён в такой-то день одарит Чанёля своим внутренним миром, то альфа обведёт эту самую пятницу красным маркером и каждый год будет отмечать.       Но вот наступила следующая неделя, а мальчишка и вовсе почти перестал мелькать перед глазами. Будь у него запах, Пак бы сам начал сталкерить эту прикроватную тумбочку, чтобы побесить своим присутствием и вынудить затащить себя в пустую аудиторию. Однако не судьба Шерлоку выследить своего Ватсона, тем более в этой какофонии вони, которую Чанёль стал ощущать, только избавившись от своей. Он бы и не подумал, что всё настолько плохо, не прими негласный обет «безтраханья». И так до той самой пятницы.       Если ещё в начале дня Чанёль и молился на своё навязанное желание-видение, то к концу пар перестал в это верить: омеги вообще, как оказалось, не было в универе. И вот замечательный день — пятница — был проебан на трухлявого деда, который через слово выкидывал сексистские шуточки, от которых мерзко было всем, даже безучастным бетам. Пак даже с Юджином не болтал, настолько нудным и скучным был тот маразматичный альфа, который ещё и вёл этику, при этом являясь полной противоположностью самому понятию «этика». Он ещё и заменял второй парой заболевшего препода, от чего парень стал подвывать и от бессмысленности считать полоски паркета через минуту появления морщинистого хрыча. Пятница вообще день хуёвый, абсолютно бестолковый.       Такой бы она и была, если бы на середине третьей пары обоняние не подсластил приятный запах полевых цветов и летней свежести, будто радугой под солнцем и моросящим дождиком. Пахло легко, нежно и безумно аппетитно, что даже узелок непонятной истомы завязался в брюшине, мягко надавливая на все рецепторы. Не желал бы Пак завалить Бэкхёна, то точно бы затащил обладателя такого аромата, даже если он принадлежит альфе, в подсобку уборщиков и засадил бы своей шваброй по гланды, однако — не ясно почему — сдаваться и укладывать под себя рандомного омегу, когда строптивая задница маячила даже перед закрытыми глазами, не хотелось, а тем более — пачкать собственные медовые феромоны, которые Чанёль так чисто и ясно почувствовал впервые со старшей школы.       Полевые цветы буквально щекотали ноздри уже изнутри, и Чанёль часто сглатывал, пропуская вдохи. Лёгкие горели от нехватки кислорода и обмякали от каждой порции пыльцы ландыша, покрытого прохладной росой. Ещё чуть-чуть и можно было бы услышать жалостливые хрипы альфы, но вместо того аудиторию пронзил грохот открывающейся двери, которая едва на петлях не повисла от той силы, с которой её открыли. Монотонный голос ходячей старости визгливо дрогнул и замолк, и десятки пар глаз уставились на растрепанного взвинченного первогодку, который напоминал фурию больше, чем в начале учебного года. Который пах сплетением цветов, пышным букетиком пестрых бутончиков и той самой радугой.       — Пак, живо поднял задницу и на выход. Дважды повторять не буду.       Бэкхён хоть и звучал надломлено, но эта бесовщина и наглость прослеживалась в каждой букве. Спорить с таким омегой не хотелось. Срывать секс не хотелось тем более. Стать тем, кто впервые пометит этот невинный и чистый запах, не обляпанный ничьими руками и — боже упаси — пенисами, хотелось до стоящего по стойке смирно члена, который принял пост от одного лишь приказа этой мелочи. И Чанёль послушно поднялся, даже не собирая вещи, только на ходу хлопнув по карманам, чтобы убедиться в наличии телефона и двух пар ключей — от машины и квартиры.       Периферийно Пак заметил, как ещё несколько Паков из их аудитории нервно подскочили. Заметить их взбудораженные лица и пылающие вожделением глаза было не трудно, особенно — будучи альфой — понимая их состояние и реакцию на текущую омегу. Но Чанёль знал, что звали именно его, Бэкхён знал, какого «Пака» он позвал, все в принципе догадывались, за кем конкретно пришли, вот только те «Паки» понадеялись на удачу и ослабленность первой течкой — данный факт ни для кого секретом не был — Бёна. Тот самый «Пак» уже собирался рявкнуть, как вмешался изнывающий у дверей юноша, оторвавшись от созерцания желанного тела, которое в целом наполовину изучено было.       — Вы ёбнулись? — такая интонация, как будто мать отчитывает за предсказуемый проёб, невольно заставила Чанёля, спускающегося с верхних рядом, усмехнуться, на что омега тут же огрызнулся: — Тебе смешно дохуя? Я сейчас реально под одного из них лягу, — заслышав копошение добровольцев в лице полдюжины Паков, Бэкхён смерил их раздраженным взглядом.       — Ёбаный омега, — с явным недовольством выплюнул Чанёль, спрыгнув с последней ступеньки. Его шаги отдавали гулом в ушах омеги, и тот невольно задрожал под тяжёлым мутным взглядом, стараясь не выдавать своё теплящееся повиновение. Одно слово этого говнюка, который травил его целый год старшей школы, — омега безвольно полетит на колени и возьмет по глады без приказа.       — В том и дело, что!.. Отпусти меня, животное!       — Завались, а? Иначе сам тебя сейчас под них уложу, стерва, — поправив лёгкую тушку на плече, хмыкнул Чанёль и показательно для остальных звонко хлопнул омегу по заднице, на что тот голосисто простонал и вцепился ладошками в выпирающие лопатки парня.       «Мой омега, завидуйте».       Взгляд был деловито радостный, почти безумный, и Пак с нескрываемым величием и высокомерием оглядел аудиторию. По хмурым альфам у Чанёля приятно затянули мышцы от чужой зависти, а по таким же омегам — от той же зависти, только Бэкхёну. И только бетам было не то весело, не то похуй. Но это не так важно. Важно мельтешащий в руках Бён, который ядовито шипел и даже пытался покусать.       Из аудитории они направились сразу к машине Пака. На смену негодованию пришел нетерпеливый щенок, который жалостливо скулил и упорно старался проникнуть ладонями под футболку, чтобы покарябать хотя бы поясницу, аккуратную, ровную, без ямочек и пылающую таким же огнём, как и ладонь альфы, что бессовестно мяла пухлые ягодицы через пушистые пижамные штаны.       — Почему я? — прохрипел альфа уже в машине, пока бережно усаживал омегу на переднее сидение. Цветы, казалось, приросли ко всем жилам и артериям, а их запах заполонил лёгкие от и до, накрыл плотным тюлем диафрагмы. Личико Бэкхёна, болезненно румяное и такое амбивалентно невинно-напыщенное находилось прямо напротив, нос к носу, губы к губам, только что с минимальным расстоянием.       — Не хочу доверять первую течку ебланам.       — Я не еблан?       — Ты больше, чем просто еблан.       Для Чанёля это было почти признание. Юноша, весь дрожащий и покрасневший, комкал ткань одежды на коленках, но с таким упёртым вызовом смотрел на Пака, будто это прижилось, как имплант, как нечто чужеродное, что организм не отвергнул. Как раковая опухоль, которая пустила метастазы по всему организму. То было волшебно. Как будто взаимно. Как будто это самая здоровая херь, которая только могла образоваться в отношениях с омегой.       — Потерпи немного, — спустя десяток секунд игры в гляделки с лёгкой улыбкой выдохнул альфа и припечатал её к чужой переносице, чуть сморщенной от напускного недовольства — Бён податливо потянулся за чужими губами, едва не боднув Чанёля.       На удивление альфы, Бэкхён держался молодцом, только кряхтел периодически и ёрзал на каждом светофоре, пытаясь принять более удобное положение. Он не изнывал, не стонал как портовая шлюха, не лез Чанёлю в штаны и не изгибался змеей, которой являлся. Он просто пыхтел, нахохлившись, и буравил дорогу взглядом через лобовое стекло.       — Всё в порядке? — отчего-то мягко и заботливо уточнил альфа, когда Бён внезапно засопел в болезненном спазме, пальчиками схватившись за низ живота. Он потянул свою большую ладонь к узкому лобику, покрытому лёгкой испариной, и обвёл подушечками вздернутые домиком бровки.       — Ну, если не считать зуда в заднице и стреляющей боли в матке, то всё путём. Чувствую себя странно.       — Странно, что ты ещё на стены не лезешь. Или привык к течкам? — отняв руку от юноши, хмыкнул Пак и расслабленно откинулся на спинку кресла на очередном светофоре. Он на удивление и сам держался, хоть и запах полевых цветов уже пропитал извилины, точно обшивка, точно вторая кожа, черные пятна татуировок, которые невозможно стереть простой мочалкой, только лазером, и то не с первого раза.       — Пак, скажи честно, ты конченый? Это моя первая течка. Сам же меня называл бета-версией омеги без запаха. Принимай я горстями подавители, всё равно что-то да просочилось бы.       — Ну мало ли, мне ж откуда знать? С чего она вообще у тебя началась? Я думал, ты фригидный.       — Блять, кому я вообще доверился? — приложившись горячим лбом о холодное стекло, проворчал омега и сдержал порывы вылететь из тачки на полном ходу: Чанёль добивает своей тупостью и без того помутненный разум. — Возможно, сила трения с тобой вызвала, я хер его знает. Не особо эта течка мне упёрлась, но твоё блядское тело её призвало. Признавайся, ты с бубнами бегал аки шаман, призывающий дождь?       — Нахуй мне это надо? Почему на меня? Ты ж и так там об каждого тёрся, а тут снисхождение для «больше, чем просто еблана», — Пак закатил глаза от лёгкого негодования. Желание пресловутой силой трения разорвать задницу это мелкой текущей тумбочки своим членом, чтобы на членораздельные фразы тот был не способен, взлетело до небес.       — Об кого «об каждого» я тёрся, дубина? Я невинен, словно из монастыря сбежал. Я не целовался даже никогда.       — Гонишь, — альфа слишком резко затормозил посреди дороги, отчего позади тут же раздались клаксоны. Пребывая в недоумении, он едва справился с управлением, прокручивая в голове все их «зажимания» и игры в «недавалку». Теперь понятно, почему эта мелочь упрямо избегала прямого контакта их губ. Он просто боялся, что его раскроют. Но он был гибким, отзывчивым, сексуальным и, конечно же, уверенным. А, додумался Чанёль, подобная уверенность — дело борьбы с самим собой и пары просмотренных порнух, чтобы знать как, где и почему.       — Ты серьезно ко мне девственником приполз? Бэкхён, я бы сомневался на твоем месте, — проворчал Пак, пытаясь погасить ликующее эго. Он даже замедлил ход, перестроившись на крайнюю полосу, чтобы в случае чего — высадить омегу. Тот даже не дёрнулся, только покраснел от смущения, зардевшись на щеках ярко-малиновым.       — Чанёль, давай быстрее, а? Не за три секунды решение принималось, окей? Я уверен в своём выборе, — Бён не скрывал прямого раздражения в голосе и, находись они в других условиях, давно бы огорошил непутёвого альфу трёхэтажным матом, но в подвешенном и болезненном состоянии не хотелось растрачивать ресурсы и силы на детские распри. На немой вопрос «почему?», повисший между ними во всё ещё медленном авто, Бён выдохнул с явным поражением, — ты ещё не догнал, что запах полевых цветов сочетается с мёдом? Или ты собственный запах забыл под тем количеством шлюх, которые на тебе скакали?       — Хочешь сказать, что мы парные? — осипло спросил Пак, выруливая на главную полосу и зажимая педаль газа.       Собственные мысли вмиг показались тяжёлыми, мутными и колючими; они оседали камнями, брошенными в озеро, на дно черепной коробки и давили, тянули к земле свинцовую голову. Ебаной силой притяжения. В ушах отдавался эхом звон счётчика, который прогонял через себя все моменты, когда альфа не мог объяснить своих поступков по отношению к Бэкхёну. Со школы и вплоть до данной секунды. Так его естество реагировало на свою пару? Пару без запаха, что значительно усложняло задачу.       — Блять, Чанёль, — взвыл юноша, закрыв лицо ладошками, некой слабостью Пака. Хрупкие, тонкие, маленькие и очень нежные наощупь. — У меня запаха не было, а не обоняния. Я твой запах почуял, стоило порог школы переступить. Обрадовался, подумал, вау, так свезло, новая жизнь, ахуеть просто. Я же хлюпиком был, верил во всякое, типа любви с первого взгляда, и вдолбил себе в голову, что мой медовый альфа меня сразу примет, поймёт и будет терпеливо ждать со мной эту ебаную течку. Парные же должны друг друга чувствовать, мы же ещё до рождения были предначертаны друг другу, мы же инь и ян, должны дополнять один другого. А у меня мразь попалась, а не пара. Меня как током прошибло, стоило только тебя среди толпы увидеть, чуть в коридоре не рухнул. Помнишь, что ты сделал, когда меня увидел? — омега рассказывал и рассказывал, всё так же спрятавшись в ладони. Не хотелось видеть эту морду, которую он всеми внутренностями пытался ненавидеть.       — Ничего?       — Для начала ты заржал. И посмотрел так, будто я кусок мяса, не человек. Даже не мясо, а так, отброс. Бета. Мясом для тебя текущие омеги были, верно? — Пак промолчал, затравленно прокашлявшись. Замечания Бэкхёна резали по желудочкам сердца, потому что их даже оспорить нельзя было. Он говорил правду. — Меня это выбило из колеи, потому что вообще всё врознь с моими устоями пошло. Как это так, мой альфа меня не почувствовал, быть такого не может. Так ещё и высмеял. Ты хоть сейчас вдупляешь, что наделал? У меня столько загонов появилось, я каждый день рыдал дома. Я себя неправильным чувствовал. Таким ничтожным. Я, конечно, пытался вести себя как обычно и игнорировать, чтобы не расклеиться при тебе, не показать свою слабость. Но ты же, падаль ушастая, не успокаивался. Я уже на глаза старался не попадаться, но ты сам будто вылавливал, чтобы захуесосить. То я жирный, то ущербный, то щенок, то ещё кто. Я так радовался на твой выпускной. И рыдал. Не то от счастья, не то от горя. Ты ушёл, ушёл и прежний я. Мне хотелось избавиться от всего, что напоминало о тебе, в том числе и от себя. Поэтому и похудел. Перестал быть тем неуклюжим щенком. И верить во всякую хуйню. Только продолжил учиться хорошо, люблю быть умным. Но в наш университет поступил специально. Чтобы ты посмотрел, кого вылепил из меня. Нравится, Пак?       — Нет.       Чанёлю стало так стыдно, мерзко от самого себя. Он как будто ничего не чувствовал, но внутри такой хаос разворачивался, что парень задумался: а кому из нас физически хуже? Так хотелось проблеваться, просто все внутренности вытащить, прополоскать в хлорке и обратно запихнуть. Витающий рядом запах полевых цветов делал только хуже. Даже перед невинными васильками и донниками Пак испытывал вину. И всё же он признался честно: тот неловкий школьник в милых очках и бесформенных свитерах ему нравился больше. Всегда нравился, просто Пак еблан. Намного больше, чем просто.       Они оставшийся путь ехали в тишине, если не считать редких бормотаний омеги от дискомфорта и шипения Пака на подрезающих его водителей. Оба думали о своём, но их мысли об одном.       Что дальше?              Если Бён думал только о коитусе и его процессе — порно всё же не реальность, — то альфа думал глубже. Вот они переспят, а потом? Под венец вести не вариант, да и глупо. Кинуть, будто они друг другу никто, так, просто одноразовый перепих, тоже не выход. Выхода как будто нет и вовсе, но слово «отношения» упрямо кружит голову. Не хуже текилы, которая выжигает внутренности точно лесным пожаром. К слову, эти отношения всегда были. Взаимоненависть, чёрт её дери. Но Чанёль не ненавидит мальчишку. Он вообще не знает, что чувствует к нему, за неимением вины и сожаления. На этих двух чувствах любовь не строится. Теперь ненависть односторонняя, и этот факт — единственное, в чём Пак был уверен.       Всё остальное казалось сомнительным и неясным, как, например, машина, припаркованная на нужном месте. Буквально две мысли назад они стояли на светофоре, а теперь — смотрят на стены подземной парковки ЖК и совершенно не знают, что делать. По крупицам они оба выстраивают буквы в предложения, каждый раз сбиваясь на «а это слово вообще существует?»       Омеги более сообразительные, так во всех учебниках по психологии пишут, и, действительно, Бён собрался с мыслями, повернулся корпусом к Чанёлю и ничего не сказал. Он просто забыл, как говорить. Внезапно, резко, и его взгляд так панически забегал, пытаясь вымолить немного помощи у альфы. Альфы менее сообразительные, так все омеги говорят, и, действительно, Пак не прочитал тех просьб, он воспринял всё по-своему.       Просто прильнул к сомкнутым губам, слегка смяв их. Он не торопил, не пихал язык сразу в глотку, — только лишь мягкое прикосновение, трепетное и аккуратное. Секундой позже, после скомканного выдоха омеги, Пак вобрал нижнюю губу в рот, медленно, тягуче, словно обучая.       Едва он успел пробежаться кончиком языка по мелким трещинкам, почувствовал, как кротко задрожало омежье тело, как отозвались чужие губы, поддавшиеся вперед. Они жались друг к другу теплым дыханием, одним на двоих, и неумело целовались: Чанёль и сам забыл, как это делать. Полевые цветы зацвели где-то внутри, теперь обрамляли сердце мягким переном и щекотали лепестками лёгкие. И от того губы шевелились невпопад — было щекотно изнутри. Всё тело хотелось расчесать в кровь, чтобы хоть как-то унять это навязчивое раздражение.       Пак трепетно пригладил ладонью мягкую щёку, пылающую жаром, провёл большим пальцем по скуле и, чуть склонив голову, ткнулся языком между чужих губ, прося разрешения. До сего момента он никогда не церемонился: видел зелёный свет и брал, грубо, настойчиво и резко. А теперь так дрожат руки, что ими невозможно ничего сделать, кроме как осторожно касаться и терпеливо ждать. Это ожидание разливалось мёдом между ними, густым сладко-горьким ароматом, и Бён плавился. Подобно той же жидкой сласти, он едва не растекался в руках альфы, потеряв всю предыдущую прыть, с которой домогался в университете. Теперь только лёгкая неуверенность и пугливое доверие, с которым он охотно, пусть и неловко, разомкнул губы.       Чанёль вёл в поцелуе, направлял, помогал, сместив ладонь на загривок, чтобы лишь теснее примкнуть к лицу омеги. Тот в свою очередь — пусть и несмело — разместил ладошки на чужой груди, крепкой, накаченной и твёрдой, отчего пальцы так и норовили спуститься ниже — они просто не могли зацепиться. И эти ощущения были приятны. Не так, как в университете, хоть там и было более страстно. Сейчас матка вибрировала от возбуждения, а и без того ноющая поясница требовала внимания — Бэкхён думал, что её легче сломать, чем терпеть эту пульсации. Ему хотелось чего-то, хотелось более мощного, более… смущающего, пусть он и строил из себя бесстыдника весь учебный год. Ему хотелось большего, но это желание было бредовым, ведь его выбивал из колеи только язык, юркий, умелый, влажный. Как и сиденье под ним.       Омега испуганно дёрнулся от слишком громкого и жадного причмокивания и разомкнул поцелуй, отпрянув от Чанёля, но так и не убрав ладони с его тела — они всё же не удержались на месте и соскользнули на поджарый рельефный пресс.       — Пойдём? Боюсь, для лишения девственности даже такой стервы машина не слишком подходит, — с ободряющей улыбкой приглушенно заурчал Пак, прочесав пальцами мягкие волосы на затылке.       — Придурок.       Оно не звучало грубо. Скорее нежно, несколько очарованно и восхищённо. Если закрыть глаза и забыть, что это сказал Бён Бэкхён, альфа бы точно словил себя на мысли, что это «придурок» было до невозможного влюбленным. Что, безусловно и иррационально, согрело всю грудину. Наверное, быть возлюбленным Бэкхёна большая удача.       Проявив галантность, Чанёль открыл пассажирскую дверь со стороны Бёна, чего раньше за собой не наблюдал, и подставил свою ладонь, когда тот неуклюже выбирался из автомобиля. Руку он не отпустил даже в лифте, когда перед ними сдвинулись двери, и любопытно, изучающе поглаживал все изгибы гладкой, почти шелковой кожи. Он умудрился только подушечками нащупать уже побелевший шрамик на костяшке, погрузившись в своё занятие с головой, не замечая удивлённого взгляда. Чуть-чуть ласкового, до безобразия восторженного. Просто, наверное, Бэкхён такого раньше не чувствовал, не испытывал? Но будь на месте Пака кто-то другой… другого бы не было. Да и представлять никого не хотелось: этот придурок был от и до его, по крайней мере так распорядилась природа, если не они сами.       В квартире приглушенно пахло жасмином, точно от ароматизированных свечей, и густым, не выветрившимся запахом альфы — цветочным мёдом, приторным и терпким в один час. Бэкхён заметно расслабился, не почувствовав примеси омег и секса, хоть он не знал точно, как он чувствуется несмотря на то, что Пак им буквально вонял некоторое время. И юноша юрко разулся, поочередно наступив на пяточки дутых кроссовок, и засеменил по коридору. Квартира однокомнатная, но приличная, можно сказать «богатая» и обставлена вполне хорошо, но всё же минимализм преобладал.              В единственной комнате была огромная кровать, небольшой компьютерный стол с — соответственно — компьютером, какие юноша видел только у киберспортсменов. Ворс ковра под ногами приятно удивил, ведь альфа и уют — два противоположных слова, однако у Пака подобие на него было. И только спальное место кололо неприязнью под сердцем — не сложно догадаться для чего старший выбрал подобный размер. Внезапно негативные мысли прервались мягким касанием тёплых ладоней к тонкой талии омеги, спрятанной за мешковатой кофтой.       — Твои догадки неверны, хоть и почва для них плодотворная, — вычурно мудро выдохнул Чанёль в затылок омеги, уткнувшим носом в макушку. Юноша в его руках прыснул от смеха и скорее машинально накрыл узловатые пальцы своими — тонкими, музыкальными, ухоженными. — Я серьёзно. Я не вожу домой омег, ибо после они слишком много фантазируют о будущем. Со мной.       Бён вмиг затих, и — амбивалентно — напряженно расслабился: внутри всё сковало тугим узлом, но плечи плавно опустились и руки мерно колыхались вдоль тела.       — Тогда я что тут забыл? — вопрос логичный, но ответ на него может быть колючим. И Бэкхён не понимает почему. Ему должно быть всё равно, и похуй, что парный перед ним, абсолютно плевать, что сама природа распорядилась так, конкретно поебать. Между ними никогда не было любви. Ну, может, совсем недолго безответная, болезненная и очень показательная, тем более для наивного омежки, верящего в чистые и бескорыстные чувства. Даже парный альфа может оказаться ебанатом, недостойным и взгляда своего омеги.       — Честно? — омега кивает и оборачивается в кольце рук, чтобы задушить все свои обиды и ненужные сейчас мысли о заботливом и учтивом Пак Чанёле, таком, которого он представлял с детства. Ему не нужны пустые надежды, подпитанные разгулявшимися гормонами и первой течкой. Увидеть правду во взгляде напротив — только подкрепит услышанное. — Я не знаю. Я, правда, не знаю, Бэкхён. И это меня бесит. Мне стыдно, неловко и мерзко от самого себя. После твоих слов все мои мысли о прошлом, себе и тебе, но, признаться, о тебе я часто думал последний год. Просто сейчас я вижу тебя иным. И я не знаю, почему ты в моей квартире, в которой я не желал никого видеть. Я не знаю. Ты просто тут, и я не чувствую отвращения.       Бёна этот ответ удовлетворил только отчасти, но по большей мере разозлил. Внезапно в этом ублюдке всё переменилось?       — Ты совсем охуел? Что значит «не знаю»?! Как это понимать, блять? — юноша запыхтел, стал вертеться, желая поскорее выбраться и зарядить по наглой, пусть и симпатичной, роже, да так, чтобы челюсть отлетела к соседям. Чанёль только теснее прижал изворотливое тельце к себе и глупо улыбнулся, неконтролируемо.       — На мгновение я забыл, какая ты стерва, Бён.       — Зато я никогда не забыл, что ты уебок-!       Не сказать, что омегу перебили, его просто заткнули пухлыми губами и разморили массирующими поглаживаниями ноющей поясницы. Его вновь целовали нежно и аккуратно, но теперь с большим напором и цепляющими губы зубами. И даже укусы были совсем не болезненными — заигрывающими, приятными и пылкими. Такими, что Бэкхён несдержанно промычал, обхватывая ладошками лицо альфы, чуть шероховатое от лёгкой щетины. В просмотренных порно не было подобного, посему Бён терялся и не знал, как правильно. Там были пошлость и грязь, много влаги — смазки и слюны — и наигранных стонов, — полагаться на собственные желания было неловко. Вдруг так вообще никто не делает, и он будет выглядеть полным дураком и неумехой, которым и являлся?       Бэкхён совсем не вовремя завис в собственных мыслях — в его рту находился чужой язык, жаждущий хоть какой-нибудь ответной реакции, но не получивший даже вялого и неопытного копошения.       — Просто расслабься, хорошо? Не думай, — хриплый баритон отозвался эхом в черепной коробке — омега встрепенулся и на миг отстранился, чтобы перевести дыхание. Не думать?       Он глубоко вдохнул, пряча мутный взгляд за веками, и на пробу повёл пальцами по чужому напряженному животу, подбираясь к груди, вздымающейся жадно и прерывисто: Пак не мог надышаться переплетением молодых ромашек и пахучих ирисов. Омега продолжал изучающей тропинкой двигаться по солнечному плетению, уже обеими ладошками огибая грудную клетку, словно просчитывая каждую косточку. Его глаза пусть и были закрыты, но он видел потяжелевший взор альфы, чувствовал его черноту на собственной коже и шумно сглотнул, чувствуя доселе незнакомое, неизведанное.       Бён уже знал тело Чанёля, подучил за столько-то своих выходок, но ещё ни разу он не касался его таким образом — медленно, тягуче, томно. И руки старшего, переместившиеся на мягкие бока вовсе не помогали прийти в сознание, — юноша продолжал задыхаться в неясной абстракции, за гранью собственного тела, которое не ощущалось вовсе. Только жар перед собой, только медовая патока, лавиной рвущаяся по гортани — это держало, манило, воскрешало и взывало к жизни. Бэкхён следовал родившейся конъектуре безропотно — существовал один Пак и его сущность, предназначенная ему, омеге, принадлежавшая его жизни задолго до зачатия.       Юноша исследовал тело перед собой чуть увереннее, поддавшись зову природы, бытия, в котором имя Чанёля пылало огнём. Он знал — человек перед ним его собственность, его половина, недостающая часть, которую в сей час омега пытался впитать. Его ладони взмыли к шее, широкой, смуглой и слега влажной от нервного пота, и слух прорезал гортанный стон, слишком вкусный, слишком возбуждающий, и Бэкхён, привстав на мыски, уткнулся носом сонную артерию, в которой бурлила кровь — её поток можно было услышать, стоило приложить ухо.       Громоздкие ладони прижались к голой коже на спине, задрав бесформенную толстовку, проследили выпирающие позвонки до уровня талии, вновь задержавшись на ней, узкой и словно бы женской, отчего мальчишка с визгливым мычанием прильнул губами к выраженному кадыку. Он дрожал от напряжения — альфа сдерживался, хотя безумие накрыло похуже, чем бедного шляпника, — так и напрашиваясь на укус острых зубов. Но Бэкхён только обвёл его языком и чуть отстранился, чтобы заглянуть в чужие глаза своими, накрытыми пеленой, заплывшими возбуждением. Глубокими, без дна, зрачок которых уходит в преисподнюю, прямиком в котёл с чертями. И встречается ровно с такими же.       Чанёль рывком стягивает футболку, отбрасывая куда-то в сторону ненужной тряпкой, и тянет Бэкхёна на себя, чтобы прильнуть к его губам намертво. И целует его грязно, мокро, прямо как в порно, просмотренных омегой, вылизывая горячий ротик широкими мазками языка, за которыми юноша не поспевал и лишь заглушено стонал, безуспешно дёргая кожаный ремень альфы, желая сорвать как можно скорее: желание на деле было незнакомым и чуждым, но сама течка подсказывала — «тебе необходимо добраться до его узла». Та, кстати, брала полный разгон, выкручивая матку до болезненных спазмов, и смазка так обильно сочилась, что, казалось, на одежде не осталось ни одного сухого пятнышка.       Пальцы омеги безустанно путались, голова шла кругом, а низ живота так тянул, что он уже хныкал от бессилия в поцелуй, царапая пресс Чанёля ухоженными ноготками, постоянно задевая блядскую дорожку. С глухим рычанием альфа подхватил юношу на руки, впиваясь ладонями в пухлые ягодицы, ловя ртом сорвавшийся вскрик. Он скидывает Бёна на кровать, буквально вытряхивает из одежды, оставляя только симпатичные белые носочки на узких ступнях. Пака трясло, выворачивало изнутри, но робкий вид Бэкхёна, зарумяненного и невинного, сдерживал любую грубость и резкость. И в ту секунду, когда сознание на мгновение ударило по вискам, он залюбовался, вылизывая взглядом бледность сияющей в лучах солнца кожи.       А омега застыл, будто позволял рассмотреть себя везде. Не было смущения, не было неловкости — больше нет, — всё, что имело значение — они сами, та пропасть между ними и нетерпеливость, лёгкая тоска друг по другу, пусть они разомкнулись буквально минуту назад.       Умоляющий взгляд Бэкхёна голодно бегал по обнажённому торсу Пака, цеплялся за косые мышцы и порывисто цеплялся за молнию на джинсах, натянутую до предела. Ему хотелось, желалось, было необходимо, пусть он и не совсем понимал, чего конкретно. Он просто смотрел и изнывал, пока громоздкие ладони не накрыли застёжку. Каждое движение ловких пальцев отзывалось задушенным всхлипом, ёрзаньем по ещё не смятой постели влажных ягодиц, упругих и пухлых. Когда предмет одежды вместе с нижним бельем скатился по длинным ногам на пол, юноша рухнул на спину, а его ладони взмыли в воздух, приглашая.       Жаркое тело нависло над ним, закрыло в собственной тени от любопытной звезды, и по коже заструилась нега возбуждения. Она холодила, она оставляла приятные отголоски свежести на бёдрах, которые нагло смахнул Чанёль, мягко приложив ладонь на внутреннюю часть, чтобы аккуратно раскрыть ножки шире. Мальчишка затрепетал, вцепился в его плечи и замычал, теряясь в происходящем. Всё его естество кричало, ныло, металось в иррациональный муках, ведь было приятно, было горячо и нежно. И те муки отразились лёгким испугом в глазах, который Пак заметил.       — Не переживай, хорошо? В первый раз всем страшно, но потом за уши не оттянуть, — мягко усмехнулся Чанёль в чужую скулу, оставив на ней поцелуй, в следующую секунду касаясь раздраженного обилием смазки ануса Бёна пальцами. — Ты такой мокрый, знаешь? Так не терпится?       — Придурок…       Оскорбление вновь затерялось в их губах, опухших, раскрасневшихся, делящих кислород на двоих, а один палец свободно скользнул внутрь, не причинив дискомфорт. Плюс течки — даже девственного омегу она подготавливает к коитусу с альфой и к его узлу. Тугое колечко мышц становится вмиг расслабленным, мягким и, как бы глупо не звучало, голодным. И встрепенувшийся Бэкхён, дернувший бедрами только ближе к ладони альфы, — прямое тому доказательство. Он сам раздвинул ноги ещё шире, упёршись пяточками в складки одеяла, и поджал пальчики на ступнях от удовольствия и жажды большего.       Пак послушно добавил палец, чувствуя слабую натянутость колечка, и настороженно застыл, прислушиваясь к омеге, который зашипел и цапнул клыками нижнюю губу, самостоятельно насадившись на пальцы. Показалось. Альфа ухмыльнулся, целуя подставленные губки, и проник уже тремя, медленно их проворачивая. Как бы не скулил Бэкхён от нетерпения, Чанёль держался, тщательно подготавливая для себя и будущей сцепки юное и невинное тельце. У него на опыте не было девственников, но внутри что-то нашептывало, подсказывало, как будет правильно и безопасно.       И он шёл на поводу внутреннего наставника, а не матерившего его Бёна, уже обещающего его убить, если тот не приступит к главному. Скорее всего мальчишка так себя вёл, потому что было страшно. Чем быстрее Чанёль проникнет, тем быстрее отступит липкий, мерзкий страх, и Пак это понимал, но рычащего омегу не слушал, продолжая двигать пальцами внутри него. Юношу подбрасывало от каждого — постоянного — прикосновения к простате, что кружилась голова, а глотка срывалась от стонов в перерывах между ругательствами.       Но, когда ануса коснулась обтянутая латексом головка — когда Пак только успел? — далеко не маленького члена, он застыл и зажмурился, на что услышал урчащий, короткий смешок и получил череду беглых поцелуев по морщинкам в уголках глаз, и смог с глубоким вдохом расслабиться.       Проникновения отозвалось призрачной тяжестью в паху и протяжным стоном, голосистым, звонким. Чанёль глухо прорычал, уткнувшись лбом в губы омеги, и повторил размашистый толчок. Как бы он не растягивал омегу, его узость душила, напрашивалась на грубый трах, но осознание, что под ним его пара, сдерживало цепями. Пусть всё тело гудело, пусть яйца болели, пусть, Пак потерпит, Пак подождёт, а уже позже, не сейчас или же не в этот раз, уже выебет до потери сознания.       И он двигался мягко, плавно, проникая на всю длину, чувствуя мошонкой сочные половинки попки омеги, и немного сходил с ума. Утробное рычание перемешивалось с заглушенными ладонью мычанием, и комната пропитывалась двумя густыми ароматами, буквально превращаясь в пасеку. Мёд так обильно залил хрупкие цветочки, что те проседали, опускались к земле. Как и Бэкхён, вжимающийся щекой в промокшее постельное белье, под укусами и жадными поцелуями альфы, осыпавшимися на тонкую шейку и выразительные ключицы, пока течная задница получала свою порцию долгожданной заполненности.       Толчки участились, стали более глубокими и частыми, а дыхание давно забылось в всхлипах и стонах, потонувших в губах Чанёля. Оба казались наполненными, законченными картинами, которые писались около двадцати лет. Они возвышались над прошлыми версиями себя, ибо теперь — всё иначе. Их внутренняя природа стала другой, приукрашенной, полной. Какой должна была быть давно, за годами выебонов и чьей-то тупости. Только теперь, засев в друг друге, в круговороте целостности, единения, они стали понимать.       Пак медленно покинул тело, поцеловал в уголок губ и шустро развернул, поставив Бэкхёна на четвереньки. Его попа соблазнительно маячила перед носом, и альфа с глупой улыбкой на устах позволил себе поцеловать мальчишку аккурат в правую ямочку на пояснице, мягко огладив ягодицы ладонями. Бэкхён захныкал подобно ребёнку, начал вертеть бедрами, пока не получил желаемое — толстый и длинный член внутри себя.       Чанёль постоянно сбивал ритм, издеваясь с нескрываемым удовольствием, менял угол проникновения и вовсе покидал юношу, выслушивая недовольные визги, чтобы после часто вбиваться в его хрупкое тельце, изнывающее от наслаждения. Обзор на взмокшую спину Бёна и его выпяченную попку вмиг стал любимым, а собственные ладони его бедрах казались правильными. Они оба стали правильными. Такими, какими должны быть. И накрывший их двоих одновременно оргазм впечатал это осознание в самой подкорке.       Уже вечером, после недолгого сна в объятиях друг друга, они вновь сцепятся, начнут друг друга материть, но с улыбками и поцелуями куда попадется.       Всё же Пак не просто еблан, а больше чем. До него слишком долго доходило, что действительно «мальчик дёргает девочку за косички», когда она ему нравится.