Немой зов

      — Куроо, мне хочется спать.       — Нельзя, — словно приговор. — Потерпи ещё немного, пожалуйста.       Голос Тецуро звучит так тихо, что Кенма еле слышит его. И нет, всё не потому, что он вновь зависает в новой приставке, игнорируя окружающий его мир. Нет, это не новая компьютерная игра, что заставляет юного парня тратить на неё все свои силы, что даже услышать кого-то вызывает столько трудностей. Нет, это всё… Было бы очень хорошо, будь оно так. Но ведь дело в другом. А это «что-то другое» Куроо просто ненавидит всей своей душой — а ненавидит он довольно-таки мало что.       Голос звучит слабо, словно издалека, но он такой ласковый, такой заботливый — как мягкое облачко, что Кенме не хочется открывать глаза.       — Я кому сказал не засыпать! — брюнет легонько бьёт Козуме по щеке, заставляя того на чуть-чуть распахнуть ресницы. — Тебе нельзя спать. Нель-зя.       Кенма правда не понимает, почему ему нельзя спать. Он что, сделал что-то плохое, что его решили так наказать? Ему чертовски сильно хочется закрыть глаза и немного отдохнуть, но уже минут десять Куроо твердит о том, что этого делать ни в коем случае нельзя… Какова причина? Непонятно.       Вроде они шли после школы как всегда… Вроде говорили о тёмных, надвигающихся на них тучах… Словно дорогу переходили… А потом Козуме только помнит, что оказался на дороге, головой у Куроо на коленках. И что с ним случилось… Он так и не понимает.       — Но, Куроо, я очень устал… — Кенма еле мурчит, словно котёнок, не евший уже пару дней. Его голос слабый, еле доносящийся до уха Тецуро. Хоть он и в обычное время не отличается особой громкость, но в данной ситуации, кажется, он совсем увядает.       — Не смей закрывать глаза! Кенма, прошу! — Куроо хочется слушать. Куроо плохого не посоветует. Козуме знает это. Знает же и всё равно закрывает глаза. — Нет, не засыпай!       Он вновь толкает его. Кенма пытается сопротивляться своему дикому желанию поспать, но всё бестолку. Лишь спустя полминуты у него получается приоткрыть глаза. И весьма вовремя. Прямо перед собой он видит чужие карие глаза, смотрящие прямо в душу. Куроо пригнулся, натянув побольше свою кофту, чтобы защитить друга от капель надоедливого дождя.       Грозовые тучи не были простым предупреждением.       Козуме честно не понимает выражение лица друга. То ли он разочарованный, то ли грустный, то ли испуганный. А может, всё вместе? Глаза его… Красивые, глубокие, похожие на драгоценные огранённые камни… Кенма никогда раньше этого не замечал. Интересно, это погода так действует на него или просто обстановка? Или печальный дикий взгляд напарника сводит с ума? Снова загадки…       Кенма понимает, что его школьные брюки намокают из-за капель дождя. Но светлая кофта по-прежнему остаётся сухой. Тецуро… хорошо защищает.       — Куроо, ты закрываешь солнце.       Солнце? Нет, нет… Конечно, нет. Как он может закрывать солнце? Его же попросту…       — Прости, но солнца сейчас нет… — Куроо берёт небольшую паузу. — Идёт дождь. Ты простынешь.       — А… Точно. Солнца не было всю неделю.       Кенме кажется, словно вокруг него стало намного больше голосов и посторонних звуков. Не то чтобы это плохо, но у него сейчас настолько болит голова, что думать не хочется вообще. Откуда такой шум? Откуда идёт глухой гул? Козуме не хочет это слышать. Ему хочется просто поспать…       А эти люди. Кто они? Почему они рядом с ним? Почему его запястье трогает чужой мужчина? Кенма не знает его… Он даже не полностью может распознать его лицо. Может, он с ним знаком? Но он не видит… И понять тоже не может. Что всё это значит? Почему запястье трогает кто-то чужой?!       Кенма знает, что в их мире каждому человеку от судьбы достаётся вторая половина. Святая. Связанная. Родная. В шестнадцать лет на запястье появляется небольшой рисунок, символизирующий образ родственной души. Правда… Свой рисунок Козуме так и не сумел узнать. День рождения же идёт прямо сейчас. Сегодня должен проявиться образ.       Но, чёрт… Кенма не может посмотреть на запястье. Не может понять, кто его родственная судьба.       И голова шумит сама по себе… Кенме кажется, у него заканчивается воздух. Дышать становится трудно. Пульс зашкаливает. Он чувствует это. И мужчина тот тоже должен это чувствовать. Как это остановить? Как перестать волноваться?       У Кенмы болит нога. Чёрт, почему он не может ею пошевелить? Даже почувствовать её становится трудно. Палец руки подниматься не хочет. А глаза… Боже, ему так хочется спать. Закрыть глаза? Конечно… Ему очень нужно это. Очень-очень-очень.       В горле встаёт ком. Сделать вдох… уже невозможно. Неужели это конец? Кенма пытается вздохнуть, но ничего не получается. Его лёгкие словно сжались, не дают воздуху проникнуть внутрь. И кашлять ему хочется. А не может. Не может ничего.       Значит, его жизнь уже подошла к концу? Ему только исполнилось шестнадцать… Всё же было хорошо. Всё было впереди. И умирать так рано Козуме явно не планировал.       А как же Куроо? Как он может оставить его? Как может покинуть его, ничего не сказав? Это бесчеловечно. Это некрасиво. И хоть Кенма не отличается особой эмоциональностью, но он же человек, в конце концов… Ему тоже страшно. Обидно. И он не хочет умирать.       — Очнись! — Куроо со звуком бьёт Кенму по щеке, заставляя того проснуться.       Это был сон? Он просто уснул?       Нет… Всё те же люди, те же облака, тот же… Тецуро. Он снова тут. Он не ушёл. И Козуме… не ушёл.       Кенма пытается выдавить из себя хотя бы пару слов, но всё, на что он способен, — это лишь родное, до боли знакомое имя:       — Куроо…       Глаза у него становятся мягкими, аккуратными. Взгляд такой расслабленный. Словно всё позади. Всё будет хорошо. Будто всё прошло…       — Я хочу спать, Куроо.       Кенма вновь пытается дышать.       — Прости, котёнок, но поспать сейчас не получится.       Чё-ёрт. Снова провал.       Козуме кажется, что он слышит неподалёку шум сирены скорой помощи. А может, ему мерещится. Но звук такой резкий, такой оглушающий, что Кенма вообще почти ничего уже не слышит. Слова Куроо до него еле добираются. А всё вокруг — медленно плывёт…       — Кенма, ну прошу, не засыпай! — брюнет снова легонько ударяет друга по лицу.       «Как хорошо, что Куроо остаётся Куроо в любых ситуациях…»       Для Кенмы больше не существует мира вокруг. Когда он перестаёт ощущать людей и пространство вокруг себя, в центре остаётся лишь один Тецуро, который так ласково каждый раз зовёт друга по имени, который смотрит лишь в его кошачьи глазки, который говорить смеет с одним ним…       — Отвечай на мои вопросы, хорошо? Разговаривай со мной, прошу, Кенма.       Его голос красив. Козуме он до жути нравится.       Интересно, когда это началось? Ещё в начальной школе? В подростковом возрасте? В старших классах? Или, может, это было всю жизнь? Когда Куроо вырос таким красавцем? Когда он повзрослел… стал таким мужественным? Почему Куроо такой… такой… Даже слов нельзя подобрать, чтобы описать его. Он слишком хороший. Слишком ласковый. Слишком милый. Слишком обаятельный. Слишком…       И, боже, у него уже есть родственная душа. Его рисунок на запястье — чёрный кот с острыми краями шерсти и светленький друг с уставшими глазами. И Кенме никогда не приходило в голову, кто же является соулмейтом Куроо… Хотя, впрочем, это уже не имеет значения. Всё равно это не Кенма.       И всё это Куроо… Ему хочется верить. Если Куроо так говорит, значит, так и есть.       Может, это препредсмертные мысли?       — Хорошо… — Кенма еле мурчит.              — Сколько тебе лет?       — Шестнадцать…       — Как зовут?       — Кенма… Козуме…       — А меня? — всё никак не унимается.       — Не смеши, Куроо Тецуро…       Брюнет удовлетворённо улыбается.              Допрос окончен? Кенма не особо понимает всего этого. И почему ему до сих пор нельзя спать? Это бессмысленно. Он же всё равно уснёт.       — Куроо… — зовёт его Козуме, попытавшись приподнять руку, но эту попытку сложно назвать удачной…       — Что, котёнок?       — Что со мной… произошло?       И вправду. Ему стоило спросить об этом ещё раньше.       Куроо изменился в лице. От блаженной улыбки не осталось и следа. Неужели всё настолько серьёзно? Почему? Что происходит? Или… что произошло?       — Ты… — Тецуро явно пытается подобрать правильные слова. — А если точнее, то тебя сбила машина.       А-а-а… Вот в чём дело. Теперь всё стало ясно. Вот почему болит нога. И всё тело, в целом, тоже.       Кенма потихоньку вспоминает, как они с Куроо стоят у пешеходного перехода. Как он вновь играет в приставку. Как не обращает ни на что внимания. Как облака вдали всё больше сгущаются. Как горит зелёный. Как они идут. Как он отвлекается, смотрит на Куроо — и видит за ним летящую на бешенной скорости машину. Как толкает его. Роняет приставку. Как понимает, что остался стоять на месте Куроо. Как машина врезается в него. Как он отлетает назад. Как Куроо кричит и бежит за ним.       А дальше — как в тумане. Ничего не знает.       Почему он ринулся спасать друга? Вот почему? Он же… толком не видел ничего. А быстрое авто увидел. И не придумал ничего лучше, чем принять удар самостоятельно. И что же из этого вышло? Правильно… Боль, слёзы и утрата.       Ах, слёзы. Кенме уже довольно давно хочется плакать. Интересно, а Куроо разозлится, если он заплачет? Может, поплачет вместе с ним? Было бы неплохо. Просто глаза уже настолько сильно обжигает чувство опустошения, что сдерживаться, чтобы не заплакать, практически не получается. Не то чтобы Козуме — мальчик безэмоциональный, но всё же редко можно увидеть слёзы на его лице. Кажется, даже Куроо удавалось заметить это не так часто.       Одинокая слеза скользит по правой щеке, капая на рукав рубашки.       Больно… Чертовски больно… И Кенма уже не знает, куда ему деться от этой боли.              — Куроо… — он вновь еле мурчит. Но друг мигом откликается на своё имя. — Мне так больно, Куроо…       По щеке ползёт ещё одна обжигающая слеза.       Плакать — это нестрашно. Плакать могут и мальчики. Ведь они — люди. Ранимые, чувствительные… Каждому человеку бывает больно. Просто кому-то физически, а кому-то — душевно. И плакать не стыдно… Тем более в объятиях Куроо.       — Котёнок…       Кенме нравится, что с недавних пор он активно зовёт его таким ласковым прозвищем. И да, он никогда не признается в этом вслух. И никогда не расскажет об этом. Просто потому… что Тецуро может слишком обрадоваться. А Козуме не хочет умирать из-за объятий друга.       Куроо аккуратно убирает с белоснежного лица с парой ран горячие слёзы, уже не зная, где они, а где лишь дождевая вода… Он чувствует, как тому плохо. Он знает, насколько Кенма слаб и физически неразвит. Да, он играет в волейбол, безусловно. Но всё же по физическим данным он явно уступает своим сокомандникам. Поэтому Куроо и волнуется… Сможет ли? Переживёт ли? Доживёт до приезда скорой? Конечно, доживёт… Разве может быть иначе?..       Хотя, как бы Тецуро себя не уговаривал, в голове так и мечется мысль: «А вдруг нет…» Глупый мозг. Снова что-то придумывает.       Нет. Куроо не будет думать плохо. Куроо будет терпеть, сжав руку в кулак и прикусив щеку, будет молчать о своих переживаниях, лишь бы он не узнал о них. И безусловно, ему тоже страшно.       он же чувствует их родственную связь.       Глухой звук сигналки скорой помощи, мигающей в дали, еле достигает уха Кенмы. Любой шум… каждый звук отдаётся неприятной болью в голове. А сердце… Так и мечется, не в силах найти себе место.       Он глубоко дышит. Или ему просто так мерещится. Или он просто старается дышать. А лёгкие вновь сжимаются, не пропуская воздух.       И он снова молчит. Не откликается. Не говорит.       А Куроо всё спрашивает, спрашивает. Пытается достучаться. Кричит. Почти срывается.              А Кенма не слышит. Не понимает. Уже не чувствует. Не боится.       Козуме смотрит в даль. Далеко-далеко. На небо. На уходящие облака. На только что вышедшее солнце. Смотрит и молчит.       Кенма не знает, что уже не дышит. Для него это всё застыло. Осталось прежним. И лицо Куроо… стало последним, что он запомнил. Последнее, что он видел в своей жизни.       Честно, Кенме уже всё равно на мир. Плевать. Пусть хоть все умирают. Ему нет дела до остальных.       Но если умрёт Куроо… Кенма клянётся, что ему станет очень обидно. Очень больно. Очень тяжело. И если бы Кенма смог остаться подольше в этом чёртовом несправедливом мире… он бы захотел сказать:       — Куроо… Я… Тебя…       Но ведь так не бывает, чтобы мёртвые воскресали из другого мира.       А Куроо всё говорит и говорит…       — Подлец! Засранец мелкий! Ну же, очнись! — он уже срывается. — Скажи хоть что-нибудь, ну пожалуйста! Поговори со мной! Не оставляй меня!.. Побудь со мной ещё немного!..       Ах, как хотел бы этого Кенма…       Но правда лишь в том, что Козуме уже никогда его не услышит. Что уже никогда не сможет поговорить с ним. Не сможет ответить ему.       Не сможет узнать, что на его запястье красуются два милых кота.       Кенме это уже всё не нужно. Уже неважно. То, что сейчас его волнует… Лишь Тецуро. Только он один. Он чувствует это сердцем, что больше не бьётся. И для него зов Куроо… теперь навечно стал немым.       — Прости, что оставил тебя…