Тень, прильнувшая к пламени

Комната Ким Докчи, обычно немой свидетель одиноких страниц и пыльных спиралей мыслей, задыхалась теперь. Не от беспорядка, а от живого, влажного жара, вязкого, как кровь, наполнявшего каждый уголок густым парфюмом демонической силы, пылающей человеческой кожи и чего-то неуловимого, сладкого до головокружения – самого эфира присутствия Сон Джин Ву. Воздух колыхался, пульсировал, как нагретый металл, искажая очертания книжных стопок и теней, превращая пространство в золотисто-багровый мираж, где единственной реальностью были они. В сердцевине этого марева Докча, сбросивший последние жалкие покровы человечности, был плотью от плоти пожирающего желания. Его рога, черные, закрученные в спирали древних проклятий, отбрасывали на стены тени – трепещущие проекции его мощи, длинные и зыбкие, будто живые существа, жаждущие прикоснуться к сокровищу в его руках. А крылья… Боги, его крылья! Огромные, перепончатые полотнища цвета вулканической лавы и полночной бездны, они были не придатком – они были священной рощей. Полурасправленные, они окутывали их двоих в душный, благоухающий кокон из теплой кожи и магнетизма, безжалостно отсекая внешний космос, создавая интимную вселенную, где закон писался синкопированным ритмом двух сердец и прерывистым, обжигающим дыханием. Каждое маховое перо, от основания до дрожащего кончика, вибрировало от избытка силы – оно пело, резонируя с диким, неконтролируемым потоком энергии, что билась в жилах Докчи, направленная теперь на хрупкую, бесценную фигуру, прикованную к его груди. "Мой," – ревело что-то первобытное в глубинах сознания Докчи, пока его глаза, пылающие углями, впивались в профиль Джин Ву, прижатый к его коже. — "Мой воздух. Мой свет. Мой хаос." — Запах парня – что-то чистое, металлическое от магии Охотника и эта неуловимая сладость его сущности – сводил с ума сильнее любых духов. Каждый вдох Джин Ву, каждый трепет его ресниц против его шеи был молитвой, написанной на языке любви. Докча чувствовал, как его крылья инстинктивно сжимаются, вытесняя последние молекулы чужого воздуха, заполняя пространство только собой и своим требованием. Тени от рогов на стене казались ему щупальцами его собственной алчности, тянущимися к запертой здесь добыче. А дрожь перьев… Она была эхом ярости обладания, физическим воплощением, что бушевала в нем, требуя прикоснуться, вобрать, растворить, сделать неотличимой частью себя эту трепетную, смертную плоть в его объятиях. Хрупкую? Да. Но в этой хрупкости была и прочность стали, и вызов, который лишь распалял его кровь. Он ощущал каждую линию тела Джин Ву, каждую косточку, каждый мускул под тонкой тканью рубашки – и знал, что это сокровище, его сокровище, сейчас будет исследовано, разобранно и присвоено. Сон Джин Ву… Он был целым маячным островом, светящимся изнутри трепетным, почти священным сиянием, которое лишь подчеркивал мрак, окутывающий их. Его знаменитая ледяная сдержанность, броня Повелителя Теней, испарилась, оставив лишь обнаженные плоть и дух, залитые стыдом и невероятным экстазом. Как он смеет? – мелькнуло где-то на задворках его сознания, но мысль тут же утонула в океане ощущений. Как я смею позволять? – и этот вопрос растворился в сладком огне, лившемся по жилам от каждого прикосновения демона. Его глаза были крепко прикрыты. Длинные, влажные от невыплаканных слез ресницы лежали на бледных щеках темными полумесяцами. За веками бушевали картины: алые угли горячего взгляда, пожирающие его; отражение его собственного лица – потерянного, раскрытого – в зрачках Докчи. Смесь потрясения («Он… настоящий демон… и он хочет меня…»), дикого, почти болезненного возбуждения («Боже, его руки… его крылья…») и той самой, глубоко спрятанной, смиренной преданности, что жила в нем тихой рекой под покровом сдержанности и теперь вырвалась наружу, затопив все – было слишком, чтобы вынести это зрительно. Глаза закрылись, чтобы душа могла кричать громче. Дрожь начиналась где-то глубоко в костях, в самом позвоночнике, а затем растекалась волнами: по плечам, когда пальцы Докчи впивались в мускулы; по рукам, бессильно лежавшим вдоль тела; по бедрам, судорожно сжимавшимся при каждом новом открытии демоном его чувствительных зон; даже по кончикам пальцев ног, сведенных мелкой судорогой. Прикосновения было и пыткой, и наградой: «Вот здесь я уязвим… Вот здесь он нашел ключ… Вот здесь я умру…». Его кожа горела, будто помеченная невидимыми рунами, а внутри все сжималось и распускалось, как бутон под лучами солнца. Он чувствовал все: грубоватую текстуру кожи Докчи, шероховатую, горячую, живую; вибрацию крыльев; вес ладоней; и главное – непреложную, абсолютную волю, исходившую от Докчи. Она витала в воздухе гуще демонического аромата. Она была в каждом движении, в каждом вздохе. Она говорила без слов: «Ты мой.» И Сон Джин Ву, Повелитель Теней, Охотник, способный сокрушать чудовищ, дрожал, потому что его тело стало хором, поющим гимн владению демона, потому что его душа кричала «Да!». Дрожал, потому что в этом огненном круге, под руками Демонического Короля Спасения, он был наконец дома, в пылающем сердце бури, где его преданность была не слабостью, а единственно возможной формой существования. Его дрожь была языком, на котором он признавался в том, чего никогда не сказал бы вслух. "Он сводит меня с ума..." — Мысль пронзила сознание Докчи раскаленным кинжалом ощущения, расплавляя человеческие остатки в его душе в одержимости. — "Каждый сантиметр его..." — и ладонь, скользящая по спине Джин Ву, ощущала под тонкой тканью позвонки, будто сакральные камни алтаря, на котором он приносил жертву. — "Каждая молекула воздуха, что он выдыхает в мой рот… Это прекрасное, пожирающее безумие..." — признание, выгравированное на стенах разума. И в этом «пожирающем» была сладкая истина: он хотел Джин Ву целиком, сделать частью себя. Безумие? Да. Но единственно возможное. С бесцеремонностью и нежностью, граничащей с жестокостью («Я отмечу тебя навсегда, клетка за клеткой...»), ладони скользили по хребту Джин Ву. Дрожь Джин Ву была эликсиром, впитываемым через кожу, пьянящим нектаром, от которого темнело в глазах. Ладони опустились ниже, сжимая упругие мышцы бедер с силой, способной оставить синяки. Он притянул тело Джин Ву ближе. Больно? Возможно. Но эта боль была слаще любого нектара. А его рот… Его язык был первооткрывателем, колонизатором и безумным поклонником в одном лице. Он совершал паломничество по священной карте рта Джин Ву. Каждый бугорок нёба, чувствительный изгиб десны, крошечный шрам от случайного прикуса – священные реликвии, присваиваемые с терпеливой, ненасытной жадностью. Мысли Докчи путались, растворяясь во вкусе, в тактильных открытиях глубокого, влажного поцелуя. Это было слияние и подчинение. Докча чувствовал, как губы поддаются. Сначала робко, с ошеломленной нерешительностью, потом - с нарастающей смелостью, отвечая движением языка, едва уловимым, но жгучим. — "Да..." – мысль Докчи слилась со стоном Джин Ву, которого он высосал из глубины его горла. — "Откройся мне весь." Прикосновение руки, захват бедер, захлебывающийся глоток их поцелуя – всë это было исповедью любви, что выжигала дотла, оставляя Ким Докчу пустым сосудом, который мог заполнить только Джин Ву. Пустота и полнота кружились в нем вальсом, а крылья за спиной рвали воздух, как паруса корабля, несущегося к краю рая. Тишину их пылающего кокона разорвал сдавленный стон, сорвавшийся с чуть приоткрытых губ, когда язык Докчи, нашел ту самую, особо чувствительную точку на нёбе. Звук был коротким, обрывистым, чистым, и абсолютно неконтролируемым. Для Докчи этот звук стал детонацией. Он врезался в слух, пронзил мозг раскаленной иглой, ударил прямо в солнечное сплетение, выбив из груди хриплый выдох. Крылья взметнулись сами по себе, как испуганная птица, с громким хлопком расправив перепонки. Мощный порыв воздуха рванул по комнате, подхватил забытые страницы с ближайшей стопки, разметал их, как осенние листья. В тот же миг его руки, до этого владевшие с нежностью, превратились в капканы. Он притянул тело парня к себе до болезненного, почти невыносимого слияния, стирая саму идею разделенности. Грудь Джин Ву ударилась о его, вырвав из его горла короткий, захлебнувшийся звук – дыхание покинуло его на мгновение. "Ближе!" — ревела кровь Докчи, шквал внутри его костей. — "Еще!" — И тело Джин Ву, даже в шоке от нехватки воздуха, повиновалось. Его собственная, изогнутая в дугу спина выгнулась навстречу, как железо к магниту. Таз прижался к Докче с новой силой, шея обнажила хрупкую линию горла. Даже его руки рефлекторно вцепились в напряженные мускулы спины Докчи, ища опоры. В этом мгновении не было места мыслям, только танец тел: Докча, вцепившийся, как утопающий в спасительный плот (но плотом был он), и Джин Ву, задыхающийся, но действующий навстречу. Он чувствовал под пальцами пульсацию, слышал его прерывистые, восстанавливающиеся вдохи, и знал, что граница пройдена, осталось только падение. И он утянет его с собой в самое пекло. В этот миг предельной близости, когда их дыхание сплелось в единый горячий вихрь, и смешались с шепотом кожи о кожу, пространство между ними перестало существовать. И тогда, разорвав эту хрупкую границу, прозвучал голос, надтреснутый голос Сон Джин Ву, в котором дрожали все оттенки переживаемого потрясения: — Ким Докча... Вы... — «Вы» – это ледяная формальность, последний бастион рассудка. «Вы» – это нож, разрезающий и тут же заставить ее кровоточить еще сильнее. Докча почувствовал, как под его пальцами пробежала новая, более сильная дрожь от осознания этого диссонанса между языком тела и языком губ. — О Боже... Докча…    И в этом имени, в этом последнем островке формальности, дрожала вся их любовь, что сжигает дотла, оставляя лишь пепел прежних «я». Та, что заставляет демона, привыкшего властвовать, трепетать от одного лишь прерывистого дыхания на своей шее. Та, что заставляет Повелителя Теней сгорать от стыда и восторга, когда ловкие пальцы Докчи, эти инструменты пытки и блаженства, продолжили свою методичную работу в самом уязвимом месте. Докча видел, как глаза Джин Ву закатываются под веки, как зрачки расширяются до бездонных черных кругов, как капли пота сливаются со слезами на висках, он слышал новый стон, рвущийся из груди парня. И главное, Докча чувствовал под пальцами то, что никогда не произнес бы вслух Джин Ву, как его тело, это прекрасное, тренированное оружие, раскрывается навстречу, как мышцы сначала напрягаются в сопротивлении, а затем расслабляются. Это был танец двух противоположностей: формальное на устах и животное «возьми» в каждом движении бедер. Воздух между ними стал густым от медного привкуса возбуждения и терпкого аромата стыда и желания. И Докча знал, что это лишь начало. Начало того, как он разорвет последние преграды между ними, как превратит крик в немое признание. Но для этого нужно было пройти через ту самую мучительную смесь блаженства и страдания, что уже заставляла кусать собственные губы до крови, чтобы не выдать новый, еще более унизительный звук. Докча оторвался от его губ с едва слышным влажным звуком. И в мгновении, когда их дыхание ещё смешивалось, он впился взглядом в Джин Ву, сканировал и любовался его глазами, обычно ясные, острые, теперь затуманенные до молочной дымки, с мокрыми ресницами, слипшимися от слез. "Ты плачешь. От наслаждения? Стыда? Или потому что не можешь вынести того, что я вижу тебя таким?" Щеки алые, как будто кто-то втер в бледную кожу краску, румянец, спускающийся вниз по шее. "Хочу проследить этот румянец дальше, видеть, что он покрыл тебя целиком." Опухшие и влажные губы, с едва заметными следами зубов. "Ты кусал их, чтобы не стонать? Напрасно..."   Сон Джин Ву отвернулся, но Докча был быстрее. Его пальцы, с чуть шершавой почерневшей из-за магии кожей на кончиках пальцев, охватили подбородок парня с нежностью, принуждая вернуть взгляд.   — Смотри на меня.   И Джин Ву смотрел в эти адские бездны, в которых отражался его собственный разбитый, покорный, прекрасный в своей разрушенности образ.   — Смотри, как ты… как ты разрываешь меня изнутри, — Докча наклонился ближе. — Каждым вздохом и дрожью. Этим… — он намеренно замедлил движение, пальцы внутри Джинву не продвинулись глубже, а лишь развернулись, с растягивая чувствительные внутренние стенки, заставив тело Джин Ву выгнуться, — Этим невероятным огнем, что принимает меня, обжигает... Так терпеливо… — его губы скользнули по влажному виску Джин Ву, а язык собрал каплю пота, соленую, как слезы их обоих. Его пальцы внутри двигались, описывали медленные, мучительные круги, растягивая, подготавливая, заставляя каждую клеточку Джин Ву трепетать в предвкушении. Тело под ним реагирует на каждое движение, внутренние мышцы судорожно снимались, пытаясь удержать вторжение, и тут же расслаблялись, приглашая глубже. Он слышал прерывистые, захлебывающиеся звуки, в которых смешались и боль, и наслаждение. Собственное тело горело, было напряжено до предела, но он сдерживался, растягивая момент, наслаждаясь каждой секундой этой пытки блаженства, которую он устраивал для них обоих. — Ты принимаешь меня так чудесно… — Он усилил давление, пальцы внутри изменили угол, и в ответ тело под ним выгнулось, как тетива лука, готовая выпустить стрелу. Из груди Джин Ву новый звук. Докча почувствовал, как пальцы Джин Ву впиваются в его плечи, ногти вонзаются в кожу, оставляя следы, которые завтра будут напоминать о сегодняшней ночи. Но даже сейчас, даже в этом, Джин Ву был невероятно прекрасен в глазах Докчи. Это была любовь в самом чистом, но и жестоком ее проявлении. Любовь, которая не щадит, которая требует всего, без остатка, которая сжигает дотла, чтобы потом собрать заново. Докча знал, что Джин Ву мог бы остановить его, это в его силах. Но он не останавливал. Наоборот, его тело отзывчивое, само тянулось навстречу. В этом и заключалась вся правда. Они бы не оттолкнули друг друга в любом случае. — Так жадно… Сон Джин Ву не мог отрицать. Каждое его слово падало на возбужденное сознание. Слова застряли у него в горле, превратившись в бессвязный лепет. Его бедра двигались в такт этим мучительным кругам, ища больше, даже когда разум цеплялся за последние остатки контроля. Но Докча не позволял.  Он контролировал. Все. Темп. Глубину. Даже дыхание Джин Ву, которое теперь было не ритмичным, как будто он забыл, как дышать, и вспоминал только тогда, когда Ким Докча давал ему передохнуть.   Докча видел, как его медлительная пытка наслаждением превращала Сон Джин Ву в существо из одних нервных окончаний. Видел, как каждый поворот его пальцев внутри вызывал цунами ощущений, отражавшихся в глазах, в сжатии пальцев, в мелкой, непрекращающейся дрожи, сотрясавшей все тело парня от макушки до кончиков пальцев ног. Видел, как губы Сон Джин Ву беззвучно формировали слоги его имени, его титула, но единственным звуком, прорывавшимся наружу, был стон, смешанный с рыданием, когда Докча на мгновение усиливал давление, растягивая его до предела терпения. — Ты так прекрасен, — в его голосе был только голод, смешанный с чем-то более опасным. С чем-то, что заставляло его держаться, растягивая эти мучительные, сладострастные мгновения.   "Я мог бы остановиться," — думал он, наблюдая, как Джин Ву кусает губу, чтобы не застонать. — "Но ты ведь хочешь, чтобы я разорвал тебя на части и собрал заново, чтобы ты забыл, где заканчиваюсь я и начинаешься ты." И Докча продолжал, потому что это было желание, одержимость, любовь, что не оставляет выбора и пожирает дотла, оставляя только пепел и новое рождение. И Джин Ву, с его слезами, с его «Прошу вас…», которое звучало как «Не останавливайтесь», – принимал это. Потому что он тоже был одержим. Потому что он тоже любил. Это зрелище разрывало самого Докчу на части. Перед ним лежал человек, живое воплощение его власти, Повелитель Теней, Охотник S-ранга, чья холодная расчетливость испарилась под жаром его прикосновений. И в этом падении, в абсолютном распаде на составляющие, Джин Ву был прекраснее, чем когда-либо. Демоническая сущность Ким Докчи горело. Низ живота пылал ослепительным белым пламенем, разум звенел, требуя одного – взять, затопить этого трепещущего, плачущего от наслаждения парня здесь и сейчас, вогнать в него себя до самого основания. Но...   Вид Джин Ву останавливал его.   Тот, кто всегда был неприступной крепостью, теперь лежал перед ним разобранный до атомов. «Он прекрасен», – ревела кровь Докчи, и в этом не было сомнений. Слëзы на его щеках были драгоценнее любого сокровища, стон - гимном, который Докча хотел слушать вечно.   И Докча не мог, не хотел сопротивляться.   — Ты… — Его ладонь, до этого удерживающая подбородок Джин Ву, скользнула вверх по щеке, оставляя невидимый шрам обожания, а пальцы впились в темные волосы у виска. С непререкаемой силой он запрокинул голову Джин Ву назад, обнажая пульсирующую линию горла. — Ты лишаешь меня рассудка. Знаешь? — Вопрос повис в воздухе, риторический и смертельно опасный. Докча наклонился вперёд, и его горячие, но в то же время безумно мягкие губы прикоснулись к влажной коже под челюстью Джин Ву. Язык провел огненную полосу по тонкой жилке на шее. Бедра инстинктивно сжались вокруг запястья Докчи. — Видеть тебя таким… — Докча приподнялся, — Растворенным… — взгляд скользнул вниз, к точке их соединения, где его пальцы все еще владели сокровенной глубиной. — Это… — Он замолчал. Слова были бедны, а ощущения бездонны.   Внутри Джин Ву его пальцы замерли. Они напряглись, растягивая, требуя большего пространства. Докча чувствовал, как мышцы в очередной раз сжались, пытаясь защитить свою уязвимость, сопротивляясь этой восхитительной экспансии. А затем сдались, расслабились в готовности принять все, что даст Докча.   — И я хочу… — Его губы снова коснулись подбородка. — …уничтожить тебя в ответ. Не убить.   Уничтожить. Сжечь дотла прежнего Сон Джин Ву, Охотника, Повелителя, Неприступного. Оставить только дрожащее, открытое, плачущее от наслаждения существо, которое знает лишь его прикосновение, его волю, его любовь.   — Совсем. Именно тогда, в эту секунду напряжения, когда пространство между их телами звенело, а Джин Ву висел на волоске между полнотой двух пальцев внутри и мучительной пустотой ожидания большего, Докча добавил третий. Кончик пальца, обожженный его собственной магией и смазкой, лишь коснулся, надавил. Медленно. Миллиметр за миллиметром. Преодолевая сопротивление, которое уже не было барьером, третий палец присоединился к двум уже освоившимся внутри, заполняя, перекраивая податливые стенки, растягивая до немыслимых пределов.   Джин Ву взвыл. Абсолютная переполненность – это чувство он сейчас испытывал. Ощущение, что он вот-вот лопнет, разлетится на осколки под чужим напором.   Спина оторвалась от поверхности, опираясь лишь на лопатки и затылок, создавая неестественный, прекрасный изгиб. Глаза закатились, на мгновение показав только белки – отключка системы под перегрузкой. Перевозбуждение Сон Джин Ву висело в воздухе осязаемым маревом, как электрический шторм, запертый под тонкой оболочкой его кожи. Это было состояние запредельной сенсорной лихорадки, где каждая нервная клетка превратилась в оголенный провод, а сознание растворилось.   Любое движение внутри, даже незначительный сдвиг пальцев Докчи, отзывалось каскадом мелких конвульсий, пробегавших волнами от затылка до пят. Тело дергалось, как марионетка в руках невидимого кукловода, билось в невидимых тисках. Его нервная система, измученная долгим ожиданием, перестала фильтровать. Она стала сплошной, зияющей раной, открытой для малейшего ветерка, который тут же превращался в внутренний ураган, сметающий все на своем пути. Шероховатость простыни под бедром, струйка пота по шее, влажный взгляд Докчи на нем оборачивались взрывом нейронного фейерверка, ослепляющего, заставляющего видеть искры за сомкнутыми веками.   Слезы сказывались по лицу, терялись в черных прядях волос, смачивающие кожу там, где его лицо было прижато к поверхности. Дыхание вырывалось короткими рывками. Он был разобран, растворен в море ощущений, что создавал Докча своим телом и желанным присутствием. Докча имел абсолютного права владеть им так, как он хочет. И сквозь этот ураган экстаза, что грозила разорвать его изнутри, пробивался луч. Хрустальная, трепещущая нить его любви к Ким Докче. Она была не такой как бушующее пламя демона, не поглощала и не испепеляла. Но в этом и была её прелесть. Она подобно реке, чистой, незамутненной, что веками текла под ледяным панцирем. И сейчас, когда жар их близости растопил последние оковы льда, река вышла из берегов, затопила все, смывая стыд, боль, перевозбуждение, оставляя только чувства. Его рука, лежавшая на плече Докчи, вздрогнула. Пальцы, слабые, влажные от пота, сжались, потом разжались. Преодолевая невидимое сопротивление, ладонь потянулась вверх. Пальцы коснулись лица Докчи. Прикосновение было легче паутины, нежнее первого снега. Он ощутил подушечками жар, мягкую кожу, легкую шероховатость (напоминание об истинной, чудовищно прекрасной сути того, кому он отдался). Его взгляд, затуманенный невыносимым блаженством и болью, метнулся и нашел глаза Докчи, в которых читалось удивление, тихое потрясение перед этим хрупким жестом. И тогда Джин Ву нашел силы. Собрав последние крохи воли, вдохнув столько воздуха, сколько могла вместить разорванная грудь, он потянулся вверх. Его губы, опухшие, невероятно чувствительные, нашли губы Докчи. Он подарил ему невероятно нежный поцелуй, но до безумия короткий, занявший всего лишь миг. Но в этом мгновении поместилась вся его неограненная, хрупкая, искренняя любовь, которач перетекла из его сердца в душу Демонического Короля Спасения. Последний дар разобранного на атомы существа, который говорил громче любых слов: "Даже в этом огне..." — Я люблю вас. Именно в этот самый откровенный момент, когда их души касались друг друга сквозь перегородку плоти, не сравнимый ни с чем остальным, пальцы внутри Джин Вунашли ту самую точку, где сходились все нити нервов, вся взвинченная до предела. И Докча нажал с полным пониманием эффекта.   Тело Джин Ву взорвалось. Мускулы напряглись до предела, спина выгнулась так, что казалось, позвонки вот-вот проткнут кожу. Внутренние стенки сжались вокруг пальцев с такой чудовищной силой, словно пытались не просто удержать, а втянуть их в самую сердцевину, навечно запечатать в этой агонии.   Силы окончательно покинули его.   Как подкошенный, его голова прильнула вперед, тяжелая, беспомощная, на плечо Докчи. Лоб прижался к горячей коже демона. Руки бессильно обвисли, лишь кончики пальцев слабо зацепились за спину Докчи, ощупывая последний оплот реальности. — Боже, Докча… — Слова были шепотом, тенью голоса пропитанной до самых корней слезами и полным истощением души и тела. Он задыхался, — Вы сумасшедший, абсолютно… безумный… Это… слишком... — Пресыщение. Переполненность. Состояние за гранью возможного. — Я не могу больше… — Он замолк, его тело снова содрогнулось мелкой дрожью, реакцией на все ещё присутствующие внутри пальцы, на волны удовольствия, которые продолжали накатывать даже без движения. Докча прижался губами к его мокрому виску. Вид парня, доведенного до края пропасти, но доверчиво прильнувшего к нему, как к единственному берегу в океане, сводил с ума сильнее любой ярости. Ответственность за доверенное ему тело и душу без остатка. "Моя вселенная," — пронеслось в его сознании, — "Моя прекрасная, разрушенная вселенная." Его пальцы внутри Джин Ву начали медленное нежное отступление, как если бы он извлекал из раны драгоценный, хрупкий артефакт. Тело Джин Ву вздрогнуло, слабый, надтреснутый стон сорвался с его губ, но вместо того чтобы отстраниться, он лишь сильнее вжался не ища спасения от боли, а убежища в ней, единственной знакомой гавани в этом шторме. Не давая опомниться, остыть ни на мгновение, Докча захватил его губы. А затем, с мягкость, на которую был способен в нынешнем состоянии, перевернул Джин Ву на живот. Тело под ним было вялым, как тряпичная кукла, перевозбужденные мышцы дрожали мелкой рябью от перенапряжения и усталости. И в этой позе, лицом вниз, с бедрами, приподнятыми сильной рукой проникновение будет глубже и менее болезненным для тела. Он пригвоздил Джин Ву легким, но неоспоримым весом своего тела, чувствуя, как тот трепещет под ним, как его спина инстинктивно выгибается то ли в мольбе, то ли в протесте, то ли просто предлагая себя умелым рукам. Различать не имело смысла. Реальностью был только их стук сердец и жар кожи. Его руки скользнули по бокам красивого тела, ощущая под тканью напряженные мышцы груди, пресса, дрожь, пробегавшую под кожей. Они задержались на бедрах, разводя их чуть шире, окончательно обнажая. Он наклонился, его губы коснулись позвонка у основания шеи – хрупкого моста между разумом и телом. Его демоническая сущность ликовала. Предвкушение финального слияния било в виски кровавым приливом. Его рука сжалась чуть сильнее, готовясь направить, принять, затопить подготовленное тело до краев. Воздух гудел от напряжения и желания. Он сам был на предела. Всё в его любовнике доводила его до края: то как пальцы парня, белеющие от напряжения, вцепились за простыни, рвя ткань; как его затылок, влажный от пота, выражал смирение и благоговение перед грядущим соединением. Докча обнажил себя. Мгновенное ощущение прохладного воздуха на невыносимо возбуждённой коже было мимолетным уколом, но его тут же сменил жар, исходивший от тела Джин Ву под ним. Кончик его члена – огромный, нечеловечески твердый, обжигающе горячий от внутреннего пламени и желания – коснулся растянутого податливого кольца мышц, сияющее от смазки. Ощущение было шоком контрастов. Джин Ву замер, остановился во времени, превратив комнату в вакуум, где слышен только бешеный стук двух сердец. Все его существо сжалось, сфокусировалось до точки их соприкосновении. Его тело дрожало от глубинной пожирающей жажды быть затопленным до самых краев. Всё кричало одним словом, написанным на языке плоти:   — Да. И Докча, видя эту готовность, чувствуя ее под своей рукой, в напряженной дуге спины, начал входить. Первые, мучительно медленные сантиметры погружения были испытанием на прочность для обоих. Докча чувствовал всем своим существом невероятную тесноту, обжигающую, как сжатие в кузнечных тисках раскаленного докрасна металла, пульсации внутри Джин Ву, как пытался приспособиться к обволакивающей полноте. "Он разрушается подо мной..." — Вид этого сводил с ума сильнее, чем любая боль сопротивления. Губы прижались к мокрому затылку Джин Ву, вдыхая его запах. Он продвинулся глубже ещё на сантиметр. Внутренние барьеры, уже растянутые до предела пальцами, наконец уступают, принимая его величину. Джин Ву взвыл, звук был приглушен тканью, но его спина выгнулась дугой. — Вот так… — прошипел Докча, чувствуя, как последняя тень сопротивления тает, как Джин Ву обволакивает его. Он погрузился в него до самого основания. — Весь… И тогда терпение Демонического Короля Спасения взорвалось, как плотина, не выдержавшая напора океана. Мгновенно. С оглушительным грохотом. Медленность снесло ураганом, и в ту же секунду менилось властным, неумолимым движением зверя, наконец сорвавшегося с цепи. Он вырвался почти полностью, заставив Джин Ву вздрогнуть всем телом от внезапной, ледяной пустоты, от ощущения кощунственной потери того, что только что заполняло его до предела. И прежде чем тот успел вдохнуть для стона, Докча вогнал себя обратно. Глубоко и резко. С силой, сдвинувшей тело парня по простыне. Звук, вырвавшийся из груди Джин Ву, был долгий, вибрирующий вой, выворачивающий душу наизнанку. В нем был шок от грубости, неожиданной силы и... ослепляющее, нестерпимое блаженство, затопившее все остальное. Ритм был задан. Докча больше не сдерживался. Его бедра заработали, как поршни, с нарастающей мощью и скоростью. Он владел. Погружался снова и снова, чувствуя, как Джин Ву под ним превращается в сосуд полного удовольствия, а тело отзывается на каждый удар. Каждый толчок Докчи вгонял его член глубже. Ощущение было чудовищным, нечеловеческим распиранием, будто внутренности раздвигали, чтобы освободить место для чужой, доминирующей плоти. Джин Ву чувствовал каждый прожилок, каждую пульсацию набухшей вены, каждый изгиб, когда тот скользил по его сверхчувствительным внутренним стенкам, выжимая из него немые, беззвучные крики, которые застревали в спазмированном горле. Он чувствовал, как головка члена Докчи с тупой силой бьет в ту самую точку внутри – простату, превращая боль в ослепительный взрыв белого огня, от которого горело все тело, а из глаз сыпались искры. «Слишком! Слишком!» – кричало все его существо, но его таз приподнимался навстречу, его внутренности жадно всасывали демона, его сфинктер судорожно цеплялся за основание члена, когда тот выходил почти полностью, не желая отпускать, умоляя о новом, более глубоком вторжении. Он был разорван между агонией и удовольствием, его сознание расплавилось в потоке ощущений. Жгучее трение, стоны, запах секса – все это слилось в один вихрь, уносящий последние остатки «я». Воздух наполнился музыкой их разрушения. Но Докче было мало. Его одержимость требовала большего. Его мир сузился до точки вторжения, демону требовалось всё. Его руки начали свое собственное завоевание. Одна ладонь, как стальной обруч, сковывала бедро Джин Ву, другая же скользнула вверх по дрожащей, как осиновый лист, спине, ощущая сквозь тонкую, пропитанную потом ткань рубашки выступающие позвонки, впадины между ними, напряженные, играющие буграми мускулы. Ткань была преградой. Последней жалкой преградой. С нетерпения, он снял её и отбросил в сторону, обнажая гладкую, горячую, дрожащую спину, его изящные лопатки, напряженные от выгибания под толчки. Вздох тут же превратился в долгий, переливчатый стон, когда ладонь Докчи легла плашмя на его обнаженную спину. Ким Докча наклонился. Его губы, язык, зубы обрушились на открытые участки, как оползень страсти. Он целовал линию позвоночника, оставляя влажные, горячие тропы от шеи до самой поясницы, помечая путь. Его язык исследовал впадину у основания шеи, заставляя внутренние мышцы сжаться, вырвав у Докчи хриплый стон удовлетворения. Он кусал плечо, оставляя красные метки на обычно безупречной коже. Каждый новый укус сопровождался новым толчком бедер. Рука Докчи, тем временем, скользнула по боку Джин Ву. Рельефные косые мышцы отзывались на давление глубокими волнами. Твердый пресс теперь был податливой плитой, дрожащей под ладонью, каждый кубик явственно проступал сквозь натянутую кожу, играя при каждом судорожном вдохе его обладателя. Широкие грудные мышцы вздымались и опадали в бешеном ритме, совпадающем с ударами сердца. Большой палец грубо, но точно нашел напряженный сосок и сжал его, закрутил между пальцами. Сон Джин Ву вздрогнул, как от удара током, тело выгнулось еще сильнее, подставляя грудь властным пальцам, а зад – еще более неумолимым толчкам. — Ким Докча… — выдохнул Джин Ву, его голос был разбит, пропитан слезами и абсолютной потерей контроля. Он попытался поднять голову, слабый порыв отчаяния или стыда, но Докча был неумолим: тяжелая ладонь прижала его обратно к простыне, удерживая голову в покорном положении лицом вниз. Докча накоыл его запястье, срмкнул пальцы вокруг, без возможности вырваться, приковывая руку к постели рядом с головой, лишая последней попытки прикрыться. Было невероятно нежно то, как большой палец Докчи лег на пульсирующую вену на внутренней стороне запястья, ощущая бешеный ритм под кожей, и начал медленно, почти благоговейно водить подушечкой, будто читая по ней. — Пожалуйста… — голос Джин Ву сорвался в шепот, смешанный с новыми слезами, когда ладонь Докчи на затылке и его пальцы, сжимающие запястье, стали физическим воплощением его плена и единственным якорем. — Слишком… — Слишком много его везде: внутри, заполняя до предела и дальше; снаружи, тяжестью тела, жаром кожи, властью прикосновений; в крови, пульсирующей в такт его ударам; в самом воздухе, густом от запахов их соединения, которым он захлебывался, пытаясь дышать. — Я… не могу… думать… — Фраза рассыпалась у Джин Ву на губах, превратившись в жалкие обрывки слогов, в шепот, потерявшийся в мокром пятне простыни. Докча почувствовал это под своими пальцами. Он ощутил силу запястья, прочность костей под кожей, плотность тренированных мышц предплечья, знакомую по бесчисленным боям. Пальцы Джин Ву были длинными, сильными, способными сокрушать монстров или владеть клинком с убийственной точностью, но сейчас они были влажными от пота, парализованными переизбытком чувств. И в этот миг что-то в нем переключилось.   Железная хватка ослабла, но не отпустила. Вместо этого его пальцы скользнули выше. Докча вплел свои между длинными пальцами парня сзади, над самой простыней, создав живой, нежный узел. Его ладонь полностью накрыла тыльную сторону кисти. Он посмотрел на их сплетенные руки.   Контраст был гипнотизирующим: его мощная, покрытая невидимыми шрамами силы рука, сплетенная с не менее сильной, но сейчас дрожащей и покорной рукой Охотника. Власть и подчинение, сплавленные воедино. "Он доверяет…" — Даже сломленный мощью этого чувства, даже на краю, он вложил свою сильную руку. Губы нашли то гиперчувствительное место за ухом Джин Ву, где нежная кожа пульсировала над височной артерией. Язык провел влажную линию, а зубы снова впились в мякоть плеча, уже испещренного алыми отметинами его одержимости, углубляя клеймо. Его рука продолжала играть с грудью: большой палец и указательный сжимали, щипали, теребили напряженный сосок. Его бедра заработали с новой силой, мощные толчки вгоняли Джин Ву в простыни, ягодицы принимали удар с мягким, влажным, непристойно громким шлепком, внутренние мышцы, измученные, перевозбужденные до состояния сплошной раны, сжимались вокруг вторгшегося члена при каждом отходе Докчи, пытаясь удержать эту чудовищную полноту, а затем расслаблялись с влажным, хлюпающим звуком, когда демон вгонял себя обратно до самого корня, глубже, сильнее. Докча выгнулся сам, погружаясь до предела, чувствуя, как его собственное тело готово взорваться от этого нестерпимого трения, от вида, от звуков, от всего Джин Ву под ним. —  Ты… уничтожаешь меня, Сон Джин Ву… Он снова наклонился, его губы, обожженные адским пламенем желания, обрушились на шею Джин Ву, целуя, кусая, заливая кожу горячими точками боли-наслаждения, оставляя новые кроваво-багровые печати, пока его рука, наконец оторвавшись от истерзанной груди, скользнула вниз, под трепещущее тело парня, и нащупала его член. Он был невероятно твердым, почти каменным от долгого, жестокого воздержания, натянутая кожа глянцево-влажная от смазки, пульсирующая в такт бешеному сердцебиению. Обхватив его, Докча сжал всей ладонью и начал двигать рукой. Синхронно. Каждому мощному, вгоняющему толчку своих бедер соответствовал длинный, влажный гребок снизу вверх по члену Джин Ву.   Безжалостно. Силой, заставляющей крайнюю плоть натягиваться до предела, головку наливаться темно-багровым цветом, жилы выступать как канаты.   Это стало последней каплей.   Тело Джин Ву разлетелось на молекулы в финальной, неконтролируемой судороге экстаза. Он застонал, долго, пронзительно, как раненый зверь, освобожденный от мук. Его внутренности сжались вокруг члена Докчи сильнее прежнего. Демон почувствовал, как его собственное тело не может устоять перед этим сжатием, контроль ускользает.   Волна за волной слепящего наслаждения прокатилась по Джин Ву, выжимая из него последние слезы, стоны, превращая его в трепещущую, безвольную массу под тяжестью Докчи. Его семя вырвалось горячими, густыми толчками, заляпав простыни, обжигая руку Докчи, липкими потоками.   А Ким Докча, видя эту абсолютную сдачу, не смог удержаться дольше, он вогнал себя в Джин Ву в последний, самый глубокий толчок, до нестерпимого упора лобковой кости в дрожащие ягодицы, и взорвался. Волны его собственного наслаждения затопили сознание, смывая все, кроме ощущения под ним, вокруг него. Он чувствовал каждую последнюю пульсацию тела парня, каждое содрогание, каждую каплю своей сущности, излитой в него. Он рухнул на Охотника, его огромные крылья бессильно распластались по бокам, создавая шатер из кожи и тепла. Сердце колотилось, угрожая разорвать грудную клетку. Тишина комнаты, нарушаемая только их прерывистым дыханием, была громче любого крика. Они лежали, сплавленные воедино, уничтоженные и заново рожденные. Любовь Докчи, пожирающая и всеобъемлющая, и любовь Джин Ву, трепетная и преданная, сплелись в единый узор на их изможденных телах. Они были пусты и полны одновременно. Разрушены и целы. Два существа на краю вселенной, нашедшие друг в друге и гибель, и спасение. В этой тишине, в этом совершенстве, не было нужды в словах. Постепенно, как сквозь толщу вязкого, теплого масла, сознание Джин Ву начало всплывать. Он лежал лицом вниз, щека прилипла к мокрой простыне, тело ощущалось чужим, разобранным до винтиков и собранным заново умелыми руками, переполненным чужеродной сущностью и невероятной, ленивой тяжестью. Но сквозь эту физическую руину, сквозь опустошение, что глубже любой усталости, пробивалась тонкая, неукротимая нить. Его любовь. Неугасимое пламя, тянущееся к источнику и этого разрушения, и этого донного, бездонного блаженства. К Докче. К его Докче.  С невероятным усилием, преодолевая сопротивление усталых мышц шеи, словно сдвигая гору, он повернул голову. Всего на сантиметр. На столько, чтобы его затуманенный взгляд, с ресницами, слипшимися от слез и опухшими веками, смог найти профиль Докчи, лежащего рядом.   И взор Докчи уже ждал его. Взгляд, полный такой нежности, такой усталости и принятия, что Джин Ву готов был раствориться тут же, на месте. Им правда не нужны были слова. Они умудрились понимать друг друга молча. Он потянулся. Медленно. Изрезанные мелкими ранками от зубов демона губы нашли уголок рта Докчи в поцелуе. Прикосновение легче паутины, слабое, едва ощутимое. Прикосновение мотылька, севшего на раскаленный камень. Докча ответил. Губы приоткрылись, приняв эту хрупкую ласку, отвечая ей теплом и тихим, удовлетворенным звуком глубоко в груди. Он поднял руку, ладонь мягко коснулась щеки Джинву, смахнула остатки слез, пальцы запутались в темных, влажных волосах. Этот момент нежности после бури был таким же пьянящим. Повелитель Теней зашевелился. С тихим стоном, больше похожим на вздох, он перевернулся на бок, лицом к Докче. Пространство между ними сократилось до нуля. Глаза их встретились, затуманенные усталостью у Джин Ву, ярко алые, но удивительно мягкие у Докчи. Его рука, все еще дрожащая, слегка поднялась. Пальцы коснулись щеки, будто проверял реальность этого лица, этих черт, что так часто являлись ему в мечтах. Он провел подушечкой большого пальца по линии скулы, ощутил следы усталости под глазами. — ... Настоящий, — выдохнул Джин Ву, его голос был хриплым, разбитым, но в нем звенела чистая, почти детская радость. Слова сорвались с губ тихо, как признание самому себе. Глаза смягчились еще больше, в их глубине промелькнуло что-то неуловимое – боль? Нежность? Глубокое понимание той бездны, через которую они только что прошли вместе? Ким Докча лишь наклонил голову, его губы так сладко коснулись ладони Джин Ву, лежащей на его щеке. — Иначе и быть не могло. — прошептал он наконец. Этого было достаточно. Джин Ву зарылся в его объятия. Его голова нашла место на груди Докчи, ухо прижалось к точке над сердцем, слушая его глубокий, размеренный, все еще учащенный стук. Их ноги сплелись сами собой, запутавшись в простынях и друг в друге, ища максимальный контакт, тепло. Мужчина обнял его в ответ. Его руки, привыкшие разрушать, обхватили спину Джин Ву с потрясающей, охранной нежностью. Ладони легли на лопатки, пальцы растопырились, покрывая максимальную площадь дрожащей кожи, пытаясь впитать остаточную дрожь, забрать последние следы боли. А его огромные крылья сомкнулись. Перепончатые полотнища мягко окутали их обоих со всех сторон, как шатер кочевника в пустыне, как гнездо для раненой птицы. Внутри было тихо, душно, пропитано их смешанными запахами и дыханием. Никакого света, кроме слабого, свечения, исходившего от самих глаз демона, едва освещавшего макушку темных волос головы, мирно покоящейся на груди. Тело Сон Джин Ву постепенно обмякло, тяжелея, отдаваясь покою и чувству абсолютной защищенности под крылом и в объятиях Демонического Короля Спасения. Его.  Докча чувствовуя это, наконец и сам расслабился. Они сам начал отпускать остатки напряжения, усталость накрывала теплой волной. Он прижал губы к макушке парня, вдыхая запах его волос, что-то неуловимо свое. Крылья сжимались чуть сильнее, инстинктивно, создавая идеальную, тесную колыбель.