Свет за пределами

Пыль висела в воздухе, как нерастворённая тень памяти. Эдвард шёл один — уже слишком давно, чтобы помнить, как это: говорить с кем-то, чувствовать тепло рядом. С тех пор как сердце Альфонса перестало биться, что-то внутри Эда надломилось навсегда. Он перестал ощущать мир как живой. Всё стало размытым. Как будто он существовал не здесь, а в пустом эхо между мирами. Он убивал, он шёл, он выживал. Но ничего не оставалось внутри. Только тишина и одно-единственное пульсирующее слово: почему. И он пришёл — туда, где заканчивается знание. К вратам, за которыми ждала Истина. Они открылись беззвучно и из света и безмолвия вышел Он. Высокий. Белоснежный. Нечеловечески прекрасный в своей эфемерности и мудрой отстранённости. На его голове мерцали звёзды. В волосах отражалось небо, которого Эдвард больше не видел. И всё тело — от сквозящих крыльев до лёгкой ткани — казалось не настоящим, а сотканным из чего-то вечного. Но Эдвард не преклонил колени. Он стоял. Сухой, опустошённый, с безумной жаждой в глазах. — Как мне вернуть брата? — произнёс он громко, хрипло, как выстрел. — Я заплачу. Я всё отдам. Только скажи — как. Истина молчал. Только ветер коснулся пера его крыла, и звёзды в волосах дрогнули. — Ты уже всё отдал, — ответил он наконец, голосом, похожим на шелест древних страниц. — Альфонс — за пределами. А ты... ещё здесь. Почему? Эдвард зарычал, почти кинулся к нему. — Ты всё знаешь! Ты — дверь! Ты — ответ! — Я — отражение. Я — ты. — Истина приблизился, и в этот момент казалось, будто вся Вселенная сжимается между двумя: разрушенным алхимиком и сущностью, чьё имя невозможно произнести. — Значит, ты знаешь, как умереть? — прошептал Эдвард. — По-настоящему. Без возрождений, без трансмутаций. Без надежды. Чтобы не чувствовать. Истина смотрела на него долго. Затем медленно подняла ладонь и дотронулась до груди Эда — там, где когда-то билось сердце. Всё замерло. — Ты хочешь конца? Или ты хочешь смысла? — спросил он, тихо, почти с печалью. — Потому что одно исключает другое. Эдвард вздрогнул. Словно прикосновение Истины не было физическим, но оно отозвалось в каждом атоме, в каждой глубинной трещине его сломанного "я". Не больно. Даже не странно. Просто — абсолютно. — Мне уже не нужен смысл, — прошептал он. — Смысл был там… в его голосе. В его ладонях, что держали мою душу, даже когда он был доспехом. В его вере. А теперь — что мне с этим смыслом, если его нет? Он посмотрел вверх — на лицо Истины, такое бесстрастное, как лунный камень в пустыне. — Тогда зачем ты пришёл сюда? — спокойно, но не без интереса спросил он. — Если смерть — вот всё, что ты хочешь… Зачем ты искал меня, вместо того чтобы упасть в пропасть? Эдвард на секунду задумался. Не потому что не знал — а потому что ответ был слишком ужасен, чтобы говорить его вслух. — Я боюсь, — признался он наконец. — Не смерти. Пустоты после. Что если… даже тогда я останусь? Буду помнить. Буду ждать его в вечности, где его нет. Истина кивнул. Не с жалостью — с пониманием. Он знал этот страх. Его касались миллионы душ. И все были одинаково одиноки. — Ты хочешь раствориться. Не быть. Перестать быть памятью. Перестать быть вопросом. — Истина опустила руку, и тишина между ними стала плотнее, как снег, засыпающий кости. — Да, — выдохнул Эдвард. — Просто... исчезнуть. Как он. Если он действительно исчез. Истина сделал шаг ближе. Он возвышался над Эдом как небесное явление, и всё же… сейчас был ближе, чем когда-либо. Ближе, чем отец. Ближе, чем брат. Он был… итогом. — Тогда слушай, — сказал он. Его голос стал глубже, в нём звучали аккорды вселенной, шорох угасающих звёзд. — Ты можешь пройти дальше. За грань. За предел. Я открою врата, откуда нет возвращения. Эдвард поднял глаза. В его зрачках дрожали звёзды. — Но ты должен знать, — продолжила Истина, — что в том свете не будет ни тебя, ни Альфонса. Ни боли. Ни имён. Ни “почему”. Только — конец. Абсолют. Молчание. А потом… — Тогда открой, — хрипло сказал Эдвард. — Потому что если его нет — то и меня быть не должно. Истина посмотрел на него долго, слишком долго. А затем — протянул руку. Пространство за спиной расступилось. Врата, древние и безвременные, раскрылись без звука. Свет из них был не ярким. Он был истинным. Эдвард сделал шаг. И второй. А на третьем остановился. Пальцы дрогнули. Ноги замерли. — Что это? — прошептал он. — Почему я не могу? Истина не ответил. Только стоял рядом. Как тень. Как знание. Как отражение, ожидающее решения. А в груди, глубоко, запульсировало что-то упрямое. Боль. Она была ещё жива. Боль, похожая на голос Альфонса, зовущий его в снежный день домой. На тепло ладони. На мечту, где они ещё дети. Где они ещё — живые. — Он был… он был всем, что у меня было, — выдохнул Эд. — Но, может, я всё ещё держу его здесь. В себе. Даже если этого нельзя вернуть. Истина, впервые за всё время, опустил глаза. Его голос стал шепотом, который можно было услышать только сердцем. — Тогда ты ещё жив, Эдвард Элрик. И врата закрылись. Эдвард упал на колени. Плакал впервые за много лет. Без стыда. Без попытки остановиться. Не от слабости, а потому что в нем снова что-то билось. Пусть и с трещинами.