1. О Флобере, Сенкевиче и Эко
6 апреля 2026 г., 15:56
Примечания:
В работе будет только две главы, это первая 🩶 абсолютно не новая и избитая история, но мне так нравится рефлексировать над всеми хоговскими тропами и клише, что я не смогла отказать себе в удовольствии...
В воскресенье старый тепличный зал, напоминавший заброшенную оранжерею викторианского дома, оказался почти полон.
У доски, прошедшей через десятки поколений меловых надписей, стояла профессор Бербидж. Маленьким кусочком белого мела она медленно написала "Госпожа Бовари".
— Честно говоря, — произнесла она, повернув голову к аудитории, — я хотела собрать вас в саду Хагрида. — Она улыбнулась. — Однако сегодня там приключился любопытный бедлам: балканские болтрушайки, невероятно чувствительные к подростковым голосам, всполошили целый улей огненных пчел. Поэтому сад, увы, пришлось отложить.
Она обвела взглядом запотевшие, пожелтевшие стёкла, увитые лианами, поглядела на корни клещевины и усмехнулась.
— Хотя, признаться, этот зал немногим уступает саду по количеству растительности и непредсказуемых сюрпризов. Как вы думаете, почему я хотела провести нашу беседу именно в саду?
Кто-то из девушек на передней скамье — Ромильда, возможно, или Элли Фишер — подняла голову, покраснев, словно это был экзамен, и неуверенно сказала, запинаясь:
— Может быть, это… символично? Сад в романе... он ведь тоже… как попытка спасения, что ли...
Прежде чем кто-либо успел поддержать или опровергнуть догадку, из дальнего угла вырвался тяжёлый выдох. Он прозвучал неожиданно громко и звонко насмешливо. Малфой откинулся на спинку, позволив мантии стянуться с плеч. Его белая рубашка выглядела здесь почти непристойно — так ясно выделяла его среди поношенных форменных жилетов, скукожившихся локтей и растянутых манжет.
В этот момент он думал точно не о саде. Он сдерживал спазм в икроножных мышцах — тело непослушно подталкивало его к двери. "Встать и уйти". Физиологическая попытка сбежать из душного, пахнущего землёй помещения.
Профессор Бербидж кивнула студентке:
— Прекрасное наблюдение. Сад у Флобера действительно несёт в себе мощный символический заряд, но я бы предложила не спешить прикреплять к нему ярлыки. Утопия, побег — каждая из трактовок сложна и не всегда однозначна.
Драко открыл книгу, наугад нашел абзац и задержал палец на слове "скука". У него было ощущение, что он вторгся в чью-то убогую мелодраму, которая отчего-то решила стать публичной. Даже тело отказывалось слушаться. Он не знал, как здесь удобно расположиться, да и в сущности — не собирался. Час, не меньше: именно столько продлится эта добровольная каторга.
Атмосфера была отвратительной. Блейз бы его точно не понял. Он выдал бы колкость, такую обволакивающе язвительную, что под кожей защекотало бы от стыда. Малфой даже представить не мог, чтобы Забини провёл вечер в окружении тех, кто вчитывается в роман про злосчастные судьбы магловских героинь.
Драко бросил взгляд вправо и невольно стиснул зубы. Там чья-то рука — безукоризненно собранная кисть — отчаянно скользила пером по уже исчерканному листу, намереваясь зафиксировать все смыслы сразу, пока вторая держала раскрытую книгу. Оранжево-красный галстук ложился на край страницы резким мазком, и тонкие пальцы тут же отодвигали полоску ткани, чтобы та не заслоняла текст. Эта точная, автоматическая забота о порядке бесила до дрожи. Он знал, кому принадлежит эта склоненная фигура: мнешь бумагу, а из-под шороха неизбежно проступит Грейнджер. Конечно, это её идея, законспирированная под совместное вдохновение с этой доброй, но безнадёжной маразматичкой Бербидж.
Словно услышав его отравленный внутренний комментарий, фигура выпрямилась, расправила плечи, и свет скользнул по медному отливу волос. Драко тут же отвел взгляд к окну. Если бы не Снейп, он бы сейчас спокойно чертил руны в подземельях.
Снова писк пера, снова шорох галстука, снова вспышка оранжевого, красного. Безжалостный акцент в общей гамме. Каждый раз, когда галстук скользил по странице, в нём кипела тихая ярость. Он ненавидел эти аккуратные пометки, аккуратную спину, собранные волосы. Всё её аккуратное его вообще раздражало до тошноты.
Он заставил себя сосчитать до десяти, потом до двадцати. Преподаватель задаёт вопрос, студенты отвечают. Когда-то он умел черпать удовольствие из демонстративного превосходства, но здесь даже на это не хватало кислорода. Это всего лишь час. Он его переживет.
Профессор Бербидж оставила мел на деревянной полочке и произнесла:
— Кто из вас уже успел прочитать роман целиком?
Тишина сгущалась, пока наконец не поднялась единственная рука, принадлежавшая тому самому склонившемуся силуэту, чьи пальцы неустанно скользили по полям исписанного листка, и чей оранжево-красный галстук раздражающе кричал на фоне землистых тонов теплицы. Малфой сощурился.
Бербидж кивнула единственной поднятой руке и едва заметно улыбнулась:
— Замечательно. Что ж, сегодня мы сможем пройтись по основным темам и настроениям романа, а к следующей встрече я настоятельно прошу вас найти время и ознакомиться с книгой целиком.
Она взяла со стола раскрытую тетрадь, где ровным рядом были написаны главные вопросы, и повернулась спиной к классу, чтобы мелом начертить первую смысловую ось. Каждое слово Бербидж назойливо доходило до его слуха. Она говорила о хрупкой границе желания и долга, о том, что бегство от себя невозможно спрятать под флер альпийских лугов, о том, что читать означает расколдовывать, а расколдовывать — опаснее, чем колдовать.
Он уже в десятый раз поправил кожаный ремешок часов, тщательно подогнанный к запястью. Стрелки даже сдвинулись: ровно десять минут позади. Одну шестую он уже пережил. Слава Мерлину.
Сквозь тусклое, давно не драенное стекло теплицы, он задержал взгляд на дальнем поле для квиддича. Над башнями гонялись две метлы, почерневшие на фоне серого неба, и в этот момент у Драко на лице мелькнула мимолетная усмешка: вот что значит настоящее занятие, а не эта декоративная возня с меловой пылью.
Мадам Бербидж тем временем продолжала разбирать судьбу Эммы Бовари. "Поистине новаторское произведение, шедевр мировой литературы…". Драко, однако, ощущал совсем иное: в груди поднималось ленивое раздражение. Последнее, что ему сегодня было нужно — это думать о глупой истеричке девятнадцатого века, которая разнесла к чёрту собственную жизнь, как он сформулировал это про себя, откинув в сторону насмешливое определение "трагической героини".
"Флобер раскрыл тайну человеческого желания…". Драко усмехнулся. Ему, Малфою, столь же мало было дела до магловских литературных высеров, сколь мало было дела до муравьиных тропинок в саду Хагрида. Пусть она называет роман новаторским, шедевром, зеркалом общества. Его миру, где каждая минута могла обернуться смертоносным приказом, романтика тонких страниц никак не поможет.
Гермиона впитывала каждое слово профессора с голодной сосредоточенностью читателя, которому бесконечно не хватало именно такого эскапизма: возможности спрятаться от тревожной реальности в подробный разбор чужих ошибок, увидеть в историческом углублении контуры собственных страхов, переложить бурю подлинных событий на безопасную плоскость чужого сюжета.
Окинув быстрым взглядом полукруг скамей, Гермиона досадливо отметила: едва ли здесь найдётся полноценный оппонент, способный поддержать открытое противостояние. Большинство студентов сидели понуро, кто-то уже прикрыл глаза, кто-то списывал формулировку преподавателя слово в слово, а несколько человек, кажется, делали вид, что внимание — это лишь вежливая декорация. Возможно, если удастся их раззадорить, вовлечь в спор... Мысль об этом на секунду ее согрела.
На мгновение ее ослепил блик справа, и Гермиона машинально поискала источник раздражающей вспышки. Металлическая поверхность наручных часов отразила дрожащее пламя стоявшей рядом свечи. Владелец часов сидел неподвижно. Гермиона опустила глаза к строкам собственных конспектов, но мысль о его присутствии уже заняла в её сознании особое место.
"Он наверняка будет молчать", — подумала она. Но Малфой же не из тех, кто добровольно терпит скуку без четкой выгоды. Гермиона ощутила привычное тепло раздражения: публичная культурная активность сгладит острые углы репутации семьи Малфоев: в такое обоснование вписывается принужденная дисциплина. Но пока он не открывал рот и не портил собрания, его мотивы были Гермионе совершенно безразличны.
Однако едва мысль о равнодушии сформировалась, как воображение, вопреки воле, скользнуло дальше: что бы он увидел во Флобере, если бы, не пожалев усилий, прочитал роман целиком? Отбросил бы его, назвав магловским плачем о собственной беспомощности, или отметил бы в Эмме черты тщеславной природы, сходные с амбициями чистокровных семейств? Усмешка скользнула по её губам — предположение показалось и комичным, и чуть вызывающим.
Она вовремя заметила, как голос профессора уходит в фон, и переключила внимание обратно, заставив себя фиксировать важное: профессор говорила о том, как Флобер вскрывал языком иронии фибры социальных страхов, и Гермиона поспешила внести ключевые тезисы в тетрадь. Она щелкнула кончиком пера, возвращая галстук на место, и отбросила в сторону все посторонние мысли — работу мозга нужно было кормить фактической пищей, а не случайными сюжетами о том, что сами по себе ничего не решают.
Профессор дописала на доске последнее слово, обернулась к залу, где ученики уже растеряли последние остатки внимательности, и, убедившись, что вопросы иссякли, медленно закрыла журнал.
— На сегодня, пожалуй, достаточно. К следующему разу отметьте в тексте шесть фрагментов: три, где Флобер вскрывает страсть — например, признание Эммы о хлопотах сердца, её дрожь во время первого бала; и три, где прорывается покаяние.
Не дожидаясь окончания фразы, Малфой поднялся и вышел, звонко хлопнув дверью. Гермиона случайно про себя отметила, что он все-таки беспардонный хам.
— Я бы хотела с вами еще раз обсудить список литературы, — она в сотый раз взглянула на названия, и некоторые вызывали у нее смятение: излишне мрачные для аудитории, где читающие еще подростки. — Мне кажется, что следующие романы будут слишком… жестокими.
Профессор на мгновение взглянула на неё, а затем уверила:
— Мисс Грейнджер, сейчас именно то время, когда жестокость в тексте становится совершенно неопасной. Всё, что пугает, полезно рассмотреть прежде, чем оно коснётся нас вживую.
Ветер перемен жил в коридорах замка с первого дня учебного года: тянул сыростью и страхом, прятался под арками, шептал, что наступает нечто, о чем опасно говорить вслух. Гермиона, вздохнув, постаралась отпустить тревогу и вышла из теплицы.
Моросил дождь. В сгустившихся сумерках она различила одиночную фигуру. Полы мантии развевались с упрямым достоинством, белые волосы светились холодным отсветом. Он шёл к замку неторопливо, как будто дождь не мог промочить столь безупречную рубашку и подмочить гордость. Гермиона, натянув капюшон, неожиданно поймала себя на мысли, как живописно ложится этот силуэт на мрачный пейзаж. "Исключительный герой в исключительных обстоятельствах". Усмехнувшись тому, как мысль связала чужое высокомерие с романтическим штампом, она прибавила шаг и растворилась в сером воздухе, оставив за спиной тяжёлое молчание теплицы.
***
В спальне Драко склонился над столом, где возвышалась стопка писем из дома. Уже несколько недель ни одно послание из Мэнора не приносило осторожной родительской заботы. Каждая сургучная печать напоминала, что под ней скрывается приказ, предупреждение или отголосок тревоги, перетянутой вежливой формулировкой. Но сегодня — к чёрту письма. После часа, проведённого в духоте тепличного зала, где магловская литература подавалась как разновидность сакрального опыта, Драко был не в состоянии сосредоточиться. "Пиздец", — подумал он снова, даже не потрудившись одёрнуть внутренний голос. И это будет повторяться почти каждое воскресенье? Невыносимо. Он чувствовал, как в нём закипает раздражение. Резким движением он расстегнул верхние пуговицы рубашки. К чёрту, всё к чёрту. Он нащупал на подлокотнике томик Флобера, лениво швырнул его на колени, откинулся и без особого интереса раскрыл книгу на середине. К сожалению, он уже прочитал почти половину в прошлый вторник, на астрономической башне, тогда от скуки он даже выкурил целую пачку сигарет. Он надеялся на раздражающее, но захватывающее чтиво. На странный, мрачный опыт, способный хотя бы на мгновение отвлечь от текущей реальности. Но нет. Нудятина. Даже те волшебники, которые, по его мнению, не заслуживали пера, редко скатывались в такое вязкое переливание бессмысленного в банальное. Эмма Бовари поражала его своей исключительной глупостью. Чего она хотела, куда она шла, почему всё это казалось ей драмой — он не понимал. Если Грейнджер вздумает защищать эту тётку — что почти наверняка произойдёт — то на следующей встрече ему придется выдавить из себя реплику, только бы не дать оранжево-красному галстуку ни крупицы удовлетворения, что ее мнение единственно верное. Он позволил себе погрузиться в чтение еще на полчаса, не ради удовольствия, конечно, а ради будущего хладнокровного удара по цитадели чужой уверенности.***
— Она бесхарактерная пустышка, которая только ноет. — Она просто несчастна… — Нет, она глупа. — Она была загнана… — Она изменяла мужу направо и налево, Грейнджер, а это уже распущенность. — И ты, разумеется, хочешь вычеркнуть весь контекст: провинциальную тюрьму, брак без любви, отсутствие выбора. Если уж и обвинять её, то в том, что она родилась в мире, где страсть женщины — это преступление. — Давай, Грейнджер, раскрути теорию заговора о проклятом патриархате. — Ну конечно, проще развесить ярлыки, чем попытаться вникнуть в обстоятельства, очень удобная позиция. — Обстоятельства не заставляют лгать мужу, брать деньги взаймы и бегать за первым попавшимся красавчиком. Еще расскажи, что депрессия оправдывает каждую идиотскую выходку. — Депрессия — это вообще болезнь. Знаешь, я расскажу, потому что, видимо, ты ни разу в жизни не чувствовал настоящую пусто... — Флобер сам не понял, что написал. Просто собрал кучу нытья в обертку и выдал за роман. Профессор Бербидж, увлечённая первоначально идеей дать ученикам свободное пространство для спора, сделала робкий шаг вперёд, но, встретив два сверкающих взгляда, осторожно отступила, понимая, что эта словесная дуэль разыгрывается по правилам, которые ей не подвластны. Она трижды попыталась вклиниться в размолвку мягким приглашением к "расширению контекста", однако обе стороны, не сговариваясь, её проигнорировали. Галстук Гермионы съехал влево. С противоположного конца скамьи Малфой выглядел человеком, лишенным привычной брони безупречности. На виске лёгкая прядь волос выбилась с идеальной причёски и упрямо не желала возвращаться на место. Он сидел чуть откинувшись, и взгляд его упорно возвращался к тонким запястьям Грейнджер, скользящим по воздуху. Остальные участники заседания молчали, ожидая следующего выпада. — Если всё сводится к унылому существованию в провинции, почему тогда Флобер не утопил её после первой же страницы? Потому что ему нужно показать медленное гниение души под прессом приличий. — Всего лишь бесконечная жалоба, написанная человеком, который издевается над собственным персонажем так же холодно, как препарируют лягушку на столе. Это просто банальная сентиментальность. Он замолчал, ощущая, что дальше любая его фраза станет бесполезной тратой слов, и снова уперся взглядом в тонкие запястья, размахивающие пером. Удивился, насколько хрупко выглядит этот гнев, и, одновременно, как безошибочно точно он ударил туда, где спрятана ее гордость. — Ну что ж, Грейнджер, не сомневался, — процедил он, наконец, вынося приговор. — Что твои вкусы в литературе отвратительные. Но чтобы настолько… Это даже впечатляет. Комната погрузилась в тягучую тишину, потому что Гермиона тоже опомнилась. Признание того, что спор временно исчерпал себя, прожгло ее сознание резкой досадой. Она мысленно отчитала себя за свой эмоциональный всплеск, особенно перед противником, который меньше всего этого заслуживал. Перелистнула блокнот: страница, ещё одна, ещё. Скользящий взгляд по строкам не приносил утешения; концентрация растворялась, и волосы у виска липли к коже, предательски напоминая о том, как горячо она бросалась в аргументы. — Преимущество Флобера, и, возможно, самая большая его заслуга, — нарушила наконец тишину профессор, — заключается в том, что каждая глава способна пробудить столь противоположные чувства. Писателю, умеющему вызвать ярость так же легко, как сочувствие, и посвящено наше собрание. Давайте ненадолго оставим глобальные оценки и обратимся к цитатам, которые вы выписывали к этому занятию. Напомню, в прошлое воскресенье мы говорили о страсти и покаянии. Кто готов начать? Студенты облегченно зашевелились. Гермиона слушала, кивала, помечала себе, где можно уточнить, где возразить; но часть ее внимания всё равно стягивалась в сторону. Он сидел неподвижно, будто в кресле лондонского портретиста. Ситуация показалась ему забавно интригующей: вывести из себя Грейнджер удалось быстрее, чем он ожидал. Из всей их троицы она всегда держала броню зализанной логики особенно высоко; травмировать этот панцирь удавалось лишь случайно. Сегодня же броня потрескалась, нагревшись до красноты от собственных аргументов. Он поймал себя на том, что ощущает странное веселье, почти азарт, и пальцами коснулся переносицы в бессознательном жесте. Смешно, конечно, вообразить, что она теперь решится на рукоприкладство, но мысль вспыхнула и потухла, оставив послевкусие риска. "Сумасшедшая дура", — отзвенела внутренняя формулировка. Словно подтверждая её, взгляд его задержался на Грейнджер ровно в тот миг, когда она вновь перехватила блокнот и поднесла его ближе к лампе. Пламя отразилось на кончике пера, нарисовало золотой штрих на скулах, и этот свет заставил его отметить про себя, что ярость ей к лицу. Профессор Бербидж методично собирала в общую корзину разрозненные цитаты, кивала, иногда мягко поправляла ударения, благодарила за конкретику. Общий пульс класса выравнивался. Драко слушал выборочно. Впрочем, чем дальше повторялись слова "раскаяние" и "социальный гнет", тем сильнее он ощущал раздражение. В Гермионе все еще бушевал остаточный стыд за то, как легко она повелась на провокации, словно у нее вдруг исчез весь накопленный за годы самоконтроль. Она машинально бросила взгляд влево и тут же пожалела, потому что от него исходила такая чудовищная и невыносимая аура, что у нее закололо в боку. "Как он вообще живет с этим", удивлённо подумала Гермиона, поморщившись. — Пожалуй, на сегодня достаточно, — произнесла профессор Бербидж с лёгкой усталой улыбкой, отрывая взгляд от заляпанной мелом доски. — Спасибо всем, кто решился сегодня говорить. На следующей неделе встречи не будет, поскольку впереди подготовка к промежуточным экзаменам, и я бы не хотела, чтобы наш клуб стал для вас поводом для дополнительных переживаний. Но, — тут она мягко постучала по книге, лежащей перед ней, — к ноябрю, надеюсь, все смогут прочитать роман Генрика Сенкевича "Камо грядеши". Роман объёмный, времени потребуется больше обычного, так что используйте эту паузу с пользой.***
Действительно, подготовка к промежуточным экзаменам накрыла Хогвартс плотным облаком из чернил, бумаги. Гермиона, по привычке, вошла в ритм быстрее всех. Гарри и Рон почти не появлялись: вечные полеты, тренировки, совещания с младшими игроками, разборы тактик. Уловить их в коридоре казалось удачей, а разговор чаще всего ограничивался "увидимся позже" и жестом, обозначающим "я в дикой спешке". Команда готовилась к декабрьскому матчу, и тренировки становились изматывающими даже для тех, кто наблюдал за этим со стороны. Гермиона подсчитала, что видит друзей едва ли больше минуты в сутки. Это одиночество не обрушилось на неё лавиной, скорее медленно просачивалось в швы повседневности. Чтобы не позволить себе увязнуть в меланхолии, Гермиона держала разум в непрерывном движении. Роман, который профессор Бербидж задала на ноябрь, оказался совсем не тем, что она ожидала. По вечерам она уходила в библиотеку. Её конспект рос рваными цитатами о жертвенности, свободе ранних христиан и рабской зависимости от ожиданий общества. Иногда, склонившись над страницами, она слышала гулкий удар часов на башне и понимала, что прошло уже три, четыре, а то и пять часов. Утром предстояло повторить трёхсот сороковую страницу "Основ трансфигурации". Одним поздним вечером она наконец закрыла книгу на последней странице и опустила пальцы на холодный переплет, задумавшись. Однажды утром в Большом зале Гермиона совсем растерялась. Пока Джинни щебетала о предстоящей игре с Когтевраном, Гарри рассказывал какую-то нелепицу про оборотней, замеченных в деревне Аппер-Фледжли, а Рон, поперхнувшись, требовал доказательств, она кивала, но все её внимание стягивалось к чужому столу напротив. И каждый раз, когда взгляд встречался с другим, ледяным и наглым, она сразу же опускала глаза в тарелку и чувствовала, как к щекам поднимается жар. Он сидел вполоборота к Забини, лениво облокотившись на стол. В его движениях сквозило самодовольство, и даже яблоко, которое он надкусывал, выглядело реквизитом тщательно отрепетированной сцены. — Ты только представь, если Фред с Джорджем и правда принесут новые Небесные Фейерверки на матч, — смех Джинни был легким и непринужденным. Гермиона же тайком вновь подняла глаза. Он чуть отклонился назад. Забини рядом что-то произнес — определённо шутку, судя по тому, как блеснули его зубы, и Малфой ответил коротким смешком. Сместил яблоко, вновь прикусил, снова слизнул тонкую полоску сока, словно демонстративно растягивая действие. Гермиона резко откинулась назад. Она вдруг почувствовала, как что-то в ней поникло. Как увядающий цветок в теплице без света. Всё-таки она перечитала классиков. Мозг ее был набит цитатами, образами, трагическими героями и пронзительными взглядами. Конечно, теперь даже любое глупое движение противника превращалось в метафору. Она взяла себя в руки и всё, что касается Малфоя, она намеренно задвинула в дальний угол сознания — туда, где хранятся шумные мысли, которые иногда вторгаются в сознание во сне, но днём обязаны молчать. Он улавливал ее рискованные взгляды без особого труда. В последние месяцы чуткость стала привычкой, потому что слишком многое теперь зависело от способности заметить даже тень, упавшую не туда. Летом он научился держать себя в состоянии постоянной настороженности, раз теперь он живет в мире, где нет места рассеянности. Её порозовевшие щёки, поспешные опускания глаз — всё это казалось не столько забавным, сколько нелепым. Внутри мелькнула короткая, сухая мысль: "Как же она несуразна". По правде, ничего интересного в нём она найти не могла, да и не имела права искать. Эта девчонка начиталась сентиментальной литературы, поучаствовала в одном-единственном словесном обмене, который он давно уже отнес к категории "неважно", и теперь пялится, словно пытается вычитать подтекст там, где даже заглавных букв нет. Её глупое смятение ничуть не льстило, скорее раздражало: кому нужен зритель, когда зритель не разбирается в пьесе. Он позволил себе взгляд в её сторону и ровно в этот момент прозевал очередную остроумную шутку Нотта. Драко моргнул, словно возвращаясь из дальних коридоров собственных мыслей, и понял, что все пропустил. Тогда он решил, что пора перестать тратить энергию на размышления о чьих-то беспомощных наблюдениях. Уже вечером Драко честно себе признался, на контрасте с Флобером этот роман оказался не таким уж невыносимым. Всё, что касалось магловских верований, никогда его не интересовало, потому что в его мире им попросту не было места. А сейчас он перелистывал страницы, не замечая, как чтение перестает быть обязанностью ради клубной встречи. Нерон раздражал его своей узнаваемостью. Властный, громкий, театральный, вымогающий обожание в каждой фразе, упивающийся своей исключительностью. Он был фигурой из другого времени, но ощущался слишком современным. Вопрос выбора в книге, этой самой праведности, веры, всей этой настойчиво повторяющейся темы "куда ты идёшь" его раздражал. Будто кто-то чужой внезапно подсунул ему зеркало, не спросив, хочет ли он в него смотреть. А он не хотел. Он слишком давно научился идти по прямой, не поворачивая головы. Он машинально задумался о решимости Лигии, но в его мыслительный процесс влезла Грейнджер, и где-то на затылке завибрировало слово "параллель", как бы он от него не отмахивался. Он сидел в тишине, ощущая, как обида на самого себя растворяется в каком‑то странном уважении к тексту, который он изначально хотел высмеять. Левое предплечье саднило, не давая забыть о том, что подарило ему прошедшее лето, и что свой выбор он, кажется, тоже уже сделал.***
Ожидаемой горячей дискуссии в это воскресенье не случилось. Литературный клуб перебрался из замерзшей теплицы в боковой отсек библиотеки. В зале царила тягучая сосредоточенность, которую легко спутать с вежливой усталостью. Несколько участников клуба — особенно те, кто не скрывал ожидания второй серии октябрьского столкновения — время от времени бросали взгляды то на Малфоя, то на Грейнджер, будто пытаясь глазами подстегнуть их к повторению спектакля. Но ничего не происходило. Малфой молчал. Если роман впечатлил, бессмысленно разносить его в клочья. Размышлять вслух оказалось просто неинтересно. Гермиона, напротив, вела разговор увлеченно. В её словах слышался тот романтический подъем, из-за которого Драко невольно морщился. Профессор Бербидж, довольная, что обсуждение течёт ровно, лишь изредка вставляла уточнения о контекстах Древнего Рима. С каждой минутой Гермиона всё отчетливее ощущала отсутствие его голоса. Краем глаза она время от времени ловила неподвижный профиль: высокая скула, ресницы, опущенные к полу, лёгкая складка между бровями. Ей было даже жаль, что он молчит; любопытство грызло ровно настолько, чтобы задаться вопросом: что оставил в нём этот роман? Её собственная игра в гляделки продолжалась. Тёплый свет настольных ламп выделял его черты чуть резче, делая кожу бледнее, а глаза глубже. Когда Гермиона задерживала взгляд слишком долго, он легко приподнимал ресницы, ловил её взгляд и возвращал его обратно в пустоту пола. Тогда она заставляла себя отвести глаза, будто вспоминала о необходимости записать новую цитату. Драко, ощущая эти редкие, но настойчивые прикосновения внимания, не мог решить, как именно на них реагировать. Гордость шептала, что любопытство Грейнджер пора пресечь. Сорвать бы приталенную манеру спокойствия, бросить пару острых слов и посмотреть, как она вспыхнет. Профессор Бербидж поднялась с кресла, позволила себе едва заметную улыбку и спокойно произнесла: — Уважаемые студенты, благодарю вас за столь содержательную дискуссию. — Она обвела взглядом собравшихся. — Действительно, роман поднимает фундаментальные вопросы, которые сегодня остаются такими же животрепещущими, как во времена, когда Сенкевич взялся их описывать. С этими словами она поднялась и движением палочки заставила стопку книг с её стола медленно взлететь. Тёмные тома с золотистым тиснением на корешках зависли в воздухе и один за другим плавно опустились в руки студентов. Она, чуть склонив голову, позволила себе краткую усмешку. — Немного сменим декорации и окунемся в постмодернистский лабиринт Умберто Эко. Найдите пересечения со всем, что мы читали раньше, пусть это будет разминка перед зимней частью курса. Кто-то уже пролистал книгу до середины, пробежавшись глазами по строчкам с латинскими вставками и тяжелой пунктуацией, и даже, кажется, кто-то из младших учеников Пуффендуя с грустью шепнул, что в этой книге опять придется что-то подчеркивать. Когда прозвучало разрешение расходиться, стулья загудели, и студенты по одному скользнули к дверям, стремясь вырваться из душного тепла ламп в прохладный коридор. Гермиона не торопилась. Она аккуратно вложила перо в узкий лакированный футляр, защелкнула крышку и проверила, не забыла ли блокнот. Когда, наконец, она перекинула сумку через плечо и сделала шаг к выходу, чья-то чужая рука сомкнулась на её локте. Гермиона дёрнулась, разворачиваясь, и буквально ужалилась о его взгляд. Он стоял слишком близко, нарушая не просто ее личное пространство, а всё то, что годами служило между ними линией фронта. Он смотрел прямо, склонив голову чуть вбок, и задержал взгляд на её лице на секунду дольше, чем позволяла школьная вражда. Она молниеносно выдернула руку. Драко едва видимо приподнял бровь — грамотно сыгранная скука хищника, которому привычно, что добыча дергается. — Что ты себе позволяешь? — спросила она. Он демонстративно отступил на шаг, словно эта чрезмерная близость была технической ошибкой, а не преднамеренным вторжением. — Это ты мне скажи, — протянул он. — Что ты высматривала во мне весь вечер? Щеки Гермионы вспыхнули алым: стыд от самой мысли, что он заметил ее скользящие взгляды, горячил кожу под скулами. И все в нем: тон вопроса, точность формулировки, насмешливое спокойствие, обнажало её суть, как будто он в самом деле застал её за чем-то постыдным. — Ты переоцениваешь свой магнетизм, — она обмакивает фразу в сарказм ровно настолько, чтобы не сорваться на ругань. — Тебе показалось. Она едва заметно поправила лямку сумки, будто это движение могло вернуть равновесие, и сделала крохотный шаг назад. Он смотрел на нее как человек, которого с детства учат не показывать слабость. Поднял вторую руку, которой держал книжку. Он развернул обложку к Грейнджер. "Имя розы". Она успела пробежать глазами по буквам, прежде чем он заговорил. — О чём будет эта ерунда? — спросил он. Она удивилась. Если и ждала, что он откроет рот, то скорее, чтобы выдать очередное "грязнокровка" — привычное, отрепетированное и безопасно мерзкое. — Прочитай аннотацию, — сказала она, стараясь не выдать растерянность, наблюдая, как его пальцы переворачивают том. Он действительно, отступив чуть в тень, прочел вслух: «Имя розы» — книга с загадкой. В начале ХIV века, вскоре после того, как Данте сочинил «Божественную комедию», в сердце Европы, в бенедиктинском монастыре обнаруживаются убитые. Льется кровь, разверзаются сферы небес. Череда преступлений воспроизводит не английскую считалочку, а провозвестия Апокалипсиса. Сыщик, конечно, англичанин. Он напоминает Шерлока Холмса, а его юный ученик – доктора Ватсона. В жесткой конструкции детектива находится место и ярким фактам истории Средневековья, и перекличкам с историей ХХ века, и рассказам о религиозных конфликтах и бунтах, и трогательной повести о любви, и множеству новых загадок, которые мы, читатели, торопимся разрешить, но хитрый автор неизменно обыгрывает нас... Вплоть до парадоксального и жуткого финала.…» Он читал не торопясь, слегка растягивая слова, пробуя на вкус каждый слог, и при этом наблюдал за ней краем глаза. — Какой монастырский детектив, Грейнджер. — Он усмехнулся, но как-то почти по-человечески. Она снова поправила лямку. Ей действительно нечего было сказать. Что делать — обсуждать сюжет? Он рассмеётся. Ответить резко? Он всё перевернёт. Сказать что-то серьёзное? Нет, ни за что. Молчание, однако, не поощряется, и он, отметив её сдержанность, перехватывает книгу и уголком целится в Гермиону. — Ну же, Грейнджер, — сказал он тише. — Я не верю, что тебе нечего сказать. Она молчала. Слишком многое хотелось сказать — и всё было не тем. Вместо слов она вдруг оглядела его с ног до головы. Взгляд скользнул по вычищенным ботинкам, чёрной мантии, прямой спине, и задержался на лице. Он это почувствовал, потому что тоже машинально осмотрел себя, проверяя, не забрызган ли чем-то его идеальный фасад, потом снова поднял на нее глаза. Она открыла рот, а затем резко оборвала зрительный контакт, развернулась, вышла, и дверь за ней захлопнулась. Драко остался один посреди опустевшей библиотеки, с магловской книгой в руке, как с нелепым доказательством преступления, которого он не совершал. Он стоял молча секунду, две, а потом хрипло рассмеялся, как смеются люди, которых что-то по-настоящему сбило с толку. Он что, её смутил? Он ещё немного постоял, не убирая ухмылки с лица, потом покачал головой, шагнул к двери и, уже ступив в полутемный коридор, ощутил лёгкий ароматный шлейф. Запах задержался в проеме, где еще секунду назад проскользнула её мантия. Драко остановился. Он сжал книгу крепче, будто та могла защитить от всего, что начинало в нём шевелиться, и пошёл дальше.***
Гермиона почти бежала. Каменные коридоры казались растянутыми, длиннее обычного, будто сама школа решила подразнить её за поспешность. В висках пульсировало одно-единственное слово: "господи", от которого, казалось, становилось тесно даже в залах с пятиметровыми сводами. Господи. Кто позволил ей так стушеваться? Щёки горели предательским жаром, и она едва не споткнулась у поворота, когда попыталась прижать к лицу тыльные стороны ладоней. Гермиона мысленно отсчитывала шаги, будто строгая арифметика дистанции могла вытеснить воспоминание о том, как Малфой стоял слишком близко, и о том, как она, совсем не по-гриффиндорски, бросилась к двери. Когда она, наконец, остановилась и, запыхавшись, оглянулась, она поняла, что прошла поворот к башне. Углы стен, двери, которые она прекрасно знала, казались сейчас чужими, будто её выбросило в параллельный Хогвартс — тот, где она ничего не контролировала. — Чудесно, — пробормотала она сквозь зубы, не успев решить, злится ли она больше на себя или на него. Разворачиваясь, она задела край доспеха, и тот звякнул особенно обидно, словно поддержал насмешку школы. Когда впереди показалась круглая арка, уводящая к портрету Полной дамы, Гермиона почувствовала, как тягучее жгучее чувство, преследовавшее ее от библиотеки, наконец начало рассеиваться. Она поправила ремень сумки, который так и норовил сползти с плеча, и попыталась представить себе свое зеркальное отражение: никаких следов панического бегства, только усталость после долгого обсуждения и, возможно, огорчение от бездарно проведенного вечера. Перед портретом Полной дамы она чуть не споткнулась. Та, лениво потягиваясь, взглянула на Гермиону, прищурилась и с неторопливым изяществом перевела взгляд с её лба на порозовевшие щёки. — Милочка, — протянула она с тоном, в котором были намёки, тени воспоминаний и едва сдержанное хихиканье. — Кто же вас так вывел из равновесия? Гермиона не ответила. — Лабардан, — прошептала она едва слышно, и уже через секунду, не дождавшись реплики, влетела в проход, не расслышав, как из портрета донеслось: — Ах, молодость… и Слизерин. Вечное проклятье хорошеньких девушек.***
Сегодня Драко пришлось пропустить занятия — какая утрата для преподавательского состава, особенно для Слизнорта, чье тщеславие, кажется, начинало вянуть без привычной ежедневной капли малфоевской внимательности. Пока остальные ученики сидели в душных классах, разжевывая теорию трансфигурации, Хогвартс-экспресс стремительно возвращал его к замку после нескольких сомнительных поручений в Лондоне. Он вернулся из одного из тех мест, о которых приличные волшебники предпочитают говорить неопределенными выражениями, сжатым голосом и с опущенными глазами. Лютный переулок, этот разложившийся кишечник магического Лондона, по-прежнему вонял не только мочой и блевотой, но страхом и древней магией. Там он провел свое утро, обнюхивая затхлую реальность. Он был один в купе. Опустив книгу на колени — пухлый том, от которого пахло пыльной типографской краской и каплей чего-то подозрительно церковного — он уставился в пейзаж за окном. Зима бушевала вовсю. Он остановился на сцене, где Вильгельм с Адсоном бродили по библиотеке. К роману Драко в своей внутренней классификации прикрепил ярлык «чрезмерно усложненная хрень». Как будто автору платили за каждое длинное предложение. Или за каждую ссылку на аристотелевскую логику. Тяжеловесный стиль, затейливый до головной боли сюжет, подтексты — всё это вызывало у Драко стойкое чувство, что он не читает, а плывет по вязкому болоту, где на каждой странице прячется кочка с философским посылом и кобра из апокрифов. Он загнул уголок страницы, потому что закладок у него нет, а перо застряло в другой книге, и захлопнул том. Вытянув из внутреннего кармана пальто тонкий серебристый портсигар, щелкнул крышкой, и сигарета легла в его пальцы. Он повертел ее, оценивая фактуру бумаги и плотность набивки, затем щелкнул зажигалкой и позволил пламени на секунду отразиться в окне купе. Первый вдох был глубоким. Дым скользнул по горлу, как обещание забвения, и, откинув голову на изголовье, он закрыл глаза. Где-то на краю сознания вспыхнула язвительная запись: "какое же дерьмо мне приходится разгребать", — и выражение это было адресовано сразу всему: дотошным литературным чтениям; напряжению в Мэноре; его милому Лорду, и, к своему недоумению, призрачному Христу, чьё имя, всплывшее из предыдущего романа, он стремительно откинул, будто надоедливого мотылька у лампы. Размышление о религии, вплетенное в сеть предательски изощренных расследований, казалось ему неподобающей роскошью — да и вообще не его уровня. Как бы посмеялась миссис Малфой, заметив сына в столь неожиданном философском облаке. Он вновь поднес сигарету к губам. За окном начали проступать очертания Хогвартса. Докурив, он невербально испепелил бычок, а затем медленно поднялся. Веки ощутимо потяжелели от тепла сигаретного кайфа. Поезд перешел на замедленный ход. У Драко ещё оставался целый вечер, спрессованный в рамки строгих поручений и грозных намёков, чтобы успеть решить хотя бы часть того, что горело в списке дел, который он держал в уме, как проклятье.***
Гермиона беззвучно захлопнула громоздкий том, словно ставила печать на таинственный диспут, который весь вечер мысленно вела с автором, и медленно оглядела читальный зал, проверяя, не притаилось ли рядом что-нибудь столь же изощренное, как тайная дверь в запретное крыло аббатской библиотеки. Складывая пергаменты и книгу в сумку, она ловко застегнула пряжку и, перекинув ремень через плечо, вышла из читального зала. Она уже подошла к развилке, где знакомая лестница вела к башне Гриффиндора, и мысленно повторяла план завтрашних занятий, когда прямо перед ней мелькнула вытянутая фигура, черный силуэт, разрезавший коридор одним стремительным движением. Малфой, судя по плавному развороту плеч и характерной манере держать подбородок чуть выше нормы. Однако её он, похоже, не заметил. Гермиона резко остановилась и нахмурилась. Взгляд метнулся влево, потом вправо. Вправо — туда ей нужно, туда вела дорога к башне. Она почувствовала, как внутри поднимается что-то нервное и ненужное. Смесь подозрительности и усталого любопытства. Она сделала шаг вперед и, оказавшись на развилке, снова бросила взгляд влево, где тень исчезла в новом повороте. Мысленно пробормотав крепкое слово, адресованное собственному желанию знать больше, Гермиона плотнее сжала ремень сумки и скользнула за силуэтом, едва касаясь каменных плит каблуками. Она подумала, что, возможно, разоблачит то, что давно подозревал Гарри. Оказавшись у поворота, в котором, по идее, растворился Малфой, Гермиона остановилась и вгляделась в полутемный тупик. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, пока из-за массивной колонны не вышел Малфой, с легкой небрежностью пряча тонкий серебристый портсигар во внутренний карман черного пиджака. Он поджег сигарету, зажатую между зубов, и глубоко затянулся, а потом сделал шаг от которого она рефлекторно отступила назад. — Грейнджер, — протянул он, — это уже просто неприлично — так пристально наблюдать за моей скромной персоной. — Тебя не было на уроках, — сказала она быстро, глотая начало фразы, боясь, что он ее перебьет ещё до того, как она закончит. — Честно сказать, совершенно не твоё дело, где я провёл свой день, — отрезал он, не повышая голоса. — Всё равно это довольно подозрительно, и… — Какого хуя ты за мной поперлась, Грейнджер? — перебил он и сделал еще один шаг, настолько широкий, что она не успела отступить. Малфой поднял ту же руку, которой держал сигарету, оставляя алую дугу в полумраке, и пальцы сомкнулись у неё на шее. Гермиона в ту же секунду ощутила резкий жар от тлеющего кончика, который оказался опасно близко к её коже, где-то под ухом. Дым щекотал скулу, резал обоняние, и только туго затянутый хвост спас волосы от искры. Инстинкт сильнее страха — она подняла ладонь, вцепилась в его запястье, почувствовала под пальцами прохладу кожи и ровный пульс. Он медленно наклонился ближе, и дым, вырываясь из сигареты, взвился между ними, разделяя их, как заклятие. — Ты абсолютная тупица, потому что твои грязнокровные ноги особенно громко топают. Я слышал тебя за два пролёта, — шепнул он, и каждое слово ощутимо касалось кожи, как мелкие царапины. Она приоткрыла рот, но прежде чем звук успел сорваться, его пальцы чуть крепче сомкнулись у основания ее шеи, и запланированное "ублюдок" захлебнулось, а голос превратился в беспомощное мычание. — Не вздумай соваться в мои дела, — продолжил он, удерживая кончик сигареты так близко, что горячий пепел серой россыпью упал на ее ключицу. — Хотя бы потому, что я не суюсь в твои. Банальное уважение. Если, конечно, это слово тебе знакомо. Ее глаза расширились, и он увидел то, чего добивался: настоящий страх. Приятно. Это значило, что всё ещё работает. Он заметил, что её пальцы до сих пор касаются его запястья. Резким, отточенным движением, он раскрыл ладонь, как хищная птица выпускает когти, и откинул руку в сторону почти с отвращением, и тут же затянулся, задерживая дым в лёгких, выдохнув его через секунду прямо ей в лицо. Бычок упал на камень, прокатился короткой искрой и затих, раздавленный безжалостным носком лакированного ботинка. Гермиона закашлялась, сделала шаг назад, чувствуя, как затылок упирается в стену. Её взгляд метнулся к полу, потом вверх, потом снова к нему. Мимолетная паника в глазах выдала её сильнее слов. Малфой усмехнулся. — Ты ненормальный, — пробормотала она, не узнавая свой голос. — Ты, блять, только сейчас это поняла? — бросил он через плечо. — Не лезь, Грейнджер. Я предупредил достаточно ясно. С этими словами он растворился в тьме прохода, а Гермиона осталась в тупике. Она потрогала шею кончиками пальцев: место пульсировало теплом, как будто там прижгли знак, и вместе с этим теплом в груди поднималось липкое чувство — смесь унижения, злости и непонятной лихорадки. Пальцы дрожали. Она посмотрела на них, затем обернулась и, споткнувшись о неровность пола, зашагала прочь, не разбирая дороги.***
— Как продвигается ваша… работа? — спросил Снейп без лишних предисловий, особенно выделяя последнее слово. Драко облокотился на грубую кладку стены. Пальцы рефлекторно сжимались и разжимались, и каждый крохотный спазм напоминал — там, десять минут назад, бился быстрый гриффиндорский пульс. — Всё идёт по плану. Снейп наконец повернулся, тонкие брови изогнулись тенью. — По какому плану? — спросил он, и взгляд чёрных глаз кольнул сквозь пространство, испытывая на прочность мальчишескую браваду. Драко щёлкнул суставами, угол рта дрогнул хищной усмешкой. — Советую метнуться в Мэнор и уточнить детали у тех, кто эту хуйню придумал, — огрызнулся он. Снейп скривился, сцепил руки за спиной и медленно шагнул ближе. — Вы же помните, что не должны действовать в обход меня? Малфой закатил глаза. — Ваша первостепенная задача — не вызывать лишних подозрений у Поттера, но даже это вызывает у вас некие трудности, учитывая, что недавно вас заметили в Лютном переулке? — едко отметил Снейп. — Ну, странно, что ваши информаторы не донесли, что я был там по сугубо личным делам. — Не стройте из себя дурака, мистер Малфой. В конце концов, поручение Лорда подлежит неукоснительному исполнению, и мне бы не хотелось, чтобы его репутация пострадала от вашего юношеского непрофессионал... — Я разберусь, — перебил его Малфой. — Кстати, надеюсь участие в книжном клубе положительно на вас влияет? — спросил он деловым тоном, словно речь шла о погоде. Драко посмотрел в сторону полки, где пузырился какой-то густой сироп, и усмехнулся. — Просто охуенно, — проговорил он, смакуя каждую букву, будто плевок, — крутой лектор, завел новых друзей. Сознавая бесплодность дальнейшего допроса, Снейп коротко выдохнул. — Миссис Малфой передавала вам свои наилучшие пожелания и просила меня напомнить вам о необходимости отвечать на поступающие из Мэнора письма, — сказал он. — Спасибо, — коротко бросил он, — я свободен? Снейп мелко кивнул, раздражённо мотнув подбородком в сторону двери. Драко, не прощаясь, скользнул к выходу, и только каблук стукнул о порог, как тень профессора вновь приросла к кипящему котлу, будто вся сцена была сорванным, но незначительным кадром в длинном ночном фильме. Коридор встретил его безлюдной прохладой. В голове роились мысли, но они были какими-то беззубыми, разрозненными, как мушиная стая над тёплым, гниющим телом планов и заданий. Всё, что казалось важным: дом, отец, приказ, даже сам Снейп — всё сейчас перебивалось одной простой и грязной мыслью, которая гудела особенно громко, такая прилипчивая и навязчивая. У этой мысли тонкая шея, светлая кожа и страх в глазах.***
— Я понимаю, что роман объёмный, — сказала профессор Бербидж, обводя взглядом усталые, но ещё не окончательно сломленные лица учеников. — Мы, предполагаю, будем знакомиться с ним вплоть до рождественских каникул, а новую книгу начнём только в январе, чтобы не портить вам отдых. В классе кто-то негромко выдохнул с таким явным облегчением, что воздух вокруг скамьи заметно потеплел — будто это не просто исключение из нагрузки, а подарок судьбы, отсроченный приговор. В самом деле, волнение по поводу приближающегося конца семестра усиливалось с каждым днём, и мало кому хотелось забивать голову литературой. Монотонная струя звуков текла рядом с Гермионой, но ее внимание не цеплялось ни за одно конкретное слово. Она пыталась устроиться на скамье так, чтобы быть одновременно и незаметной, и невидимой, и, по возможности, неосязаемой. Тонкая спина склонилась чуть ниже, колени повернулись внутрь, словно тело само подсказывало: сворачивайся, как улитка, тебя всё равно сейчас пронзит чей-нибудь взгляд. И он, конечно, пронзал, с той самой скамьи, что стояла в левом ряду. Он не смотрел на неё — по крайней мере, в эту секунду. Но она чувствовала, что он знает, знает, как она извивается. Но страх давно испарился. Он ей ничего не сделает, и она его больше не боится. Теперь ей было ясно — кристально, тоскливо ясно — что он что-то скрывает. И то, что ей пришлось оказаться рядом с этим "чем-то" — чистое невезение. На каникулах она обязательно расскажет Гарри и Рону. Они выслушают, поймут, а дальше придумают, как его… ну… обезвредить? Глупо. Слово звучит как из руководства по управлению волшебной фауной. Малфой — это не дракон. Он просто человек, сын своего отца, патентованный гадёныш. Ничего особенного. Гермиона машинально коснулась шеи. Он увидел этот жест. Еще он видел, что теперь она смотрит на него с горделивым, даже слегка высокомерным превосходством. Что ж, если это поможет ей перестать донимать его своими наблюдениями — ради Мерлина, пусть думает, что победила. — Мисс Патил и мисс Лавгуд, — произнесла профессор Бербидж, поднимая взгляд от журнала, — проанализируйте, пожалуйста, почему в романе Хорхе боится книги Аристотеля. Луна Лавгуд слегка приподняла голову, а Падма, уже начавшая было зевать, оживилась и выпрямилась. Профессор отметила что-то в своей тетради, задержала взгляд на классе, словно о чём-то раздумывая, и продолжила: — Мисс Грейнджер и мистер Малфой, в таком случае, займутся темой "Инквизиция как риторика страха". Гермиона не сразу поняла, что речь идёт о ней. Она подняла голову только тогда, когда профессор мягко повторила: — Мисс Грейнджер? Мистер Малфой? — повторила профессор, уже чуть строже, заметив, что оба пребывают в каком-то отстранённом трансе. — Вы услышали задание? Гермиона стушевалась, опустила глаза в страницы, где ни одного слова не читалось, и захотела спрятаться под парту. — Да, конечно, профессор, — пробормотала она. Но мадам Бербидж не дала этой неловкости разрастись, как плесень, по всему уроку. Она повторила: — Мисс Грейнджер и мистер Малфой, в рамках парной работы над эссе я предлагаю вам взять тему "Инквизиция как риторика страха". Гермиона резко поднялась со скамьи так, что больно задела локтем край парты. — Что?! — выкрикнула она. Малфой закатил глаза к потолку, мысленно обращаясь к беспристрастной небесной канцелярии. — Блестяще, — пробормотал он. — День официально пошёл по пизде. Мадам Бербидж сделала шаг в сторону от кафедры, и, казалось, впервые всерьёз усомнилась в своём решении. — Мисс Грейнджер, если вам не нравится тема, то вы… — Я не буду работать с Малфоем, — перебила Гермиона резко, с почти дрожащей челюстью. — Просто не буду. Найдите мне другую пару. Или дайте мне индивидуальное задание. Из угла раздалось ленивое: — Вообще-то это я с ней работать не буду. И никакое ваше грёбаное эссе я писать не собираюсь, — сказал Малфой. Профессор Бербидж перевела уставший взгляд с одного на другую. — Гермиона… все пары уже, к сожалению, определены, — тихо проговорила она. — Самостоятельная работа в учебном плане факультатива не предусмотрена. Мне важно, чтобы вы работали сообща, подумали вместе о мотивах, которые… Но Гермиона уже опустилась обратно на скамью. — Ладно, — буркнула она. Капитуляция. Малфой прикрыл глаза ладонью, будто заслонялся от чрезмерного света или, скорее, от необходимости видеть собственную судьбу, вышитую неопрятной золотой нитью гриффиндорского упорства. Профессор еще некоторое время неторопливо рассуждала о природе знания. Затем, закрыв свой блокнот и бросив взгляд на часы, она произнесла с лёгкой улыбкой: — На сегодня это всё. Встретимся снова через неделю. Я буду ждать от вас если не законченного эссе, то хотя бы внятных набросков. Не откладывайте, чтобы не пришлось выжимать из себя смыслы за час до сдачи.***
Гермиона поймала себя на том, что живет в странной, чуть смещенной реальности: два дня подряд она не видела Малфоя, и его исчезновение из ее поля зрения выглядело нарочито демонстративным, как будто он ускользал из всех пространств, где их встреча была бы логична и допустима. Она постоянно о нем слышала от Гарри: хотя его подозрения насчет Малфоя казались ей преувеличением, то теперь в ней зародилось сомнение. Точнее, сомкнулось на ее шее чужими руками. Нет, она не собиралась навязываться. Однако хорошее эссе — а Гермиона не умела жалеть сил на то, что должно выйти серьёзным — требовало согласованных усилий, пусть даже эти усилия придется выковыривать из недоброжелательности партнёра. Свою часть работы она уже начала: за два вечера были накинуты основные тезисы, выписаны страницы с нужными пассажами, сделаны пометки на полях и даже придуманы возможные аргументы в защиту парадоксального взгляда на инквизицию как инструмент не только устрашения, но и моральной дисциплины. Оставалось только "сговориться" — как она это сформулировала в мыслях — с Малфоем. План казался рациональным. Один час в день, вечером, в нейтральной аудитории. Хотя… нет. Раз в два дня — это уже прагматичнее, чтобы не утомлять его тонко устроенную лень. Она мысленно представила себе спокойную работу двух однокурсников, объединенных факультативным проектом. Именно в тот момент, когда внутри нее уже оформлялась мнимая репетиция диалога, она подняла глаза, и ее взгляд скользнул к слизеринскому столу, где пустовало знакомое место. Она почувствовала, как на лице отражается то, что внутри облеклось в слово: бред. Сложносочинённый, упорядоченный, но всё же — бред. Она ощутила прилив раздражения на собственное упрямство: вырастить абрикосовый сад на северном склоне невозможно. Он же просто ненормальный. В самом буквальном смысле. Он никогда ее к себе не подпустит. Он, скорее всего, вообще саботирует задание, а потом заявит профессору Бербидж, что у него аллергия на грязнокровок. Не лезть в его дела — это очень разумно. Только до тех пор, пока эти "дела" не касаются окружающих и всеобщей коллективной безопасности. Гермиона тихо усмехнулась и вынырнула из собственных размышлений, услышав, как Гарри, сидящий рядом, что-то громко рассказывает. Пару раз, конечно, ей попадался знакомый контур белых волос в коридоре, но каждый раз на руке Малфоя висела Пэнси Паркинсон, прицепившись к его плечу так, будто родилась вместе с ним и до сих пор не нашла в себе сил отойти.***
В "Трёх Метлах" стоял затхлый полумрак декабрьского вечера, насыщенный паром мокрых плащей, сладковатым дымом каминов и тяжким перегаром, который, казалось, застревал в тканях мантии навсегда. Драко сидел за поцарапанной стойкой и неторопливо вертел в руке бокал с огневиски: янтарная жидкость колыхалась, отражая пляску огней вокруг, и каждый его отблеск на поверхности напоминал о неумолимом течении минут, которые он бездарно сжигал в этом прокуренном логове. "Здорово быть Малфоем", лениво подумал он, позволяя себе растянуться в еле заметной улыбке, в которой сквозила насмешка над всем миром и над собой одновременно — эта фамилия по-прежнему прощала любую наглость, словно давно заключенный пакт с реальностью раз за разом обнулял последствия его дерзости. Краем глаза он следил за мадам Розмертой, чьи усталые улыбки раздавались гостям вместе с хорошо отрепетированным благоуханием ванили и свежей полыни. "Давай", подумал он, позволив взгляду скользнуть по её линии плеч, "у меня нет ни сил, ни желания сидеть здесь целый вечер". Словно почувствовав молчаливое требование, Розмерта наклонилась к бармену, шепнула пару слов и, выпрямившись, ловко вышла из-за стойки, направившись к лестнице, ведущей на второй этаж. Драко поставил бокал, вытер ладони о полы мантии — жест вежливого отчуждения, одновременно стирающего запах спирта и подчеркивающего безразличие, — и, сохраняя вид непринужденности, двинулся следом. Ступени скрипели под его весом. Он вслушивался в легкий шорох обуви наверху. На площадке второго этажа горела одинокая лампа, и в неровном свете приоткрытой двери уборной вырисовывался силуэт Розмерты. Драко шагнул вперёд, дверь отозвалась коротким скрипом, и прежде чем фраза "Ой, мистер Малфой, я боюсь, что мужская уборная…" успела рассыпаться в воздухе, он мягко ласково прошептал: — Империо. Мгновенный стеклянный блеск в её глазах и блаженная улыбка, расплывшаяся по лицу, вызвали у него отвращение к чудовищной лёгкости, с которой человеческая воля превращалась в манипулируемую марионетку; однако на войне хороши любые инструменты, даже настолько несуразные и омерзительные, как подчинение сознания. Пока его основной план ещё не пах успехом, он будет, как паук, наращивать паутину из вспомогательных путей. Уже покидая паб, Драко оглянулся: за мутным окном "Трех Метел" теплились жёлтые огни, похожие на полусонные кошачьи зрачки, стерегущие свои тайны. Он щелкнул серебристой зажигалкой. Огонек, похожий на хвост саламандры, быстро вспыхнул, и сигарета загорелась, разрезав морозный воздух терпким запахом дыма. Он затянулся, задержал дым в лёгких, вскинул голову вверх — на тёмном небе, где растрепанное облачное полотно зацепилось за кривые трубы, ни одной звезды, ни намека на порядок, царящий где-то за пределами этой кукольно-снежной бессонницы. "Бога точно нет", подумал он. А если и есть, то бездействует так, будто сам давно живет под Империусом. Драко стряхнул пепел на обочину, наблюдая, как искры гаснут в снегу, и двинулся по основной улице в сторону Хогвартса.***
Винтовая лестница словно на миг сменила свой маршрут и вывернулась внутрь, так что Гермиона, торопясь наверх с зажатой под мышкой книгой, внезапно оказалась нос к носу с тем, кого видеть в этот момент не желала бы ни при каких обстоятельствах. Шаг, чуть неверный, нога, соскользнувшая со среза плиты, и её тело, не выдержавшее центр тяжести, повалилось назад. В ту же секунду его рука перехватила её с инстинктивной уверенностью того, кто давно привык вмешиваться, когда ситуация выходит из-под контроля. Пальцы обхватили её предплечье и остановили падение. Тело мгновенно замерло. Она, вернув себе равновесие, медленно подняла взгляд. Малфой уже отпустил её и, даже не взглянув, просто откинул её руку от себя с той небрежной резкостью, с какой стряхивают с мантии пыль, и продолжил спуск, не замедлив шага. Гермиона осталась стоять на ступени, ещё не до конца осознав, что произошло. "Это твой шанс", подумала она, охваченная внезапным импульсом, и прежде чем позволила себе усомниться в уместности собственных намерений... — Малфой… Он остановился. Медленно обернулся, слегка склонив голову. Гермиона на секунду задержала дыхание: стоя на разных ступенях, они вдруг оказались одинакового роста, и этот равный взгляд в глаза почему-то сбил её с мысли. Она смотрела, и что-то в его лице — возможно, серая тень под глазами или тонкая, неприкрытая усталость — не позволило ей сразу заговорить. Он смотрел на неё лениво, как на назойливую деталь обстановки, которой не обязательно уделять внимание. Она молчала слишком долго, и он, чуть сощурив глаза, наконец произнёс, растягивая гласные, намеренно давя на то, что секунды тикают: — Грейнджер… Это слово выдернуло её из оцепенения. — Нам надо… к воскресенью… ну, в общем, что-то решить с эссе, — проговорила она. — Давай обойдемся без иллюзий. Я достаточно ясно дал понять, что мне абсолютно похуй на это эссе, равно как на Бербидж и — не будем скромничать — на тебя в частности. Гермиона ощутила, как внутри поднимается волна злости. Тем не менее, она заставила себя медленно вдохнуть. — Это задание, а не моя личная просьба, — произнесла она, тщательно подбирая темп, чтобы ни одна пауза не звучала ломано. — Мы получили его вместе. Гермиона сжала учебник сильнее, прижав его к груди так, будто он был не просто учебным пособием, а щитом, за которым пряталась вся ее решимость не сорваться. — Я не собираюсь писать эссе за тебя, — произнесла она твердо. Малфой развернулся и бросил через плечо: — Ты тоже можешь его не писать. Это факультатив. Не экзамен по зельям, выживешь. Он спустился, и она, почти не отдавая себе в этом отчёта, двинулась следом. — Это абсолютно в твоём стиле, — бросила она. — Я не собираюсь проводить с тобой дольше минуты, точнее, — он позволил себе язвительно ощутимую паузу, — дольше секунды в одном помещении, так что можешь отъебаться со своим предложением и пойти нахуй. Он шагал вперёд, и она не заметила, как прошла за ним несколько метров. — Прекрасно, — бросила она. — Значит, мы будем видеться одну секунду и обсуждать эссе. Потому что я, чёрт возьми, хочу его написать, и потому что мадам Бербидж требует, чтобы оно было написано в паре, а это значит, что оно будет написано в паре, хочешь ты того или нет. Малфой остановился и развернулся. Он посмотрел на нее так, будто перед ним внезапно расцвела редкая, плохо пахнущая, но крайне колоритная флора. — Если ты будешь отнекиваться, — продолжала Гермиона, — я каждое утро, каждое, даже в шесть утра, нет, в пять, буду отправлять к тебе сову с тетрадью, и она будет стучать в окно, долбить тебе в череп, пока ты не откроешь. Я научу её скрежетать когтями по стеклу. Она не дышала. Говорила, как в аффекте. — Я подговорю всех эльфов замка подкладывать в твои вещи записки с моими тезисами. Заколдую птичек, и они будут кружить над тобой в любое время дня и ночи, выкрикивая названия глав романа. В его глазах появилось искреннее, почти детское изумление от того, что в ней всё это действительно помещается. Её глаза горели. Он смотрел на неё — на неё, не сквозь — и думал: вот она, Грейнджер. Тупая несносная заучка, раскрасневшаяся от праведного гнева, размахивающая учебником, как палкой первобытного вождя, ещё и пахнет чем-то невыносимым, наверное, лавандой, абсурдно мягкой для такого жёсткого тона. Гермиона замолчала, глядя прямо в его лицо, словно ожидая, что за этим последует хоть какая-то попытка рационального возражения. Но на его лице не было и следа рассудка — только насмешка. Он просто развлекался. Сдерживал улыбку, не делая этого особенно тщательно, и именно это — этот почти карнавальный оттенок довольства — привёл её в ярость. То, как он смотрел — как на домашнее животное, неожиданно начавшее декламировать философские трактаты — унижало сильнее, чем любое из его слов. А его презрение, завуалированное лёгкой насмешкой, лишь усилило её решимость. Я исполню всё, что пообещала, — с этой мыслью она обошла его, задевая плечом. Он, кажется, даже не шелохнулся, но в его голосе уже слышался ленивый триумф: — Ты вроде наверх поднималась, Грейнджер. Она остановилась резко, так, что пятка с глухим щелчком ударилась о камень, и обернулась, словно её дёрнули за ниточку. Лицо запылало от злости на саму себя. Только когда расстояние между ними стало безопасным, его голос отразился под сводами коридора, мягкий, почти рассеянный, но ни на миг не утративший ядовитого оттенка превосходства: — Встретимся через час в читальном зале. Эти слова достигли её уже на третьем пролёте, пронзили пространство и обвились вокруг неё, точно тонкая серебряная нить, связывающая их в узел обязательства, такого же крепкого, как непреложный обет. Она остановилась, перевела дух, медленно разжала пальцы, освобождая учебник от смертельной хватки, и ощутила, как в ладони пульсирует боль — напоминание о том, с какой силой она за этот учебник держалась.***
Противоположные концы прямоугольного стола занимали двое, и всю ширину между ними заполняло неловкое молчание. Гермиона сидела прямо, и ее взгляд упрямо избегал лица напротив. Перед ней был раскрыт роман с закладками, аккуратно расставленными в ключевых местах. Пальцы её, всегда столь уверенные, теперь судорожно листали страницы туда-сюда, будто она забыла, зачем вообще эти стикеры оставила. Драко вальяжно развалился на стуле. Его колючий взгляд время от времени скользил по ней. — Так и будем молчать? — вяло поинтересовался он, ломая тишину. Гермиона затрепетала ресницами, подняла глаза, сразу же обожглась о его скучающее выражение и снова спрятала взгляд в строки, пробормотав едва слышно: — Секунду. Я пытаюсь сориентироваться, с чего нам лучше начать… — О, да, конечно, не торопись, — отозвался он. Он сдвинул край мантии, извлёк серебристый портсигар и открыл его с характерным щелчком. Гермиона подняла глаза, и на этот раз задержалась на нем из искреннего ужаса. — Ты не вздумаешь здесь курить, Малфой. Он посмотрел на неё насмешливо. Его губы изогнулись в почти добродушной улыбке. — Вздумаю. Грейн-джер, — отчеканил он, выделяя каждый слог её фамилии небрежным презрением, показывая, насколько глубоко ему безразличны любые правила. Сигарета уже легла между его пальцами, фильтр уже почти коснулся губ, когда наполненное внезапной яростью движение перекроило сцену: Гермиона вскочила на ноги и, перегнувшись чрезмерно вперёд, пальцами вырвала сигарету из его рук, чтобы через секунду сжать ее в ладони. Табак высыпался на стол, разлетелся крошками по тёмной ткани его брюк. Остатки мусора она отбросила в сторону, не глядя. Он ошеломлённо моргнул; в серых глазах гнев и недоумённое восхищение слились в редкую, тугую смесь. Его кисть сделала хищное движение, и стальной капкан сомкнулся вокруг её запястья. Ее пригвоздило к месту нелепой позой: живот всё ещё упирался в край стола. — Понятия не имею, что ты о себе возомнила, — голос его опустился до опасного бархата. — Но это был верх наглости, Грейнджер. "Вот это я выдала", — мелькнуло в голове. Но если на неё и нашёл прилив наглости, то он требовал достойного продолжения. Она взглянула ему в глаза, чуть наклонив голову, и процедила сквозь зубы: — Ты не вздумаешь здесь курить. Он рассмеялся. Её злость, её упёртость его забавляли. И в этот момент Гермиона вдруг подумала, что у него хорошая улыбка: во вспыхнувшем оскале мелькнули безупречно ровные зубы. И тут же, не удержав внутренний монолог, призналась себе: "В нём вообще нет изъянов. Просто красивой внешности мудак". Драко мимолётно сжал её запястье сильнее, затем резко оттолкнул руку прочь. Табак на брюках он отряхнул одним движением ладони. Гермиона стремительно отступила, поправляя юбку и сбившийся рукав, возвращаясь в исходное положение. Он снова грациозно потянулся к портсигару. Серебристый корпус щелкнул, вонзив последний гвоздь в гроб терпения Гермионы. Он извлек новую сигарету, будто предыдущая была всего лишь неудачной репетицией, и нарочно повернул голову в сторону, намекая, что ее трюк больше не сработает. Гермиона издала едва слышный стон обреченности и хлопнула ладонью по лбу, словно пыталась вытряхнуть из черепной коробки остатки веры в логику и общественный порядок. Взгляд, которым она смерила Драко исподлобья, напоминал осколок, вроде хрупкий, но острый и вполне способный поранить. — Правила для тебя вообще пустой звук, Малфой, — сказала она, растягивая каждое слово. Драко защелкнул портсигар, затем вновь раскрыл, как артист, репетирующий трюк перед зеркалом, и процедил в сторону, смакуя терпкий вкус оскорбления: — Ты циркачка, сбежавшая из самой уродливой труппы, и твоя маленькая шутка, Грейнджер, сработала только потому, что меня это забавляет. В следующую секунду маска беззаботности сползла, уступая место морщинке у переносицы и жёсткой линии челюсти. Он наклонился вперёд, приблизившись настолько, что ламповый отсвет прочертил острый рельеф его скул, и прошептал: — Но вот сейчас… мне это уже начинает надоедать. Он сделал короткую затяжку, и струя серого дыма вырвалась из его губ, пронзительно направленная прямо ей в лицо. Гермиона резко взмахнула ладонью, отгоняя дым. — В твоих же интересах, Грейнджер, закончить с этим как можно скорее. Я начинаю терять терпение, и, уверяю, это не делает меня более склонным к сотрудничеству. Гермиона осторожно опустила руку на открытую страницу. Её глаза скользнули по его лицу: лёгкая синеватая тень, залёгшая под веками, казалась неуместной на фоне безупречных манер и лоска мантии; приглушённый свет лампы подчёркивал усталость, будто он не спал много ночей подряд, подпитываясь одной лишь злостью. — Иногда мне кажется, что ты не понимаешь разницы между свободой выбора и откровенным хамством, — произнесла она ровно, выдерживая паузу, чтобы не захлебнуться раздражением. Драко, покрутив сигарету между пальцами, позволил её словам пройти мимо. Он понимал, что дальнейшие препирательства рано или поздно сорвут тонкую плёнку самообладания, а потому выбрал безмолвие, пусть и затратил на это остатки терпения, копившегося весь день. Если она продолжен выёбываться, он просто встанет и уйдет. Однако Гермиона сменила тон неожиданно быстро и ровным голосом перешла к сути. Драко слушал вполуха, но наблюдал за ней пристально, отмечая каждую мелочь. Её взгляд, упрямо прикованный к строкам, ни разу не перескочил на его лицо, словно встреча глазами рискнула бы выбить её из умозрительного седла; губы, пока она рассуждала о природе страха, порой запинались на длинных латинских цитатах. Пальцы левой руки бесконечно теребили выцветший край рубашки, будто ткань могла вернуть ей утраченную уверенность. Вдруг она оборвала мысль на полуслове и коротко спросила: — Ты меня слушаешь? Драко, не меняя ленивой позы, кивнул отстранённо, как статуя, которой велено прикинуться живой. Он видел, как во взгляде Гермионы вспыхнула искра сомнения. — Тогда… — она откашлялась, будто сбивая с языка раздражение, — предлагаю начать, и… ну… в общем, напиши свои мысли, — теперь её голос стал чуть мягче. — А потом мы попробуем их объединить. Он медленно уничтожил дотлевшую сигарету и, чуть заметно усмехнувшись, потянул к себе чистый лист пергамента.***
— Ты что тут понаписал? Тяжёлый и скучный роман? — Гермиона нахмурилась, разглядывая вытянутую вдоль страницы колонку чужих заметок. Пергамент, испещрённый угловатыми линиями почерка Малфоя, излучал ледяную безразличность к литературоведению. Драко отклонился на спинку стула и коротко, беззаботно рассмеялся. — Ну и ты не лучше, — лениво протянул он, подняв лист с её каракулями. — «Трансцендентный страх перед познанием как производная травматического церковного давления на дискурс личности»… — Зато по заданию, — парировала Гермиона, отобрав у него лист, на котором несколько её подчеркнутых фраз действительно выглядели избыточно академично, — в отличие от твоей чепухи. Он положил перо на край стола и откинулся назад, заложив руки за голову. В уголках глаз обозначились морщинки, едва заметные, но отчего-то особенно язвительные в этом свете. — Ты просила моё мнение. Я его написал. Хотя, если вспомнить, я вообще не обязан был этого делать, так что довольствуйся тем, что есть, Грейнджер. Слова его прозвучали насмешливо, но не с той ядовитостью, с какой он обычно обращался к однокурсникам. Скорее, как к чему-то бесконечно утомительному, но забавно щекочущему воображение. Гермиона вздохнула, открывая рот, чтобы высказать ещё один комментарий, но вдруг замерла. Её губы приоткрылись, взгляд сместился от листа и застрял где-то за плечом Малфоя. На лице её медленно расплывалось странное выражение: сначала раздражение, потом резкая, болезненная складка между бровями, а затем и вовсе почти детская растерянность. Всё это сплелось в какую-то печальную мягкость, которую она явно не хотела выдавать. Малфой, уловив перемену в выражении её лица, медленно обернулся, зная заранее, что увидит что-то незначительное. Сцена за его спиной оказалась максимально заурядной: рыжий Уизли щебетал с какой-то девчонкой, кажется, это Лаванда Браун, и показывал куда-то в конец читального зала. Весь этот бытовой спектакль не стоил, казалось бы, ни одного вздоха. Малфой вернул глаза на Гермиону. Он вскинул бровь, на его лице мелькнула тень хищного любопытства, а затем, поджав губы, буквально вылепил издевательскую улыбку. — Неужели тебя действительно так расстраивает, что уродливый вислый нашёл себе столь же утончённо уродливую подружку? — спросил он. Девушка вздрогнула, медленно перевела на него взгляд — в пушистой дымке приглушенного света зрачки казались еще темнее. — Меня… не это волнует, и это совсем не твое дело, Малфой. Она опустила взгляд, глядя на распахнутую страницу, видела лишь черные шеренги букв, но не могла собрать ни одной мысли. — Давай… давай вернёмся к… к работе, — произнесла Гермиона. Драко перевел взгляд на часы, чтобы разорвать тягучее молчание. Её попытка продолжить разговор показалась ему жалкой, но не потому что она действительно была жалкой, а потому, что он не знал, как на неё реагировать, и не был уверен, стоит ли вообще пытаться. Он позволил секундной стрелке совершить ещё один полный круг, после чего спокойно, без намека на уступки, констатировал: — Время на это издевательство уже истекло. Гермиона не возразила. Напротив, она лишь слегка кивнула и рассеянно прошептала: — Да… наверное, ты прав. Она судорожно начала складывать бумаги в сумку, не утруждая себя порядком. Она остановилась, добавляя в сумку ещё один лист, затем подняла глаза и сказала, не изменив тона: — Можем продолжить завтра, — сказала она едва слышно. Строптивый локон упал ей на щеку, и она убрала его резким жестом. — Хотя… можем не продолжать, я… я попробую что-нибудь придумать сама. Драко удивился не словам — они были вполне в её духе, — но той пустоте, с которой они прозвучали. Он не мог поверить, что её сбила с толку одна невинная сцена. — Встретимся завтра в старом кабинете Заклинаний, в то же время, — произнес он. Он сделал паузу. — Там тебя, полагаю, ничто не отвлечет. Гермиона вздрогнула. Она на мгновение — и только на мгновение — позволила себе засмотреться на его лицо, прежде чем резко закинула сумку на плечо и вышла. Драко проводил ее силуэт взглядом. Не отдавая себе отчета, он достал сигарету и поднес к губам. Первое облако дыма, пахнущее чёрным чаем и тронутым смолой кипарисом, поднялось к потолочным балкам. — Что вы себе позволяете, мистер Малфой? — строгий, звенящий в тишине голос мадам Пинс прошел мимо него. Он не ответил. Сигарета медленно тлела. — В моём читальном зале! Под сводами, где хранятся редчайшие экземпляры… Голос становился всё громче, а ему было всё равно. — Я обязательно доложу профессору Снейпу… и надеюсь, что в отношении такого поведения будут приняты самые строгие меры… Он аккуратно придавил тлеющий кончик сигареты о край фарфоровой чернильницы. Взгляд скользнул по столу. Там, где прежде лежала её рукопись, осталась лишь продолговатая тень от лампы и едва заметная пыльца табака, рассыпанная ранее непослушными пальцами. Всё выглядело так, будто фантомное присутствие Грейнджер рассеялось, оставив после себя пустое место, однако в сознании это место теплилось живой точкой притяжения, к которой стягивались мысли.***
Гарри Поттер стукнул волшебной палочкой по сложенному куску пергамента и прошептал: — Торжественно клянусь, что замышляю шалость и только шалость… в отличие от Малфоя. Чары сработали мгновенно. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы обнаружить имя, ради которого он раскрыл карту. Только вот впритык с точкой под названием "Драко Малфой" маячило другое. Гарри почти машинально поднес карту ближе к лицу, словно от сокращения расстояния должно было проясниться его понимание происходящего. Ее имя топталось на месте, словно нерешительно взвешивало следующий шаг, затем метнулось в сторону, обогнуло стол, и вылетело из зала. Он свернул карту и тревожное любопытство заставило его обязательно поймать Гермиону в гостиной и поговорить. Полная дама едва успела распахнуть створку, как знакомый голос с ноткой панического нетерпения зазвенел в полуосвещённом коридоре. Гарри подлетел к подруге и обхватил её за плечи. — Скажи, он тебе что-нибудь сделал? — Кто — он? — Гермиона подняла глаза, в которых отразилась растерянность, быстро сменившаяся пониманием. — Малфой, — коротко, почти со сдерживаемой яростью ответил Гарри, и в этот момент его руки сжались на её плечах чуть сильнее. — Ты всё ещё за ним следишь? Гарри даже не попытался скрыть, насколько он серьезен. — Да, конечно. Это же Малфой. Так что? Он сказал тебе что-то гадкое? Он угрожал тебе? Она тихо вздохнула, не отвечая сразу, затем выскользнула из его хватки и на ходу опустилась на ближайший диван, увязая в его мягких подушках. — Нет, — произнесла она. — У нас совместный проект по книжному клубу. Так что можешь не переживать. Гарри опустился в кресло напротив, положив локти на колени, и склонился вперёд, изучающе глядя ей в лицо. — Он вёл себя подозрительно? — спросил он с нажимом, будто надеялся вытянуть из нее хоть какую-то зацепку. Гермиона, не меняя выражения лица, легко солгала: — Нет, Гарри, это был самый обычный Малфой. Она на мгновение замолчала, потом слабо усмехнулась и, глядя на огонь в камине, добавила, чуть склонив голову: — Хотя, постой… сегодня он провел в моём обществе больше часа и при этом почти не сорвался на оскорбления. Гарри бросил на нее быстрый, настороженный взгляд. — Перестань, Гарри, — сказала она. — Ему всего семнадцать. Что страшного он может сделать? Слова прозвучали буднично, но как только они сорвались с языка, в голове Гермионы поднялся гул внутренних возражений. "Он может сделать всё. И делает всё". Эта мысль прокатилась по её сознанию, оставив за собой короткую тень холодка. Но вместо того чтобы озвучить её, Гермиона лишь покачала головой, будто отгоняла нелепый страх, и добавила вслух: — Нет смысла его подозревать. Гермиона снова откинулась назад и прижала пальцы к вискам. Всё, что она только что сказала, было одновременно правдой и ложью. Малфой не делал ничего, за что его можно было бы схватить за руку. Её взгляд скользнул куда-то выше, к потолочным сводам, и замер там, будто она ожидала, что декоративные деревянные балки смогут поглотить и переработать бесконечный поток "но", скопившийся внутри. Кажется, этим вечером она сама выкопала себе логическую яму и села в неё, расправив складки мантии. Конечно, она знала, что Малфой что-то замышляет.***
Что ж, место, которое выбрал Малфой, действительно оправдало её опасения. Нет, даже превзошло: это был не просто старый, пыльный кабинет, случайно запертый с начала учебного года. Он казался забытым намеренно, как если бы кто-то когда-то специально вычеркнул его из списка помещений, подлежащих уборке. Настоящий замурованный скрипторий — остаток давних времён, возможно, эпохи, когда студентов держали в изоляции до полного осознания их интеллектуальной ничтожности. Неудивительно, что Малфой предпочел именно его. Гермиона ждала его уже пятнадцать минут. За это время она успела обойти кабинет, сдуть пыль с подоконника и успокоить раздражение до почти физиологического состояния. Тем не менее, лёгкое волнение не отступало. Оно было не из тех тревог, что гложут сердце острыми зубами страха, скорее из тех, что обволакивают солнечное сплетение лёгкой дрожью перед чем-то неизбежным. Дверь открылась, и в проём лениво вошёл Малфой. Он поймал ее раздраженный взгляд, но ничего не сказал. Подвинул стул, сел и застыл в позе человека, у которого на сегодняшний день все как минимум скучно. Гермиона скрестила руки, затем снова опустила, а затем оперлась о край стола и вздохнула. — Предлагаю так: я опишу саму инквизицию, общую структуру, причины возникновения, а также их методы, — начала она, не глядя на него. — А ты попробуешь… ну, сосредоточиться на плюcах. Малфой расхохотался. — Плюсы? — переспросил он, поднимая бровь. — Какое глупое слово. Какие плюсы, Грейнджер? Ты хоть осознаёшь, насколько это однобокий подход, особенно для тебя? Гермиона покраснела от досады. Она понимала, что звучит непоследовательно, но другой идеи у неё действительно пока не было. — Я не придумала ничего лучше, — честно призналась она, отводя взгляд и поправляя блокнот на столе. — Мне показалось, это будет хотя бы сбалансировано. Он фыркнул. Гермиона закатила глаза. — Либо ты работаешь, либо… Малфой, не меняя положения, пожал плечами. — Мне кажется, тебе самой стоит написать всё эссе, — лениво протянул он. — А я оставлю свои заметки на полях. Гермиона прищурилась. — Какая хорошая идея. Вот только на парную работу не тянет. — Вполне тянет. — Это будет просто глупая критика моих мыслей, — парировала она. — Я вообще не хотел в этом участвовать. Это вы с Бербидж сошли с ума, когда решили, что нам нужно читать одно и то же и обсуждать это вслух. — Добро пожаловать в мир обучения, — сухо бросила она. — Здесь нужно говорить, думать, а иногда даже соглашаться с чужой точкой зрения. — О, нет, только не это, — притворно испугался он. — Не дай Мерлин, я соглашусь с тобой. Конец света. — Можешь не соглашаться. Он посмотрел на неё, прищурившись. — Значит, ты хочешь, чтобы я оправдывал палачей? Гермиона не знала, что ответить. Всё в нём выводило её из себя. Нет, всё-таки с ним ужасно сложно работать. Гермиона не из тех, кто легко сдаётся или упрощает себе задачу, но Малфой превращал каждый разговор в цирковое выступление с перевёрнутой моралью. Он был — таким… таким… У неё не хватало слов, чтобы точно сформулировать степень его раздражающего влияния. И пока она, хмурясь, пыталась подобрать определение, её взгляд будто бы сам собой зацепился за его лицо и задержался. Гермиона не сразу заметила, что уже не просто смотрит на него, а буквально вглядывается. В его глаза. В эти тёмные, выжидающие глаза, в которых не было ничего доброго, но было что-то почти… внимательно-отчуждённое. — Потеряла дар речи, Грейнджер? Её рука вздрогнула, пальцы едва не опрокинули чернильницу. Гермиона резко отвела взгляд. — Может, — с нажимом начала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, — может, слово "плюсы" здесь было неуместным. Она взяла паузу. — Я имела в виду, — продолжила Гермиона чуть мягче, — что могу взять на себя аналитическую часть. А ты… ну, ты мог бы добавить более рассудительную перспективу. Уверена, у тебя на инквизицию есть свой, особый взгляд... Ее двусмысленный тон соскользнул куда-то в сторону, и он, конечно, заметил. Малфой сморщился. Его рука резко поднялась, прерывая её поток слов. Он не сказал ни слова, но выражение лица не оставляло сомнений: кто она, чёрт побери, такая, чтобы знать, о чём он думает? Гермиона замолкла. Она почувствовала, как внутри всё сжалось от внезапного стыда. Драко, сохраняя внешнюю невозмутимость, медленно достал сигарету. Гермиона закатила глаза. Сколько можно? — подумала она. Сколько можно, в самом деле, столько курить? Малфой неторопливо притянул к себе пергамент. В груди чуть защекотало, откуда‑то из глубины поднялась язвительная догадка: может, у него и правда свой, вполне состоятельный взгляд на инквизицию — не такой, как у этой самоуверенной благодетельницы рассудка. Он усмехнулся, сделал последнюю затяжку, прикрыл левый глаз, чтобы дым не ужалил сетчатку, и затушил сигарету прямо о дубовую поверхность стола. Гермиона резко взмахнула палочкой, укоризненно прошептала "Тергео", мгновенно стирая грязный пепельный шрам, и, будто завершив этот немой обмен колючими реверансами, схватилась за чистый пергамент.***
В пятнадцатиминутной тишине раздавался только равномерный, почти гипнотизирующий скрип пера. Драко время от времени позволял себе поднимать взгляд на Грейнджер. Она ничего не замечала вокруг, а ведь мир вокруг уже трещал и осыпался шлаком: в газетных сводках всплывали фамилии новых жертв, в коридорах атриума шептались шпионы, а в небе над особенно несчастными домами сияла Черная метка. Для нее же, весь этот ужас, похоже происходил за стеклянной перегородкой, и с этой стороны оставалось только одно неразумно важное эссе. "Забавно", подумал он, и чернила на кончике пера дрогнули. Маленькая пташка, дергающаяся в его руках, такая хрупкая и нервная, со сломанным крылом — стоило только чуть сильнее сжать пальцы, как ее трепет стихнет навсегда. Притащить ее прям так к Лорду, с этими напуганными глазами, бросить, чтобы скользкие камни подземелья отпечатались на коленях. Сцена вырисовывалась так отчетливо, что на секунду он увидел конвульсию света факела и шорох цепей по сырым плитам. И все же, следующий вдох принес запах сухой бумаги, а не плесени тюремной камеры, и в мозгу, как капля тягучего меда, растеклось шипящее: "ты бы никогда так не сделал". Он почти сердито вернул взгляд к пергаменту, как будто его подловили на чем-то глупом. Дурацкое ощущение вросло под ребра и распирало изнутри. Гермиона, почувствовав чужое затишье, сделала последнюю запись и отложила перо на край стола. Несколько секунд она рассматривала написанное, потом подняла глаза. — Я всё, — сказала она спокойно. Драко кивнул почти машинально и тоже опустил перо. Они обменялись пергаментами. Гермиона пробежалась по первым строкам текста Малфоя, и ее брови тут же нахмурились. — Это… — она сделала паузу, будто слова искали более подходящую форму, чем просто "бред". — Это какая-то сумасшедшая ересь. Записки фанатика. Он наслаждался тем, как разгорается ее возмущение, и лениво расправил плечи. — Я сделал всё строго по твоему заданию. — Он выделил последнее слово, как ювелир выставляет напоказ камень сомнительной огранки. — Так что не возмущайся, Грейнджер. Её пальцы сжали пергамент, и она, не глядя на него, с нажимом прочитала вслух: — "Справедливое общество должно быть основано на иерархии смыслов. Инквизиция — это акт любви к порядку: она отсекает ненужное, чтобы сохранить смысл. В эпоху, когда каждый умысел полон греха, лишь системная проверка доктринального соответствия удерживает общество от распада. Без различения истины и ереси — хаос. А хаос, как известно — зияющая бездна". Закончив, она вскинула на него взгляд. В нём не было места недоумению — только негодование, приправленное искренним упрёком, будто он лично предал все её представления о рациональности. Драко равнодушно произнес: — Ты, идиотка, сама сказала написать про плюсы. Вот — пожалуйста. — Вообще-то, — резко ответила Гермиона, скрестив руки на груди, как если бы она удерживала ими взрыв, — я ещё сказала, что имела в виду не это. — Тогда надо было выразиться яснее, — отрезал Малфой, не меняя выражения лица. — Сама понимаешь, я прилагаю все усилия, чтобы слушать тебя невнимательно. Она резко скомкала его пергамент, сжала в кулак и метнула его в Малфоя. Он поймал лист, развернул его, а затем молча взял перо и с наслаждением вывел в самом конце текста размашистыми буквами: «ГРЕЙНДЖЕР — ИДИОТКА». Затем скомкал бумагу с методичной основательностью, упаковывая своё мнение в метательный снаряд, и пульнул его обратно. Поймать его Гермиона не успела. Свёрток неловко ударился о её грудь, отскочил, упал на колени, оставив после себя легкое, почти театральное унижение. Она развернула его, прочитала, и ее губы изогнулись в злобной усмешке. — Превосходно, — процедила она. И, не меняя темпа, порвала лист и бросила клочки на стол. Бумажные обрывки, с неровными краями, словно обглоданные аргументами, осели между ними, как печальные следы попытки понять друг друга в рамках общего эссе. Обречённая затея, которую с самого начала стоило перепоручить кому-нибудь менее… несовместимому. — Ну что ж, Грейнджер, — отчеканил он, — у тебя была одна попытка. И ты её проебала. Он медленно поднялся и поправил складки мантии. Развернулся в сторону выхода. Нет. Она не даст ему уйти. Шальная гриффиндорская искра метнулась выше всяких сомнений, не спрашивая разрешения. Она вскочила, обогнула стол и настигла его в один удар сердца. Схватила за локоть — сейчас, сейчас она ему все скажет. Он резко развернулся, словно спусковой механизм сработал еще до ее прикосновения, и его рука скинула её пальцы, мгновенно перехватив руку выше локтя, резко и точно подтягивая ближе к себе. — Я не знаю, что ты о себе возомнила, — его голос прорезал злой воздух. Он впивался в её глаза, будто хотел выкопать оттуда оправдание, растоптать его и уйти с чувством чистоты. — Но ты просто больная, — выдохнул он, — Если считаешь, что можешь позволять себе вот такое. Она рванулась, как настоящая пташка, только с ещё целым крылом, но он лишь сильнее сжал её руку, и из Гермионы, против ее воли, вырвался тихий стон. — Отпусти, — прошептала она, второй рукой тщетно схватившись за его запястье, но он, предугадав и это, снова перехватил её движение. — Я говорил тебе не лезть, — продолжал он. — Я сказал тебе не вмешиваться. — Я... я просто… — Я поучаствовал в твоём маленьком баловстве, — прошипел он. — Знаешь, что это было? Что-то вроде помощи обездоленной, юродивой инвалидке. Но ты настолько конченная, что даже этого не поняла. Не знаешь, где проходит граница. — Я… — выдохнула она, внезапно, срываясь на хрип, но он не дал ей ни шанса. — Ты доиграешься, и я просто тебя задушу. Правда, Грейнджер. Я не шучу. В ее глазах плескалась паника, смешанная с яростью, и Драко смаковал это противоречие. Она сглотнула. Грудная клетка сжалась, во рту пересохло. Но голос всё равно прорвался: — Я тебя не боюсь, Малфой. Ты просто жалкий мальчишка, возомнивший себя... Он ладонями чувствовал тепло её рук и слабую дрожь. — Маменькин сынок, — выплюнула она, — ты просто… Больше Малфой не видел перед собой ничего, кроме тонкой жилки ее пульса, трясущегося на горле. Он наклонился и резко впился зубами в её губы. Вкус меди во рту смешался с привкусом шока. Она попыталась оттолкнуться, но он держал её, как артериальный зажим сдавливает разорванное сердце. Его пальцы скользнули к её шее — живой ошейник. Мир вокруг исчез и превратился в пустую декорацию, где единственный источник жизни — их жестокое объятие. Она слышала собственный пульс в голове. Чувствовала вкус крови, смешанный с его соленым и горьким дыханием. Она приоткрыла губы, и он воспринял это как приглашение. Его язык ворвался внутрь со странной смесью ярости и удовольствия. Всё, что в ней сопротивлялось, сгорело во внутреннем коротком замыкании. Её глаза распахнулись и тут же споткнулись о его взгляд. Она вдруг увидела себя в отражении его зрачков, напряженную и взвинченную, но он уже закрыл глаза и снова поддался вперед, жестче, и воздух между ними превратился в клейкий настой из гнева, вины и чего-то ещё, недозволенного и пугающего. Она неожиданно двинула языком, неуверенно скользнув кончиков по его нижней губе, и он отозвался почти незаметным расслаблением пальцев на её горле. Почувствовав это, она внезапно подняла руку и вцепилась в его волосы. Подтянулась к нему ближе и в следующую секунду в отместку, с почти детской жестокостью, впилась зубами в его нижнюю губу: резкий привкус железа вспыхнул на языке, и теплая кровь, не разбирая родословных, соединилась с её собственной. Наверное, где-то на кладбище, предки Малфоя стонут от позора, но этот мир — он упрямо держится, стены не рассыпаются в пыль, а потолок не трескается. Она слизывает эту горечь, различая, что вкус их крови одинаково соленый, одинаково горячий и одинаково бесстыдный. Она медленно, будто в трансе, пропускает пряди его волос сквозь пальцы, чувствуя, как каждый завиток скользит между суставами, оставляя на коже тепло. Ладонь её скользит ниже, ложится ему на горло, сжимает в попытке зеркально отразить то, что он делал с ней. Он отдёргивается резко, как будто она его обожгла. Она теряет равновесие, подается назад, но он продолжает удерживать её за шею. Её глаза мечутся. Зрачки трясутся, дыхание сбито, волосы спадают на лицо беспорядочно, и весь её облик — как у настоящей ведьмы, которая стоит в очереди на костер за свою безумную ересь. Она яростно сбрасывает его руку. — Ты… ты… что ты… Но слова не собираются в форму. Только Малфой вернул себе привычное хладнокровие. — Реально юродивая, Грейнджер, — произнёс он почти устало, — целуешься отвратительно. Он развернулся и вышел, не думая о том, что остается позади. До чужих сердец ему нет дела. Особенно — до ее. В коридоре он достаёт сигарету. Пальцы дрожат так, что приходится зажигать её второй раз, потому что огонь не ловится, а лёгкие будто сопротивляются затяжке. Он втянул тягучее облако и, прислонившись к прохладной колонне, закрыл глаза, прислушиваясь, как собственное сердце, не желая подчиняться разуму, выбивает тяжёлый марш. Он досчитал до восьми, медленно, затушил сигарету о камень, оставив на серой поверхности крохотную тлеющую язвочку. Нужно было выпрямиться, шагать дальше, спрятать запах дыма ментоловой жвачкой и стереть с губ след её крови.***
Случившееся стало для нее катастрофой не меньшей величины, чем внезапный обвал небес, потому что первый поцелуй, который она представляла иначе, был украден с хищнической поспешностью, в которой не было ни капли нежности, только дерзость и насмешливое превосходство. Малфой забрал то, что ей казалось лежащим под семью замками, и сделал это грубо, как будто взламывал дверь заклинанием, не задумываясь о том, что за ней может оказаться живая и ранимая территория. И вот она сидит и рыдает так, как рыдают героини третьесортных трагедий, обиженно и без сил, на раскуроченных, криво расставленных буквах чужого мелодраматичного текста, хотя она презирает подобные сюжеты и всегда знала, что достоинство не должно растворяться в слезах. "Как же я его ненавижу", подумала она, но сердце, словно упрямая птица, на миг дрогнуло в клетке ребер, напоминая о том, что чувства редко подчиняются логике, и пальцы машинально коснулись ранки на губе, пульсирующей обидой. — Я его ненавижу, — прошептала она в пустоту. Это самоубеждение колебалось на грани морального диссонанса, как хрупкий мост, перекинутый через пропасть сомнений, и каждый шаг по нему грозил сорваться в бездну. Он испортил ее жизнь. Наложил на нее своеобразное проклятие прикосновением губ, и теперь никто, абсолютно никто, не сможет ее расколдовать. Эта мысль обвилась вокруг сознания, как сорная лиана, но где-то глубоко, между логикой разума и стихией сердца, там, где рождаются сенсорные отклики и оформляются в тихие, едва уловимые прозрения, вспыхнуло страшное, неоформленное осознание, что в долю секунды, когда его дыхание коснулось ее щеки, когда мир сузился до чужого запаха и вкуса, она не только не отпрянула, но и поддалась искушению, и главное признание резануло внутри особенно остро: ей не было неприятно. Это слово, простое и убийственное, не желало оформляться в полный отрицательный оборот, и в нем заключалась вся суть их сложного, как зашифрованный артефакт, взаимодействия.***
— И, эм, попрошу в следующий раз не путать черновики с чистовиками, — сказала професосор Бербидж и с укором посмотрела на Малфоя. Гермиона коварно прищурилась, вспоминая, как тщательно она соединяла обратно разлетевшиеся по столу клочья его пергамента, а потом резко съежилась, когда краем глаза уловила движение слева. Теперь ей кажется, что в ее сердце торчит игла, такое длинное жало, и его яд ее не убивает, а медленно меняет состав ее крови, заставляя каждую мысль окрашиваться в оттенки, которых прежде не было, и она ненавидит эту алхимию. Малфой оставался безупречен в своем молчании до самого конца встречи, последней в этом в 1996-м году.***
Кабинет Слизнорта походил на смятый фантик дорогой конфеты — такой же нелепый и ослепительно блестящий, со слишком яркими гирляндами, отражавшимися в стеклянных колбах и полированных шкафах, со скользящими по потолку золотистыми шарами, излучавшими мягкий, но неуместно сладкий свет. Гермиона чувствовала, что её буквально утопили в этом сиянии, как в приторном сиропе, и тошнотворная атмосфера веселья никак не сочеталась с внутренним напряжением, которое она тщетно пыталась заглушить. Рука Маклаггена, державшая её слишком властно, была горячей и липкой от пота. Вокруг царил нестройный шум. Гермиона, стараясь отгородиться, позволила себе скользнуть взглядом по залу. Вот сам Слизнорт — сияющий, самодовольный, в бордовой мантии с золотыми пуговицами, он походил на пузатого дирижёра этого шумного оркестра и, кажется, успевал быть сразу в нескольких местах, одновременно хлопая кого-то по плечу и нахваливая кого-то другого. Чуть дальше она увидела Гарри: он стоял рядом с Луной, и вид у него был напряжённый, но когда их взгляды встретились, он приветливо махнул ей рукой. Гермиона тут же, освобождая ладонь, слегка неловко махнула в ответ, хотя Маклагген неохотно разжал пальцы, словно чувствуя, что его трофей вот-вот выскользнет. Чтобы скрыть неловкость, она поспешно протянула руку к высокой стойке и схватила крошечную канапешку, которую моментально сунула в рот, лишь бы занять себя чем-то осязаемым. Пережёвывая, она оглядела зал и вдруг заметила в углу знакомую фигуру. Малфой стоял особняком, словно этот блестящий балаган был ему отвратителен. В руках он держал бокал с какой-то мерцающей жидкостью, и свет гирлянд ложился на его лицо так, что оно казалось выточенным из льда, хрупким и одновременно недоступным. Их взгляды пересеклись — на короткое, мучительно острое мгновение. Гермиона почувствовала, как грудь сжала жаркая волна, будто кто-то резко подкинул дров в костёр под рёбрами. Она тут же отвела глаза обратно, уткнувшись в бокал пунша на ближайшем столике, словно именно он был целью её поисков. — Прекрасно, правда? — наклонился к ней Маклагген и горячо зашептал прямо в ухо, так что от его дыхания кожа на щеке неприятно завибрировала. — Что именно? — спросила она рассеянно, продолжая изучать золотые шары над головами гостей. — Вечер, компания, ты рядом… — он чуть сжал её руку сильнее. — Угу, — отозвалась Гермиона. — Ты слишком молчаливая, Гермиона, — Маклагген усмехнулся, и она почти видела эту ухмылку краем глаза. — О, нет, я просто тебя внимательно слушаю, — произнесла она слишком ровно, чтобы это прозвучало естественно, и снова оглянулась по залу, выискивая кого угодно, лишь бы уйти от его навязчивого присутствия. — Слушаешь? Тогда хоть скажи, что я лучший спутник для таких вечеров, — настойчиво добавил он, наклоняясь ещё ближе. — Возможно, — вырвалось у неё, и это "возможно" было сказано таким тоном, будто означало совсем обратное. Гермиона снова отвела взгляд. Она почти физически почувствовала, как Малфой наблюдает за ней из своего угла, утверждая своим молчанием власть над её смятением. Гермиона заставила себя глубже вдохнуть, но воздух был пропитан ароматами пряностей, воска и перегретого пунша, и от этого стало ещё душнее. Она чувствовала, как пальцы Маклаггена держат её за локоть с такой настойчивостью, будто он вёл её не на светский вечер, а на поле боя, и мысль о том, что так может выглядеть галантность, вызывала в ней мучительное желание вырваться. Она искала предлог, любую щель для побега, и наконец, с подчеркнутой улыбкой, отрепетированной в сотнях неловких ситуаций, произнесла: — Мне нужно… ну… в общем, отойти в уборную. Не дожидаясь ответа, она выскользнула из его хватки и почти с облегчением проскользнула сквозь толпу, направляясь к ближайшей знакомой фигуре. Гарри и Луна стояли возле стола с угощениями. — Мне ужасно не повезло со спутником, — произнесла Гермиона. — Он не умолкает ни на секунду. Гарри усмехнулся, слегка качнув бокал. — Зато смотри, какие у Слизнорта украшения. Вон те гирлянды похожи на кишки каких-то экзотических рыб. — Должно быть, он выложил за них целое состояние, — заметила Гермиона, всё ещё пытаясь отдышаться. Луна посмотрела на потолок и добавила: — Они слишком яркие. От такого света у всех появится сыпь на лбу. Толпа всё перемещалась, раздавались голоса и смех. Гермиона оглядела зал и вдруг заметила мужчину в строгой тёмной мантии, стоявшего рядом со Слизнортом. — Я его где-то видел, — тихо сказал Гарри. — Это Руфус Скримджер, — пояснила Гермиона. — Говорят, что из-за жёлтых глаз и бледной кожи Скримджер настоящий вампир, — уверенно добавила Луна, отхлебнув из бокала. Гарри и Гермиона одновременно уставились на неё. Луна же, совершенно серьёзно, продолжала смотреть в сторону Скримджера. В этот момент Слизнорт заметил их компанию, просиял и, с воодушевлением размахивая рукой, буквально потянул за собой Скримджера. — Ах, мистер Поттер! — воскликнул он, расплываясь в улыбке. — Позвольте представить вас министру! Скримджер шагнул вперёд с какой-то чрезмерной энергией, радостно протягивая руку Гарри. — Гарри Поттер! Ну наконец-то. Я так рад с вами познакомиться, молодой человек, так рад! — Это Гермиона Грейнджер, — прибавил Слизнорт сухо, с лёгкой тенью формальности. — Одна из самых выдающихся учениц, что мне доводилось учить. Гермиона сразу почувствовала в его голосе неискренность: слова произносились словно по инерции, ради соблюдения приличия, без того блеска, который он вкладывал в каждое упоминание имени Гарри. И прежде чем она успела ответить, Слизнорт уже снова повернулся к Скримджеру: — Но всё же, согласитесь, природный талант Поттера к зельеварению поражает. Такой дар встречается раз в поколение! Скримджер вежливо кивал, но его глаза уже блуждали по толпе. Очевидно, ему наскучила хвалебная тирада. Через минуту оба, почти одновременно, извинились и отошли к следующей группе гостей. Гермиона, чуть расслабившись, снова взяла бокал со стола и уже собиралась что-то сказать Гарри, как вдруг заметила, как над головами толпы пробивается русая макушка Кормака Маклаггена. Он уверенно проталкивался сквозь собравшихся, и по выражению его лица было ясно, что он ищет её. — О боже мой, — выдохнула Гермиона. — Он идёт сюда. Она поспешно сунула Гарри свой бокал и, пригибаясь, ловко пробралась сквозь плотное кольцо гостей и скрылась за тяжёлой бордовой портьерой. Шумно выдохнув, Гермиона ощутила краткое облегчение, словно на мгновение её укрыла прозрачная оболочка безопасности. Тяжёлая портьера поглотила шум зала, оставив лишь приглушённое бормотание голосов и редкие всплески смеха. Она уже собиралась позволить себе несколько глубоких вдохов, чтобы привести мысли в порядок, как вдруг рядом раздался сухой металлический щелчок. Сердце мгновенно ухнуло вниз. Ну как же так? Разве нельзя ей хотя бы на минуту остаться одной? Она медленно повернула голову и увидела, как из полумрака выступает знакомый силуэт. Ехидный взгляд Малфоя скользнул по ней сверху вниз: голые плечи, сбившаяся прядь, рассыпанный вдоль ключиц румянец, и все это отразилось в его глазах без видимого удовольствия, но с той самой холодной заинтересованностью, которая сильнее любого откровенного любопытства. — Кто за тобой гонится, Грейнджер? Гермиона прикусила губу и не ответила. Она приоткрыла портьеру — тонкую щель в цветастом бархате, сквозь которую хлынул шум зала. Её глаза сразу нашли Гарри и… Кормака. Гермиона тяжело вздохнула и вновь позволила портьере сомкнуться. Ну вот, подумала она с досадой, теперь она заложница. Знакомый, почти интимный звук — мягкое тление бумаги, едва слышное потрескивание у кромки, которое выдает не только огонь, но и привычку держать огонь под контролем, и запах сухого дыма, с легкой ноткой мятной горечи, уверенно прорезал густой воздух вечеринки. Она решилась вновь взглянуть на него. Он поймал её взгляд почти сразу и чуть приподнял бровь, ожидая ответа на свой вопрос. Гермиона обречённо выдохнула и ответила: — Кормак. Малфой тихо рассмеялся, но смех его оказался удивительно искренним, как будто он в самом деле развеселился. — Тс-с, — шикнула она, резко наклонившись вперёд. Малфой с притворной покорностью развёл руками, выпустив дымное облачко. Взгляд его, холодный и насмешливый, ещё некоторое время задержался на ней. Но он вдруг отвёл глаза и уставился в бархат портьеры, как будто именно её ворс мог удержать его внимание лучше, чем всё остальное. Гермиона тоже отстранилась и прислонилась спиной к стене. Каменный холод немедленно проник сквозь ткань платья и чуть отрезвил её. И тут на неё обрушилось осознание — с кем именно она застряла в своём скромном убежище. — Как ты вообще здесь оказался? — первой нарушила тишину Гермиона. — Не помню тебя в списках любимчиков Слизнорта. — Реально хочешь об этом поговорить? — лениво отозвался Малфой, даже не повернув головы. "Отлично, — подумала Гермиона. — В тишине даже лучше". Она отвернулась, уткнувшись взглядом в складки портьеры, но вскоре снова, как назло самой себе, внимательно посмотрела на него. Малфой поднёс к губам сигарету, и в темноте на секунду вспыхнул красный кончик. — Ты смотришь на меня так, словно я обязан тебе что-то объяснить, — сказал Малфой без укора, но с тем легким подъемом интонации, который почти всегда у него означал: "я в курсе, что ты делаешь", — и Гермиона, пойманная на этом "в курсе", резко отвела взгляд. — Не обязан, — ответила она спокойно и достаточно отчетливо, чтобы фраза не превратилась в оправдание. — Хорошо, что ты это понимаешь, — чуть заметно усмехнулся Малфой. Она фыркнула. Он удивлённо посмотрел на неё, слегка приподняв бровь. — Я готов стереть тебе память, если это поможет, — сказал он так, будто предлагал ей простое решение. Гермиона снова повернула голову в его сторону. Её взгляд стал строгим, но он улыбнулся, заметив её смущение. — Только попробуй, — прошипела она. — Ты даже не узнаешь, если попробую, Грейнджер, — сказал Малфой. — Перед "Обливиэйтом" обычно не спрашивают разрешения. — Зря ты это сказал, — отозвалась Гермиона. — Значит, я тоже спрашивать не буду, если захочу стереть тебе память. Он двинулся резко, как будто эта фраза была знаком к началу короткой дуэли: рука выскользнула из тени, подхватила выбившийся локон у ее виска и накрутила его на палец, и Гермиона оторопела. — Где твоя палочка, Грейнджер? — спросил он почти шёпотом. — Что ты… — выдохнула она, и этого звука оказалось достаточно, чтобы он перешел от волос к затылку, и ладонь, зарывшаяся в её прическу, потянула ее на полшага ближе к себе, фиксируя голову в неподвижности. — Где палочка? — повторил Малфой. Гермиона схватилась за его руку. — Моя палочка при мне, Грейнджер, — прошептал он, наклоняясь так близко, что её кожа ощутила тепло его дыхания. — А твоя? Она дёрнулась, свободной рукой попытавшись его оттолкнуть, но он быстрым щелчком отбросил сигарету и пригвоздил её вторую руку к стене. Большой палец лёг на её запястье, и он ощутил, как тонкая кожа бьётся частыми толчками. Внезапно для самого себя он провёл по ней пальцем, и это движение больше напоминало поглаживание, чем угрозу, которая витала в воздухе. — Что мне мешает сделать с тобой всё, что угодно, прямо сейчас? — спросил он низко и мягко. — Всё, что угодно? — повторила Гермиона, и голос её прозвучал неожиданно твёрдо. В темноте она плохо видела его лицо. Она едва заметно подалась вперёд, так что их кончики носов коснулись, и тихо спросила, нарочно провоцируя: — "Все, что угодно" — это что? Применишь силу или "Обливиэйт", Малфой? Он резко отшатнулся, и ее запястье мгновенно освободилось. Портьера плавно колыхнулась от движения, бархат на секунду коснулся ее плеча прохладной ребристой стороной, и запах дыма окончательно утонул в сладком, тяжёлом воздухе вечера, где за тканью продолжала жить чужая болтовня. Гермиона прислонила ладони к разгорячённым щекам, ощутила, как под пальцами пульсирует кровь, и, отсчитав про себя медленным, почти убаюкивающим ритмом восемь ударов, отдёрнула тяжёлую портьеру. Ткань прошелестела, выпуская её обратно в море света и звука, и она на вдохе повторила внутреннюю формулу: Кормак не хуже Малфоя — простое заклинание самоубеждения, которое должно было придать вечерней смуте хоть каплю структуры. Он нашёл её почти сразу, словно примагниченный к её присутствию: широкоплечий, самодовольный, но всё же безобидно человеческий. Кормак не хуже Малфоя, твёрдо напомнила себе Гермиона, позволяя ему повести её к столику с пуншем, где эльф старательно подливал напиток в бокал. — Ты где пропадала? — Кормак склонился к её уху. — В уборной, там была очередь и... В общем... — ответила она и тут же прикусила язык. — Славно, что вернулась, — заявил он, уверенно клёкнув пунш. — Я как раз рассказывал Поттеру, как отбил решающий гол на последней тренировке. Держу пари, он впечатлён. Кормак не хуже Малфоя, повторила она, глядя на Гарри, который издалека кивнул, но уклонился от нового разговора, сославшись на собеседника из Министерства. Не хуже Малфоя, мысленно твердила она, когда он, жуя мясной пирожок, наклонился ещё ближе, шепча что-то о том, как ей повезло прийти с ним, как все девочки смотрят на них и завидуют, а герои вечера — люди из Министерства — наверняка уже обратили внимание на их эффектную пару. Густая слюна и мелкие крошки имели неприятное свойство застревать в его словах, и ей приходилось отворачиваться, чтобы спрятать собственное отвращение. — Ты сегодня великолепна, — промурлыкал он, прервав очередную оду самому себе, и, прежде чем она успела ответить, пальцы его скользнули по открытому плечу, оставляя липкий след тепла. Не хуже Малфоя, шептала она, когда Кормак снова запустил руку в её локоть и потянул её к дальнему углу. Маклагген, казалось, решил, что лучшая сцена для его следующего сольного номера — это пространство прямо под золотой лампой, где свет падал на их головы, как театральный прожектор. — Знаешь, я вполне могу попасть в национальный состав, — сообщил он, ухватив с подноса очередную канапе и жуя так увлечённо, что щёки его округлились. — Тренеры говорили, что у меня самый лучший удар левой рукой. — Это… замечательно, — произнесла Гермиона, заставив себя улыбнуться. Не хуже Малфоя, повторила она в сотый раз, чувствуя, как каждая минута с ним растягивается до невозможности. — Мне кажется, ты не слушаешь, — Кормак слегка нахмурился, но тут же превратил недовольство в улыбку, которую счёл обаятельной. Он наклонился, намереваясь прошептать что-то прямо в уголок её рта. Не хуже, не хуже, отчаянно повторяла Гермиона, когда мягкая тень его головы упала на её плечо, а его губы ощутимо приблизились. Во взгляде Кормака мелькнуло предвкушение победы, и он потянулся к ней, наклоняясь для поцелуя, который, по его убеждению, был логичным продолжением их свидания. В этот момент над толпой скользнуло движение, на которое её зрение отреагировало быстрее, чем сознание: чёрная мантия скользнула к двери, за которой уже мерцала более сдержанная, коридорная тьма. Снейп вёл Драко наружу, таинственный дуэт растворялся в открывающейся двери. Малфоя!, вскрикнула мысль внутри, и прежний внутренний приговор вдруг раскололся надвое: появился Малфой — восклицательный знак вместо упрямого отрицания. — Прости, Кормак, мне… там… мне нужно… — Гермиона обронила слова так поспешно, что сама удивилась их искренности, и резким движением высвободила руку. Гермиона вышла из-за массивной двери кабинета Слизнорта, как из плотного гудящего улья, и впервые за весь вечер позволила себе расслабиться. Никогда ещё праздник не казался ей настолько удушающим. Любопытство — не порок, во всяком случае именно так объясняет себе Гермиона тот неостановимый ток, что струится по венам, но для неё это любопытство оборачивается пульсирующей слабостью, и сама строгая заповедь "не соваться в чужие дела" действует обратным образом: чем резче звучит предостережение, тем громче в груди клокочет жадное чувство. Конечно, идти за Малфоем и Снейпом — сомнительная идея, сомнительная… думает Гермиона и делает шаг вперёд. Не соваться, шипит внутренний голос. — … определённые вопросы к вашему поведению, — слова, сорвавшиеся на полушёпоте, отскакивают от каменных стен. Гермиона, замирая, прячется за поворотом. Ладонь тянется к груди, пытаясь придавить бешеный ритм. — Я, вроде, выполняю все ваши ебанутые задания, — шипит Малфой. — Это не подразумевает нарушения школьного правопорядка. Мадам Пинс довольно красочно мне описала ваше… — он делает паузу, — правонарушение. Гермиона не видит выражения лица Малфоя, но вполне ясно может себе его представить. — Одна осечка — и ты себя подставишь, — голос Снейпа, тихий, но неотвратимый, как натягивающаяся струна. — Себя и мать, перед которой я дал клятву тебя защищать. В ответ — щелчок портсигара. — Не смей тут курить, — предупреждение растворилось в чирканье зажигали и потрескивании бумаги. — Ты просто несносный мальчишка, который не понимает, во что ввязался! — Ну, тогда придётся вам клятву разорвать, — голос Драко рвётся наружу, шершавый, пропитанный дымом. — Не думаю, что я нуждаюсь в вашей защите. Задание будет выполнено. Снейп тяжело выдохнул, и шаги его растворились в коридоре. Гермиона тоже выдохнула. Вот это да. Если он узнает, что она всё это слышала, он её… — Выходи. Инстинкт сработал раньше мысли: Гермиона рванулась вперёд по коридору. Малфой догнал её в два счёта. Нагло развернул к себе и прижал к стене. Он был ужасно зол, и эта злость уплотнялась в пальцах, которые сейчас сжимали ее плечи так крепко, что мышцы заныли тупой болью. — Ты ебанутая, да? — процедил он ей почти в лицо. — Почему везде, куда я не посмотрю — везде ты, блять? Гермиона смотрела в сторону. У неё едва заметно распирало дыхание в груди и она чувствовала страх от осознания собственной неосторожности, от смешного и опасного возбуждения, которое следует за каждым нарушением запрета. Она взяла себя в руки и подняла на Малфоя горделивый взгляд: — Мы учимся в одной школе, Малфой, это закономерно — периодически друг друга видеть. Он встряхнул ее за плечи, словно хотел вернуть ей понимание простой вещи: есть границы, и они созданы не для того, чтобы их безнаказанно проверять на прочность. — Ты реально не понимаешь, Грейнджер? — Я понимаю, что ты больной ублюдок, Малфой, отпусти меня! — она рванулась, пытаясь вывернуться из его хватки, но он держал её слишком крепко, и это бессилие только распалило её ярость. — Что за идиотская привычка меня постоянно хватать? От прежней испуганной девчонки, застывшей в оцепенении, не осталось ни следа. Перед ним стояла другая Грейджер — сжатая в кулак, дерзкая, и эта внезапная метаморфоза его неосознанно восхищала. Малфой смотрел на неё, не отрываясь, замечал, как поднимается и опускается её грудь в этом бешеном ритме, как пятна румянца, начавшиеся на скулах, расползаются всё ниже, выдавая то, что она тщетно хотела скрыть. — Один недопоцелуй, Грейнджер, — усмехнулся он, наклоняясь так близко, что его дыхание обожгло её губы, — и ты уже следишь за мной. Он почувствовал, как от этих слов она вся взвилась изнутри, как будто он вытянул наружу изящной пинцетной хваткой тот нерв, который она берегла для себя. — Понравилось, да? — он смотрел ей прямо в глаза с вызывающей лёгкостью. — Не понравилось, идиот, — прошептала она. — Отпусти меня. — Ты несколько раз нарушила правила, — сказал он медленно и коснулся кончиком носа её носа, намеренно продлевая этот контакт, от которого она перестала дышать. Тепло его кожи сбило её с толку, и в этой растерянности не было места разуму. Когда он отнял одну руку от её плеча и провёл костяшкой пальца от ключицы до изгиба груди, кожа откликнулась предательскими мурашками. Она вздрогнула. Попыталась отвести плечо, но Малфой резко перехватил её шею, сжал, вынуждая поднять глаза. — А я несколько раз тебя предупредил, — его пальцы сжали её горло чуть сильнее. Гермиона распахнула глаза. Все в нем — его голос, его манеры — заставляли ее сердце биться чаще от негодования и... она не знала, что это за чувство. Ей не понравилось с ним целоваться. Ей не нравилось в нем вообще ничего — и если он не позволял ей говорить, она выплеснет сказанное взглядом, настолько ясным и презрительным, чтобы он в нем утонул. Она ненавидела его, это была единственная правда, за которую хотелось ухватиться. Он схлопнул ее самоуверенность в капкан, прижавшись к ее губам. Мазнул по шелку платья вдоль талии, сжал и притянул ближе к себе. Он продолжал держать ее шею, потому что ему важно сковать ее в этой позиции, доказать, что она и он — это абсолютно разное, настолько разное, что им никогда не сблизиться ни в одной реальности, но он проводит языком по ее губе, вызывая у Гермионы тихий стон, и у него сносит крышу. Она сжала губы. Она ему не поддастся — не посмеет, но только его руки сейчас не позволяют ей упасть на колени. Она его ненавидит. Так сильно ненавидит, что пытается беспомощно отклониться, но позади нее только стена. Жмурится. Пытается отыскать в себе хоть каплю той ненависти, которую пророчила себе секунду назад, но он так приятно пахнет, что она... Она потянулась к нему, и руки, которые минуту назад были на её стороне в этой схватке, заблудились в его волосах. Ей кажется, что она горит. Лихорадит только так, и она знает, что когда к Малфою вернётся сухая и холодная рассудочность, от Гермионы Грейнджер на каменном полу останется пепел. Драко подхватил её за бёдра нетерпеливым, почти раздражённым движением, заставил обхватить его ногами, и ей не осталось ничего, кроме как подчиниться тяжести и точности этого движения; край платья пополз вверх, затрепетал на бедре и обнажил кожу. Он укусил ее ключицу. Она отметилась зубами у него на шее. Малфой понял: это пиздец, настоящий и тотальный, потому что кровь бешено гудела в висках, член стоял так настойчиво, что мысль "остановиться" превратилась в пустой звук. Время схлопнулось до узкого пульса, в котором существовали лишь ткань её платья, шелковистая кожа под ней и дикое желание разорвать и первое, и второе, доказав — ты не принадлежишь сама себе. Ладонь скользнула под подол, медленно, от колена к выступу тазовой кости; под его пальцами пробежали мурашки, и она, вздрогнув, попыталась свести колени. Не разрывая поцелуя, он коснулся влажной ткани её белья; Гермиона сорвалась на звук, который утонул в его губах, и прогнулась, впечатывая лопатки в холодный камень стены. Малфой резко оторвался и встретился с её глазами. Она невольно потянулась к нему, но он отклонился, словно собирая последние крохи самообладания, и спрятал лоб в ложбинке у её шеи. Там, где бился её пульс, тяжёлый и несдержанный, он нашёл минутную передышку. Гермиона уставилась в каменную поверхность стены напротив. Что она наделала? Как могла позволить этому случиться? Но мысли рассыпались, стоило ему чуть сильнее сжать ладонью её бедро. — Какого хуя ты меня не остановила, Грейнджер? — шёпот лёг ей прямо на кожу. Он был возбужден и... растерян? Аккуратно поставил её на пол. Пальцами вернул на место лямку, поправил задравшееся платье, возвращая миру порядок, который сам только что разбил. Гермиона смотрела на него как на человека, который должен рухнуть вместе со стенами, но стены стояли, и тишина, густая и неподвижная, ударяла в виски. Он протянул руку, убрал выбившийся локон за ухо, наклонился ближе и коротко, целомудренно коснулся её губ. — У тебя сейчас такой взгляд, как будто я тебя оглушил, — усмехнулся Малфой. Она промолчала. — Грейнджер, у всех бывают слабости и искушения, особенно после пунша, — наконец отступил он на полшага. — Заигрались. Так бывает. Больше не повторится. Он посмотрел на неё внимательно, будто проверял усвоенный материал, как учитель, который не сомневается в правильности формулы, но сомневается в ученике. Её вид его завораживал: растрёпанные волосы, сбитый ритм дыхания, кожа, где на глазах проступали следы его пальцев. В нём же злость мешалась с незавершённым желанием, и от этого коктейля он ненавидел одинаково себя и её. — Ты поняла? Реальность наконец-то вернула Гермиону в каменный коридор. — Зачем ты это сделал? Малфой уже щёлкнул зажигалкой. Он глубоко затянулся, поднял голову и выпустил дым к потолку, словно отмечая пунктиром траекторию мысли, которую собирался произнести. Вернулся к ней взглядом — ровным, собранным, словно вся сцена секунду назад была упражнением по самоконтролю. — Не знаю, — сказал он. — Может, это что-то вроде помутнения рассудка. Гермиона улыбнулась и покачала головой. Ей нужно было уйти. Ей нужно было добраться до собственной комнаты и дать телу вернуть себе единственный язык — слёзы и тишину, потому что никакой разговор сейчас не выдержала бы её нервная система. Она развернулась и пошла — шаг, ещё один, третий, и только на пятом она заплакала.***
Кулак Малфоя вошел в каменную стену напротив — осознанно выбранная боль, которой он, с безнадежной дисциплиной зависимого, пытается перекрыть ломку. Это не помутнение рассудка. Это ебанутое безумие. Он надавил на содранную кожу еще раз. Что она из себя представляет? — спрашивает он себя с той высокомерной педантичностью. Ничего исключительного. И всё же он — и от этого внутри что-то сводит — едва не выебал её здесь, у стены. Он ненавидит её; ненавидит за то, что не остановила. Не перерезала эту абсурдную петлю одним решительным "нет", потому что тогда ответственность легла бы на неё, и кающийся ритуал был бы проще, понятнее и приличнее "Ненавижу", — повторяет он мысленно почти машинально и тут же понимает, что эта формула скроена по лекалам самооправдания: ненавидеть её удобнее, чем признать, что он каждый раз выбирает край, потому что край — единственное место, где он чувствует себя живым.
