Очарование

— Само очарование. — Ты всегда так говоришь… Конечно. Ведь ты та, кого можно с легкостью сломать, если того захотеть. Суа хрупкая; кажется, одно неловкое движение, и она рассыпется, подобно дорогому фарфору. С ней нельзя так обращаться — Суа чиста, покорна. Но как же отталкивает что-то в том, как она легко согласна повелевать собой. Ей не должно это нравиться. Однако Суа не сопротивляется, пока ее кожа алеет и расцветает под касаниями. Ее так легко вогнать в краску. —  Для меня ты всегда будешь очарованием. Едва коснувшись губами тыльной стороны ее руки, Мизи хмурится.  Хмурится своим же действиям — как-то неправильно все это. Так незнакомо, пусть Суа и была той родственной душой все это время. Что переменилось?  Мизи не может вспомнить. О, как это удручает. Руки холодные, в контраст пышущей жаром коже Мизи. Сорочка чуть ли не липла к телу, а локоны спутывались, когда она склонилась над Суа и взглянула ей прямо в глаза. Ее бездонные, как увядающая бездна, глаза. Бездна бескрайняя, в которой можно запросто потеряться, зато полная дрифтующих звезд, и Мизи могла клясться, что они формировали в зрачках девушки созвездия. Суа. Само очарование. Бог, мир, вселенная, ее сокровище — только ее, ничье больше. Мизи никому не позволит украсть это у нее это блаженство. Никому не будет дозволено дотронуться до едва раскрывшегося перед ней бутона невинности, так пылко и несметно желающего только ее саму.  — Ты очаровательна, — вздыхает Мизи, сморгнув накатившие от чего-то слезы. Частая реакция, которую она не могла объяснить.  — У тебя заело? — вопросительно перекатилась на другой бок Суа. Ее экспрессия переменилась, а может, была такой с самого начала. Ленивый, пустоватый взгляд и едва вырисовывающиеся очертания румянца внезапно озарились улыбкой — ну, как улыбкой; кончики губ невольно поползли вверх в ожидании чего-то.  Суа видит. Суа следит. Мизи прижимается губами к шее, не целуя, не смея оставлять следов на нежной коже, столь же холодной, как одинокие вечера, которые Мизи коротала во власти хозяйки. Суа бы, может, и хотела чего-то большего, но она не озвучит — не стоит того. Она уже связала себя негласной клятвой, почти что на крови, ценой жизни, что если будет противоречить действиям Мизи, то ее предательство будет только более терпким, горьким и виноватым. Сама Суа виноватой уже не будет — оттого и дух предательства навсегда повиснет в воздухе между сценой и зрительным залом, занавесом падая и умерщвляя надежды бедной, бедной Мизи, которая всего лишь хотела жить и быть любимой.  Суа даст ей эту любовь. Суа примет эту любовь в ответ, проглотив ее, как вязкое, густое лекарство, от которого ком стоит в горле. Но она примет и насытится этим сполна. Жаль, что Мизи не все понимает — но Суа готова мириться с этим до последнего своего вздоха. Мизи, о, Мизи, столь безупречная и невинная в ее глазах. Вот кто поистине очаровательна и не замечает этого. Суа никогда не посчитает себя таковой, какой Мизи описывает ее в безутешных серенадах своей однобокой, неуклюжей души.  Мизи, конечно, все равно на это. Она продолжит осыпать шею девушки поцелуями, заставляя ее напрячься, пока их пальцы сплетаются. Суа в своей небезупречности была ее раем и пристанищем, ей хотелось брать больше, чем отдавать — и все же… — Мизи, — шумно выдохнула Суа, обращая все внимание Мизи на себя и заставляя оторваться от ключиц. Мизи, конечно, забавно встрепенется в ответ на это, поднимет голову, начнет пожирать все тем же взглядом — о, дорогая Мизи, с твоим-то зрением глядеться в зеркало души, — так очаровательно. Гораздо более очаровательно, чем все, что Суа могла предложить своим жалким, бессмысленным существованием. Мизи, конечно, и этого не поймет. Как жаль. — Да? — как мило, она, кажется, даже затаила дыхание. — Что я могу сделать для тебя, мое очарование? Разрушить. Разрушить одним движением. Это же так легко. Присвоить себе такой хрупкий трофей, воспользоваться во имя своего же выживания. Тебя учили эгоистичности, не так ли, Мизи? Хозяйка растила тебя в любви и заботе не для того, чтобы оказавшись с кем-то слабым, ты подстраивалась. — Послушай меня… хотя бы раз, — тихий и дрожащий голос Суа так легко выбивает Мизи из колеи всякий раз в моменты их близости. Осознание того, что персонификация чистоты и надежды вот здесь, на ладони. Вырви же ее сердце, оставь его себе.  Но Мизи лишь кивает, сжимая между собой костяшки их сплетенных рук все сильнее, будто боясь, что ее вселенная рухнет в один момент, и совершенно не осознавая того, что это, вероятно, случится по ее вине. — Не называй меня так больше, — пусть Суа и звучала серьезно, но явно обозначивший свое место на щеках румянец, что так контрастировал с фарфорово-зимней бледностью девушки, отведенный в сторону взгляд, поникшие, едва подрагивающие ресницы — все это выглядело так мило, что Мизи не могла воспринять эти слова. Совершенно. И очень себя винила, очень. — Хорошо, позволь мне… Маленькое черное платье, предназначенное для выступления, так неудачно смотрелось на Суа. Приталенный фасон совершенно не облегал ее стройного тела, очертания силуэта будто бы болтались, ткань в области декольте и вовсе не могла лежать аккуратно ввиду того, что наряд попросту был не по размеру. Так беспорядочно.   И так идеально для Мизи. Рука проникает под эту неудобную, синтетическую ткань платья, прямо там, где предполагалось обрамленное декольте, и едва сжимает грудь, останавливаясь на соске. Конечно, Суа сразу краснеет, прикрыв глаза. Она довольно тиха, что не нравится Мизи — ей бы хотелось слышать ангельский голос своего сокровища чаще, чем просто во время уроков вокала. Мизи не могла причинить ей боль. Ей начало казаться, что каждое ее действие навредит этой эфемерности, испортит все. Она не могла издеваться над своим спасением в этом безграничном море, которое норовило потопить и разрушить ее невинность попытками сохранения.  Рядом с Суа Мизи чувствовала себя живой. Она ощущала себя кем-то значимым, а не инструментом, который можно сломать и приобрести новый, такой же, а то и еще лучше. Суа видела, что Мизи может быть неловка в выражениях своей любви — это забавляло, умиляло, вселяло надежду, но на что? Надежду на выход? Надежду на будущее? Нет, не то. И снова все не так. Но Мизи была пристанищем Суа, принимавшим ее недостатки, пусть и через свою, далеко не самую достоверную для человека, жившего в совершенно других условиях, призму перспективы. Руки Суа освободились и спустились вниз по спине, заставляя мурашки пробежать табуном по коже даже через легкую ткань, окольцовывая в конечном итоге талию Мизи. Наконец-то ты можешь быть собой. С губ Мизи почему-то сорвался стон, слезы вновь подступили к уголкам глаз, но зрелище зеркала души Суа завораживало ее и не давало отпустить. Вся ее вселенная прямо сейчас лежала перед ней, неидеальная, но готовая быть принятой и готовая принять. — Поцелуй меня, Мизи, — двойственное очертание улыбки наконец может называться полноценным выражением любви. И Мизи неумело прильнула к ее алым губам, проникая осторожно, сплетая их языки. Все, чтобы не причинить боли и не лишиться своей вселенной. Лишиться Суа для Мизи было бы равноценно концу света. Суа невольно стонет в поцелуй. Извивается, пока Мизи исследует ее. В Анакте поцелуи были делом редким. Мизи, конечно, еще не знала, как именно это делать правильно, да и никто их такому не учил. Но раз Суа довольна, то, наверное, она не причиняет ей боли. Колено Мизи инстинктивно нашло свое место меж бедер Суа. Чувствуя, как Суа льнет к ней, трется в желании чего-то большего, Мизи хочет начать, но приходится отстраниться, чтобы уточнить согласие. Она — последний человек, который хотел бы разрушить Суа. — Очарование, — тонкая нить слюны соединяла их губы, свидетельствуя о произошедшем акте столь мимолетной страсти.  — Я просила, — с укоризной Суа отводит глаза, в ответ на что Мизи едва слышно хихикает, но в ее взгляде по прежнему читается холод вины. Она даже не знает, в чем виновата и должна ли чувствовать вину. — Я поняла, — как-то неестественно кивает Мизи. — Можно? Суа кивает в ответ, восстанавливая дыхание, пока ее пульс учащался, усложняя процесс восстановления контроля над собой. Поэтому она отдаст контроль Мизи. Пожалуйста, не разрушь ее. Не разрушь ее сердце, полное любви — Мизи; и не разрушь ее неприкосновенной невинности — Суа. Жар разливался где-то внизу, и Мизи отодвигает белье со всей осторожностью, даже не глядя на то, что делает, иначе будет как-то стыдно, что что-то столь величественное досталось именно ей. Но в то же время... так спокойно.  Пальцы проникают между складок; вероятно, по лицу Мизи можно многое сказать, и Суа анализирует, не сводя с нее глаз — вот ее брови слегка приподнялись от удивления, а вот ресницы опустились, пока она заливается краской. Суа хнычет, насаживаясь, заставляя Мизи толкнуться внутрь, коснуться заветной точки.  Мизи быстро учится — уже намного лучше, чем в первый раз. Увереннее. Она двигалась внутри Суа с интересом чего-то неизученного, будто никакой похоти и не было в ее действиях. О, разумеется, ни один из мальчиков-учеников не смог бы довести Суа до пика так, как это делает Мизи. И ни одна из девочек-учениц. Никто, никто и никогда не сможет дать Суа то блаженство, которое способна подарить Мизи. Как же Суа хотелось поблагодарить, вернуть, возместить — но она не может. Когда большой палец смещается прямиком на разбухший клитор, Суа может только простонать, запрокинув голову. Впрочем, для Мизи это и есть главная награда. Слегка раскачиваясь на бедре Суа, Мизи трется, фокусируясь, конечно, на том, чтобы доставить удовольствие прежде всего ей, но спазм нетронутого возбуждения давал о себе знать. О, впрочем, не так уж и важно — Суа уже близко. Суа, Суа, Суа — в этом мире лишь она была единственным ключом от всех дверей, сокровище, вселенная, ее распустившийся клематис, ее чистота, ее душа и бог. Мизи. Какая же ты все-таки хитрая.