Benötigt.

Когда делаешь вдох, когда с болью на ты,

когда свалился на дно колодца,

ты, почему-то, так внимательно слушаешь

слова поддержки от незнакомца.

Когда невидимым лезвием

горизонт вспарывает твою душу,

говори себе, повторяй это:

«я нужен. я нужен. я нужен».

Магия слов, волшебство понимания,

другие не знают тебя так, как я,

ведь я вижу в тебе озеро слез,

море тепла и любви океан.

Сохрани это все, береги свои чувства,

помни: ты нужен. ты нужен. ты нужен.

Владимир Понкин — “Ты нужен”.

      Это солнечный день, но настроение было просто отвратительным. Герхард лишь тер щёку, в надежде, что боль в челюсти утихнет; совсем недавно ему пришлось перенести операцию. Из-за этого он и не мог участвовать в гран-при во время нынешнего уик-энда, оставаясь на “скамейке запасных”.       Флавио его явно ненавидел, но это и неудивительно, он ненавидел всех. Весь паддок думал нынче, что Алези из ума выжил, а всё благодаря кому? Благодаря Бриаторе. Герхарда он просто до ужаса раздражал, кажется, он не уволил австрийца до сих пор только из-за грамотно составленного контракта.       Да, они у него были, пожалуй, ночным кошмаром для любой команды. Что Энцо, что Деннис, что Тодт, что Флавио — все они, кривя лица, подписывали эту стопку, где оговорен каждый возможный сценарий и момент.       Поэтому, наверное, у него и нет места на следующий год: никто не хочет иметь дело с его юридической подкованностью.       Ладно, Герх просто утешает сам себя. Ведь знает: места нет, потому что он никому не нужен. Уже слишком стар, да и сам хочет уйти, поскорее бы на пенсию и скрыться в Альпах.       — Задумался? - перед глазами мелькает ярко-синяя рубашка и щуплый силуэт, которого до этого точно не было. Герхард бы заметил.       Ален сидел по другую сторону стола, неуверенно подперев подбородок. Его зелёные глаза то и дело сверкали за линзами дурацких очков.       — Да так, слегка. - плечами пожимает Герхард, отвлекаясь от разглядываний. - Тебе что-то нужно?       В ответ он получает, правда, лишь мотание головой. Он видит, как худые губы напротив изгибаются, собирая слова, но всё же ничего изо рта чужого не выходит. Ален только оглядывается по сторонам.       — Выкладывай. - эти кошки-мышки нынче его утомляли. Казалось бы: Ален — директор целой команды, по идее должен стать увереннее, смелее.       В итоге же, это возымело обратный эффект — его команде всего год, а Ален уже превратился в дрожащее месиво, которое хватается за голову при любой неудаче.       — Мне правда ничего не надо, я просто хотел провести с тобой время. - произносит каждое слово сдавленно, обнимая себя за плечи, кажется, сам того и не замечая. Он, как обычно, избегает зрительного контакта.       — Я сегодня не настроен на светские беседы. - выходит лишь глаза закатить, нет, Герхард не прогонял его, совсем нет: ему даже нравилось времяпрепровождение с Простом.       Нынче в паддоке тяжело найти того, кто мог бы настолько понимать твои сложные чувства, кто реально может поддержать после смерти отца и помочь советом. Но он видел по глазам, что Ален пришел с какой-то просьбой.              Его ответ, правда, не помог. Брови чужие изогнулись в тревоге и руки замельтешили, опираясь на стол и поднимая щуплое тело со стула. - Хорошо, прости, что потревожил..              — Садись обратно. - это выходит уже мягче и Герхард изо всех сил старается расслабить лицо, заглядывая в бледное напротив. Ален всё также поджимает губы и виновато косится, но возвращается на место. - Я вижу, ты что-то хочешь сказать.              — Это просто не особо важно. - на нем появляется нервная и неуверенная улыбка, которая с дрожью уходит с лица уже через секунду.       — Если ты на месте усидеть не можешь, то это дело особой важности.       Шутка слегка расслабляет повисшую между ними нить напряжения и Ален смеётся, по привычке закрывая рот ладонью. Он начал это делать всё чаще. Честно, эти детали волновали, ведь Герхард знал, что хоть напротив и сидит четырехкратный чемпион — он абсолютно не создан для столь огромной ответственности.       Он помнит: это был его первый сезон в Формуле-1, а Ален выиграл чемпионат в одну калитку, раскатав по асфальту Альборето.       Ален тогда выглядел горделивым, самоуверенным, смело улыбающимся с вершины подиума. Тот самый, недосягаемый Прост, — пример для подражания новым гонщикам, который вызывал в нем лишь желание провернуть пару розыгрышей, так сказать, спустить этого француза с небес на землю.       Но жизнь сделала это куда жестче и эффективнее — были не розыгрыши, а нечто совсем не смешное.              Даже Герхард видел, что с годами всё только ухудшалось. Сидящий перед ним человек не больше, чем тень былого себя. И это ужасная потеря. Ален на вечеринках, чуть пьяный и раскрепощенный, был куда лучше этого, но сейчас остался лишь ностальгическим сном.       И, спустя целые минуты молчания, всё-таки заговорил.       — Я хочу предложить контракт с моей командой.       Опа-на. Вот это ничего себе… Рука аж потянулась поправить кепку, а глаза забегали по пространству вокруг. На трассе — квалификация, и в самом паддоке нет почти ни души, но всё равно это не то место, чтобы обсуждать такое.       — А ты не мог типо… вызвать меня в свой офис или что-то вроде? - хотя чего он удивляется? Это очевидно, Ален как руководитель очень… неумелый.       Вот и сейчас на бледном лице снова паника. Спина опирается на стул, руки опускаются к животу, скрепляясь в замок, и он выглядит так, словно мечтает провалиться под землю. - Я просто не мог ждать.       — В любом случае, мой ответ: нет.       Герхард уже догадывался, какова будет реакция на его отказ, но всё равно чужое выражение пристыженности не радовало. Худые губы то и дело облизывали, снова и снова, опять и опять, пытаясь выбрать слова.       В каждом движении он видел чужую дилемму: Ален разрывается между желанием стыдливо убежать, будто ничего не было, или всё же попытаться уговорить. И Герх не хочет влиять на его решение, он в любом случае останется здесь. Он в любом случае готов к разговору, но не к упрашиваниям.       — Почему?       — Я слишком стар для гонок. - жестокая правда, ему ведь сколько лет? Тридцать восемь. В их времена это уже пенсионный возраст, плюсом надо разбираться с делами отца и сестрой, да и здоровье подкосилось.       Ален нервно поджимает губы: - Я заплачу столько, сколько попросишь.       — Ты меня не потянешь. - он позволяет себе самодовольно ухмыльнуться. Стоит помнить, что Герхард — сам дьявол, когда речь идёт о контрактах. Он может разорить своими запросами и команду, и Алена лично.       И Ален, ведь, ему это позволит. Потому что в его глазах, ясных сейчас как весеннее утро, отражается самая настоящая мольба.       Вот это уже неприятно, словно он использовал чужую слабость ради финансовой выгоды. Нет, честно, Герх такое уже проворачивал, он такое делал. Он поддерживал Айртона, когда тот решил разорить Рона окончательно, выкачав из Макларен все ресурсы в свой последний год там.       Но одно дело — Энцо, Деннис, Тодт, Бриаторе, а тут перед ним Ален. Человек, который безусловно силён духом, раз до сих пор не вздернулся, но всё равно глубоко несчастен.       Это также, будто издеваться над больным питомцем, который ничего не сделает, а будет лишь печально коситься в ответ. И он ведь не монстр, чтобы такое вытворять.       Прост замолчал, опуская глаза на собственные руки, которые вновь положил на стол. Да, он опечален, он не прекращал быть печальным ни на секунду, уже как три года. Но Герхард тут ничем не мог помочь, он в его команду ни ногой, потому что это обернётся катастрофой.       — Но мне…нужно, чтобы ты был там. - тихий, неуверенный голос, в который пробиваются ноты некоего отчаяния.       Герх может только тяжело вздохнуть, с губ пропал любой намёк на улыбку. - Почему? В Формуле-1 ещё множество талантливых гонщиков, а в команду ты можешь взять и кого-то из молодых.       — Но мне нужен опытный гонщик, мне нужен кто-то, кто сможет… - на секунду сдавленная речь прекратилась и вот — снова пальцы у рта, Ален кусает ногти. - Я не знаю, как выразиться.       — Тебе нужен кто-то, кто будет знать, что делать? - и это очевидно. И тут становится ясно как день, почему понадобился именно он. - Тебе нужен кто-то, кто сможет руководить.       Хризолиты из-под очков смотрят удивлённо и расстроенно, в них привычная неуверенность, в них режущий до сердца страх, который окутывает всё вокруг. В паддоке будто становится холоднее и мрачнее. От одного лишь этого взгляда.       Герхард может только продолжить, без капли веселья: - И тебе нужен человек, которому ты сможешь доверять. Кто-то знакомый, да?       — Да… - наконец-то неуверенное подтверждение и стыд. Стыд окрашивающий лицо моментом, а ещё глаза вновь убегающие в сторону. - Просто мне… необходимо другое мнение, понимаешь? Нужен кто-то, кто сможет объяснить, в чем именно проблема в машине, в работе.       — Потому что ты сам не справляешься с обязанностями директора и не доверяешь коллегам.       Ален замолчал, словно по команде, захлопывая рот. Его плечи дернулись, и тело сжалось, в инстинктивной попытке спрятаться. Тонкие губы застыли в тревоге.       Герх тоже замолчал, мог лишь смотреть на мужчину перед собой со смесью какой-то жалости и разочарования одновременно. Он знал, что Ален не справится, он ожидал этого, но всё равно был опустошен.       И не мог осуждать, ведь знал, почему тот не справляется, почему ему нужна помощь. Три года уже он сам не свой, а Герхард знает, что ему не то, что сложно вести команду, ему даже в комнате убраться на грани невозможного.       — Пожалуйста, Герхард, ты правда нужен. - из мыслей вырывает всё такой же неуверенный голос, руки касаются рук, а глаза напротив — испуганные, стыдливые, виноватые. И вот эти упрашивания…       — Команде или тебе? - строго, даже немного резко. А зеленый взгляд упирается в стол, пока Ален положил свои ладони поверх его рук, пытаясь накрыть, но те слишком маленькие, слишком несуразные. А ещё дрожащие.       Ответа не следует, кисти не убирают. Герх только вздыхает и свои разжимает, беря в них чужие. Пытаясь хоть немного заземлить.       — Это одно и тоже…       — Нет. - он мотает головой и в очередной раз вздыхает, проводя большим пальцем по тыльной стороне бледных ладоней, поглаживая выпирающие костяшки. - Я могу быть нужен именно тебе, а не твоей “любимой” команде. Или я могу быть нужен исключительно команде, но ни разу не тебе лично.       Ален замолчал, поворачивая голову и смотря в сторону, уже скорее сводя брови в неудовольствии, нежели прячась в страхе. У Герхарда получается всё-таки усмехнуться: - Ты же разделяешь работу и личное.       Ответа не следует, но и руки вырвать не пытаются. Они так и остаются сидеть за этим несчастным столиком, пока разносится по окрестностям рёв двигателей.       Запоздало он замечает, кое-как разглядывая худое лицо за смольными кудрями, как по скуле катится слеза, падая на впалую щёку, скатываясь к подбородку. А потом ещё одна. Нет-нет, неа, так не пойдёт.       Одной рукой он уже рефлекторно нащупывает в кармане платок. Обычно носил их для другого француза; Жан был падок на внезапные слёзы. От воспоминаний про него даже стало теплее и любое раздражение улетучилось, а на место пришла некоторая нервозность. Жан ведь, если узнает, что он тут довел Проста до слёз, мало не покажется.       Даже разбираться не будет, как так получилось, сразу на дыбы встанет. Они, конечно, влюблены и все дела, вместе против всего мира, но стоит одной фамилии на П появиться в их разговорах, как Жан тут же готов за него грызться.       Поэтому нет никакого варианта лучше, чем протянуть этот кусок ткани, в попытках успокоить. Ему ведь и самому жаль несчастного.       — Держи. - голос ровный, мягкий; хочется Алена обнадежить, но тот хоть и принимает платок — руки со стола убирает окончательно. - Давай, тише. Просто скажи: что именно тебе нужно? Сразу говорю, перейти в твою команду — нет.       На минуты вопрос остаётся без ответа, пока Ален скрывается за кудрями только сильнее, и уже всем телом отворачивается, вытирая лицо.       Возможно, не стоило говорить честно. Людям, знаете, правда никогда не облегчает жизнь. Особенно, когда человек от неё пытается убежать.       — Просто скажи…       — Ты нужен мне. - срывается тихо, почти неслышно, как самое ужасное признание, а плечи начинают трястись. Казалось, что худшая буря ещё впереди, но Герхард будто бы и ожидал этого ответа.       Конечно нужен, причем именно он. Кто ещё может поставить их гоночному “гению” мозги на место? Кто ещё знает его достаточно, чтобы подсказать выход из ситуации? Да и вообще, к кому Ален, на самом деле, может обратиться? Они оба прекрасно понимают, что подход Жана слишком эксцентричный, радикальный и, если Герху он иногда самое то, то Алену — нисколько.       — Хорошо… - медленно, не торопясь, он поднимается со своего места, чтобы обойти стол, встать рядом с ревущим собеседником, обнять за дрожащие плечи. Кудри оказываются разбросаны по его рубашке, когда в ответ прижимаются лбом к бедру. - Хорошо. Теперь вдохни и выдохни.       Он не хотел даже лишнюю минуту наблюдать за тем, как Ален выливает из себя все слезы, которые, наверное, копил неделями. Да, Герхард понимает, что ему это нужно сейчас, но паддок — не лучшее место, а если их заметят фотографы, то потом проблем не оберешься.              Нет, ему самому плевать на это, плевать на статьи, — он уходит из Формулы, зачем продолжать волноваться о каком-то “имидже”? Особенно если его разрушит то, что он, стоя, в паддоке успокаивает директора команды-соперника.              Но вот лишнего стресса, для этого самого директора, не хотелось. Поэтому ему стоило поскорее собраться продолжить диалог, чтобы они, наконец-то, пришли к решению. Как же он устал от всех этих многоточий, запятых, недосказанностей.              К счастью, рыдания стихли, и теперь за ногу слабо держались худые руки, будто бы обнимая.              — Ну так? Зачем я нужен тебе? - слова выходят заботливо, вкупе с тем, как ладонь укладывается на кудрявую макушку, а вторая остаётся на плече.              Ален звучал уже до привычного задумчиво, но голос всё также дрожал: - Я… Не справляюсь. У меня нет сил. Я просто хочу…              Осечка, и Герхард искренне не знал, чего он хотел. Да, догадки были, даже несколько, но все их он решил оставить глубоко внутри.              — Я хочу чтобы кто-то просто… Был. - был с ним, был рядом, был здесь. Это слово могло значить так много вещей, но если присмотреться, то Ален и имел ввиду их все. - Это невыносимо. Я… Я не могу избавиться от пустоты, Герх.              — И поэтому ты хочешь, чтобы я помог тебе с этим? - ладно, он удивлён, ведь в первую секунду все показалось чем-то элементарным, а сейчас он задумался и… как-то ничего в голову не приходило. Ни одного решения.              Когда умер Айртон, то Герхард, конечно, был настолько расстроен, что, казалось, никогда раньше не чувствовал себя онемевшим. Даже скучал ужасно по всем тем шуткам, вот правда; вскоре Жан вернулся из больницы, и сразу же к нему. У него-то ещё левая часть тела не до конца ожила, но утром, через день после похорон, Жан был тут как тут. С вином и ободряющей улыбкой.              И вот, когда Герх потерял отца, совсем недавно, прошли считанные месяцы с того момента, то казалось, что горю нет конца. Но ему принялся настойчиво названивать Жан.              Сначала это раздражало и он даже слал его в пешее эротическое, мол “не мешай мне утопать тут в слезах!”, но когда тот приехал лично, причем в больницу (чертов синусит и целых две операции, чтобы избавиться от этой херни), послать его не получилось.              Возможно, им правда нужен был Жан. Узнай он про состояние Алена, то также настойчиво бегал бы за ним хвостом, и вот он… Он бы согласился на контракт, нет, он бы сам предложил Алену такой вариант.              Вот только, если Герхард привык к давлению, а от Жана оно было приятное, с заботой, всё равно: Жана надо уметь терпеть. А Ален такой Ален — он же только сломается, если на него давить, что, собственно, показала жизнь на практике.              Поэтому нет, тут пролет. Но есть ещё одна вещь, кроме самого Жана, которая и спасла: ощущение чужого присутствия. Всё логично, ладно, теперь он смог построить цепочку в голове.              Перед ним почти что полностью одинокий человек (нет, конечно, у Алена была семья, даже две, но судя по всему, он как обычно отгородил их от своих проблем), с огромной ответственностью на плечах, а ещё так и не переживший потерю того, с кем была настоящая зависимость.              Он чувствует одиночество, а оно правда ломает так, как ничто другое не сломает. И ему нужен был кто-то рядом, ему нужно было присутствие кого-то. Этим кем-то оказался Герхард.              Будто в подтверждение его мыслям Ален крепче сжал ногу, уже правда обнимая, всё также лицом прижимаясь к рубашке.              Теперь один вопрос: как именно помочь? Он не такой прилипчивый, чтобы везде следовать, чтобы внезапно приехать к Алену под дверь, чтобы названивать ему по несколько раз в день.              — Хорошо. Хорошо, я понял. - рука отрывается от кудрей и устало проводит по лицу. - Я рад помочь, но мне нужно знать конкретно: чего именно ты хочешь?              Он хочет, чтобы с Герхардом сохранялась связь? Была возможность позвонить ему в любое время и порыдать в трубку? Чтобы Герхард звал его на прогулку, стоит им двоим оказаться в Монако? Как он это видит?              Всю их историю — ту, что оставалась фоном для событий в жизни великого «Профессора», происходивших вне его досягаемости — они так и не сумели понять, кем же они являются. Знакомыми? Приятелями? Друзьями? Интрижкой? Кто они вообще друг для друга и чего они хотят?              Герхард знал свои желания: по возможности помочь. Это было, конечно, не всё, он хотел ещё пару вещей: конкретики, окончательного вывода по их общей истории, в какой-то степени Алена (в конце концов, их история никогда не была об эмоциональных и душевных связях), а ещё потом, если эта хотелка исполнится, избежать гнева Жана.              Было, возможно, ещё что-то, что он не хотел упоминать, но это уже другая тема.              Плюсом, все его желания были здесь и сейчас, а Ален часто смотрел наперёд, поэтому ему необходимо знать, насколько долгосрочная тут перспектива. Правда, на данный момент, его встречало напряжённое молчание.              — Ну? Лягушонок, - как же давно он не произносил эту кличку вслух, - я уже понял, что тебе нужно утешение. Но какое именно? Мы можем вдвоем сегодня напиться, к примеру.              — Нет. - Ален дёрнулся и, наконец-то, поднял лицо. Его брови смешно сведены, а глаза всё ещё красные за испачканными линзами очков.              — Нет так нет… Ещё идеи? - у самого уже созрели несколько, причём точно не зря, ведь взгляд глупо потупили и закусили губу. - Можем… В моторхоуме поутешаться.              В этот раз предложение вызвало ещё более яркую реакцию: Ален нервно подскочил на ноги, чуть не ударяя его макушкой в подбородок (челюсть, вообще-то, иногда фантомно ныла до сих пор, даже после операций!), благо, Герхард успел вовремя шагнуть назад. Осталось молиться, что, несмотря на всю непривычную красноту лица, Ален не начнет на него кричать.              Хотя, кому он врёт? Тот никогда не поднимал голоса, даже сейчас, будучи явно на последней капли нормальности, он только ощетинился всем телом и нахмурился. Но это не скрывало, как в его глазах мелькнуло что-то, что мелькало там каждый раз, когда они оказывались вместе.              За всё время он так и не понял, что именно это было. Жан прав, с Аленом иногда тяжело, ведь ты никогда не знаешь, что находится в глубине его головы. А судя по этому секундному блеску, по тому, как взволнованно он поджимает губы, происходил там настоящий ураган.              — Я просто предложил. Знаешь, нам ведь не привыкать. - им правда не привыкать искать утешение в постели друг друга, чувствовать призрачную любовь и ловить миражи чего-то в глазах напротив. Именно там, в его руках, Ален позволял заглянуть себе в голову. Именно там они были самыми честными, оголенными как провода во всех смыслах.              Даже если он никогда не мог заменить Алену зависимость, не мог стать его “Хин Фха” взамен на убивающий “никотин”. Даже если Ален не мог дать ему столь нужный хаос, не мог подарить огонь пироману. Всё равно: в эти моменты они находили покой.              А потом всё было по новой, но только у одного из них. У того, кто считал себя грязным предателем, хоть и имел на это предательство полное право. Герхард изначально думал, что Ален так мстит Айртону, но потом с утра, неожиданно для самого себя, наблюдал в чужих глазах слёзы, сквозящее сожаление обо всём.              Но теперь ведь всё иначе, теперь они другие. Возможно, это он завтра проснётся и будет сгибаться к коленям, думая о том, как на это отреагирует Жан. Он закричит? Зарыдает? Снова застынет онемевшим, будто после разговора с Тодтом про уход из “Феррари”?              Завтра. Сегодня он смотрит в зелёные глаза и — хочет. Это кажется единственным, уже привычным, выходом со дна для них. Только Ален, словно по одному лишь взгляду, читает мысли.              — А что насчёт Жана? - Ален произносит это вслух вместе с тем, как на его лице, вместо секундного недовольства, отражается усталость. - Знаешь, тогда тебе нечего было терять. Но сейчас я… Я не хочу, чтобы Жан…              Естественно он не хотел делать ему больно. Часто казалось, что их взаимоотношения односторонние, что Жан смотрит на него блестящими глазами, а Ален строго прячет свои мысли подальше. Но сейчас есть понимание: их привязанность обоюдная, просто… Странная и ещё не до конца изученная, что ли.              Жизнь всё больше напоминала идиотский, мать его, треугольник.              — Он будет в порядке. - кивает Герхард то ли себя пытаясь успокоить, то ли Алена. Ведь не знает наверняка, что будет, это горячее сердце непредсказуемо. - И вообще, он сегодня очень занятой человек, знаешь ли, там что-то со спонсорами вечером собирался обсуждать, куда-то его позвали, а ещё с Бриаторе будет препираться до этой самой встречи…              Оказалось, что вся атмосфера была напряжена во время их диалога, ведь сейчас, обдумывая расписание Жана, которое он выслушивал сегодня, стало в сотню раз спокойнее. Но Ален не менялся, даже не расслаблялся, только обнял себя за плечи.              — Короче вот. А завтра гонка, поэтому он будет вымотанный спать до утра. Он даже и не заметит, что я с кем-то. - от этих слов лицо худое скривилось. Упс, возможно он всё ещё плохо подбирает выражения, когда слишком много болтает. - Если тебе будет от этого легче — я его предупрежу.              Стало не легче, а явно хуже, так как теперь зелёные глаза задавали ему немой вопрос: “Ты вообще себя слышишь?”              Слышал, к сожалению. И понимал, что так и сделает, а убьют его после этого или нет — воля случая. Вот правда, уже он и не знал: это Ален хочет утешения или он хочет Алена, просто маскирует под заботу о ближнем.              — Я… Герх, это очень, очень плохо, и ты…              — Послушай, просто забудь на секунду о моих отношениях, и посмотри на себя. - защита, атака — он уже не знал, что именно из этого пытается применить. Ведь сейчас, заметив снова тот блеск, который мелькнул в хризолите ранее, он понял: это было согласие. - Если у тебя есть идея получше, то я слушаю.              Конечно, он не откажется. Теперь всё, чтобы Ален не предложил, он сам будет тут же рассматривать как измену. Вечер в ресторане на двоих — почти свидание, напиваться вместе в его номере (или где там живут директора во время уик-эндов) — тоже. Обниматься до хруста костей — всё ещё измена. И физическая, и эмоциональная.              Поэтому Ален ничего не предлагает. Герхард явно угадал, угадал ещё по тому, как тонкие губы приоткрылись, а потом с выдохом закрылись.              — Это была плохая идея обращаться к тебе.              — Ну теперь, зато, ты чувствуешь себя явно легче. - пожимает плечами, но сам не верит в эти слова. Ален не выглядит лучше, просто сейчас он в стрессе, а в стрессе, как известно, люди, вроде него, становятся увереннее.              Стоит им разойтись, так снова будут и слёзы, и истерика, и пожирание себя. Знает он, насколько людям “лучше” после разговоров с ним в такой обстановке.              И он уже ждал, когда ответят “да, так и есть”, чтобы они могли разойтись на очередном многоточии, как обычно, без конкретного конца, найдя оправдания, дабы убежать. Но Ален не отвечал, опустил голову, сжал руки у груди.              — Нет. Не чувствую. - было чем-то новым, как и то, с каким смирением и одновременно обреченностью на него смотрели зенки, спрятанные за линзами. А затем следует и лёгкое покачивание головой. - Поэтому… Делаем по твоему.              Хотелось заметить “по нашему”, ведь они оба это начали, но язык не повернулся. Сейчас он может таким неаккуратным образом всё похоронить. - Хорошо. Время, место?              Ален вздыхает, явно ещё сражаясь с самим собой, пытаясь пересилить, но тянется рукой к карману на рубашке и, о чудо, достаёт оттуда бумажку. - Вот адрес… Пятый этаж, 520 номер. А по времени…              Очередной тяжёлый вздох, и Герхард почти дёргается, чтобы ухватить Алена за руку, когда тот бьёт себя по лбу. - Господи, я надеялся мы быстро переговорим и я вернусь в боксы наблюдать за квалификацией. - пальцы зарываются и тянут за темные кудри, вот тут Герх всё же хватает его за кисть, медленно отводя её в сторону.              — Спокойнее, не торопись.              — Я должен был наблюдать за квалификацией! Что если кто-то из них успел разбиться? Господи, я идиот. - но его уже не успокоить, Ален паникующе глянул на него и аккуратно выпутал руку из хватки. - В часов восемь, наверное, прости, я должен бежать.              И следующее, что он увидел — сверкающие каблуки лакированных туфель. Даже в них Ален бегал быстро. Но да, кажется, за разговором они провели добрых полчаса. Всё что угодно могло случиться, а ему за это потом получать.              Герхард неуверенно сел на своё место и откинулся на спинку стула, всё же снимая кепку. Душно, невыносимо душно на улице, а теперь, из-за не лучших чувств, его начинает сдавливать столь ненавистная тревога. Он сам и не понял, как в сердце вскрылась старая-добрая дыра, что появляется всегда, стоит ему начать думать.              И эти чувства загоняют в угол, что он просто ненавидит. Сейчас, после квалификации, его скорее всего ждёт разгневанный Жан, а значит говорить ему ничего не стоит. Вечером, в “часов восемь”, его ждёт Ален по окончанию очередного хренового дня. Скорее всего после истерики. Прекрасно, во что он угодил? И ведь теперь ему не с кем этим поделиться.              Ладно, тот, с кем он мог, не стал бы слушать. А ещё его нет, три года как. Поэтому выход один — вернуться в моторхоум и занять себя чем-то тупым, возможно, подраконить бульдога Жана.              А потом, наверное, на таких весёлых парах и самого Жана.              Что ж, сегодня ему точно, бесповоротно, жопа.              

-----------------------------------------------------

             Герхард на знал, оделся он слишком просто или, наоборот, формально: белая футболка “Бенеттон” и неизменные джинсы, а ещё кепка. Почему-то в последнее время он пристрастился к ним. Наверное, начинает повторять за Ники.              Только у Ники страшные ожоги, а у него обыкновенная иллюзия защиты. Будто, если он в кепке, никто не прочитает по глазам. С Аленом это бесполезно; когда Ален сосредоточен, а не трясётся от нервозности, то видит, будто бы, насквозь.              Но за столько лет он уяснил: видит только плохое и возможную опасность. Туннельное зрение, мать твою!              Тем не менее, хоть он и в коридоре отеля (адрес которого перепроверил раза четыре), в помещении, знаете ли, но кепку не снимает. Стоит только перед дверью уже минуты три, тупо пялясь на номер. Был же 520, да? Хер знает, но будет неловко, если ошибся. Его это, конечно, не особо парит, но бутылка вина в пакете выглядит почти подозрительно.              И так, Жана сегодня пережил, осталось последнее испытание, которое он сам себе и выбрал. Вдох-выдох, стук в дверь.              С минуту не слышно ничего, а потом — щелчок, заставляющий чуть ли не подпрыгнуть. Он привык к звуку шагов по ту сторону двери перед тем, как её откроют.              Из проёма неуверенно высунулась кудрявая голова, с самым, что ни на есть, загнанным взглядом на свете. А ещё глазами красными от слёз, больше не скрытых под стеклами очков. Ну, он предсказывал!              Стоило Алену понять, кто перед ним — даже приободрился, дверь открыл шире и быстро вытер глаза. - Ох, я пришёл совсем недавно, даже не убрался…              С каких пор он думает, что Герхарда пугает бардак? Да он же повелитель хаоса. Но, судя по одежде, Ален вправду не так давно приехал; синяя рубашка выправлена, на нём всё такие же строгие брюки. Только стоит уже не в туфлях, а в белых носках.              Хотя, насколько он помнит, это были не носки, а чёртовы гольфы. Ладно, штаны с него стянет и узнает, менял ли Ален стиль.              — Да ниче, не привыкать.              И его всё-таки пропускают внутрь. Точнее, нервно выдыхают и поворачиваются, уходя в небольшой коридор, после — в помещение за ним. Герхард заходит следом, кидает кепку на тумбу и закрывает дверь, всё также привычно защелкивая замок.              Ладно, он поспешил с выводами насчёт бардака, ведь чуть не навернулся об чужие туфли, брошенные в прихожей.              — Может… Выпьем? - Ален появляется в арке вновь, уже держа в руках бутылку “Бордо”.              И Герхард не сдерживает смеха, восстанавливая равновесие и доставая из пакета точно такую же бутылку полусухого. - Кажется, мы думали об одном и том же.              Приятно слышать, как ему отвечают тихим хихиканьем. Сейчас всё выглядит нормально, всё ощущается нормально, как раньше. Ведь когда-то были у них моменты “нормального”. Но стоит пройти дальше, и он забывает об этой стабильности.              На столе полуживая салфетница и повсюду, соответственно, валяются бумажные салфетки. Может поклясться, что они все пропитаны слезами и соплями.              Ален тоже бросает на них взгляд, внезапно вздрагивает и отворачивается к кухонным тумбам, ища штопор. - Кстати, я должен отдать платок, совсем забыл.              — Да оставь, он тебе нужнее. - запоздало Герхард понимает, что ведь платок этот носил не для себя. Ну ничего, купит новый. Всё равно ощущения странные, даже раздражающие: он без задней мысли отдал Алену то, что имело для него большое значение.              На него эти кудри и зелёные глаза действуют как гипноз, и это очень, очень раздражает.              — Спасибо. - к нему обращаются с неуверенной улыбкой и, возможно, оно того стоит.              Свою бутылку он ставит на стол, отодвигая в сторону. Интересно конечно будет посмотреть, что после них тут останется. Герхарду похер, у него отличная устойчивость к алкоголю, а вот Ален пить не умел и, на самом деле, не любил. Но каждый раз, когда они оказывались вместе, о трезвости оставались только воспоминания.              Забавно. - Знаешь, лягушонок, мы ведь ни разу не трахались трезвыми. Скажи честно, ты просто не можешь без градуса? - и это должно было звучать смешно.              А вышло так, что Ален перелил вино в бокале, таращась на него со смесью противоречивых чувств, после чего тут же спохватился и потянулся за последней оставшейся салфеткой, аккуратно вытирая красную жидкость.              — Могу. - обиженно, сжато, не поднимая глаз.              Герхард может только вздохнуть, наклоняя голову и подходя ближе. Он бы извинился, но за шутки не привык. - Но не хочешь?              — Не хочу.              С Аленом всегда самое худшее — мысли заполняющие голову в момент. Снова та пропасть смотрит на него изнутри, стоит начать думать. О, он тоже не хотел быть трезвым рядом с ним. - Дай отпить, а то разольёшь.              Ему нисколько в этом не препятствовали, наоборот, в сторону чуть отошли, давая одними губами отпить из доверху заполненного бокала. Как только риск, заляпать вином пол, исчез — Герхард взял бокал за аккуратную ножку и пил уже как нормальный человек.              — Вкусно? - всегда было вкусно, Ален прекрасно это знает, но всё равно спрашивает. И он всё равно кивает.              — Самое то. А сыр есть какой?              Вот тут снова глаза чужие стыдливо уходят в сторону, пока руки, всё ещё дрожащие, но теперь хуже, чем было днём, доливают вина во второй бокал. - Э-э, я не знаю.              Ладно, чего он ожидал? Чтобы Ален реально заглядывал в холодильник? Ел что-то кроме своих салатов? Ну рассмешил. И всё равно ведь, поставил бокал на стол и полез в холодильник.              — Да тут не мышь повесилась, тут её и не было. - пустота. Там нет абсолютно ничего. Он в жизни не видел таких голых полок в холодильнике, ну, только при покупке и сразу после сборки.              Хризолит встречает его виновато, так и дополняя общую неловкость на чужом лице. - Я если и ем, то в ресторане на первом этаже. - это “если и ем” заставило закатить глаза. Слушайте, голодовка — не то, чем можно гордиться.              — Так и подумал. - холодильник закрывается и он предпочитает сесть за стол. - Ну, выходит, закусывать не будем. Смотри, чтобы тебе плохо не стало.              У тебя же слабый желудок. - очень хотелось добавить, но выбор сделан в пользу “прикусить язык’. Помнится, он это уже говорил когда-то. Может, лет 11 назад, а то и все 12, если было в 85-м. А может, только в голове и промелькнуло, как сейчас.              — Не должно. - Ален садится за стол к нему, ставя рядом бутылку. Занимает место не на другом конце, а пододвигает стул ближе, садясь по правую сторону. И после этого осушает бокал в три глотка, ну, всё. - С тобой плохо не бывает.              Ох, ещё как бывает! И речь даже не об алкоголе. Им вдвоем плохо, возможно, не лучше, чем было с Сенной. Причем двоим. Причем по разные стороны тогда. И, наверное, им надо прекращать, им надо наконец-то быть как взрослые, но, к сожалению, как взрослые они только интрижки крутят.              Поэтому Герх старается как можно быстрее проглотить горькое вино, которое неприятно щиплет горло. Он ведь и не пил всё это время после операции. И о, думает, что не стоило бы. Врачи говорили что-то про “минимум месяц”, ну, когда только он слушал их? Даже будучи ребенком делал всё по своему. Но Алену это говорить не стоит, он же начнет волноваться.              А сказать что-то надо, потому что тот снова потянулся к бутылке и снова глотал вино, как не делал никогда. Общий беспорядок комнат (а он напоминает: повсюду всё ещё валялись салфетки!) прекрасно описывал и тот бардак, что точно был в кудрявой голове.              — Ну так… Чего ты плакал? - подошло бы скорее “ревел”, но звучало бы грубо, поэтому надо общаться аккуратно.              И ведь всё равно в ответ ему морщатся, и Ален устало проводит тыльной стороной ладони по губам. - Работа. Но Трулли молодец, квалифицировался на тринадцатом, Накано… Да, пятнадцатый, уже не сход. В общем, ребята молодцы.              Но он бы не рыдал, если бы они правда были такими, если бы это было всё, что там у него по работе. - Так чего слёзы? От радости?              — В шею я получил за то, что исчез из боксов. - Ален опускает голову и трёт переносицу, при этом губы стягивая и хмурясь. - Бернард был очень зол, мол, он технический директор, а не гоночный, какого хрена я вообще всё скидываю на них, а сам неизвестно куда деваюсь.              Герхард мог только хмыкнуть. Ну, он абсолютно с этим согласен, Ален за дело получил. И любой бы другой это тоже понял, да и сам он точно это понимает. Но это ведь Ален. Ален, который убежал в паддок к нему, закончил разговор не назначением даты подписания контракта, а назначением времени встречи в своём номере, после прибежав обратно и тут же получив втык.              Он мог бы сказать, что Ален сам виноват — поступает абсолютно не профессионально, ведёт себя как идиот, хотя заявлен гением. Но ему, при этом, хотелось сказать, что так просто сложились обстоятельства.              — Ну, больше не девайся. И встречи, пора бы уже, назначать по телефону.              — Я не планировал этого. - звучало почти как то, что Ален огрызнулся. Удивительно, он всё ещё так умеет или это просто алкоголь добавляет ему былой смелости? - Я думал, что мы быстро разберёмся и я вернусь.              — В любом случае, директора так не должны поступать. - это было глупо, хотелось добавить в момент, когда Герхард заметил, что Ален не просто зол.              Он весь поник. Склонил голову к столу и вцепился в кудри. - Я знаю. - и это звучало так болезненно, что Герх экстренно принял решение заткнуться. Необычно, правда? - Я хреновейший директор, я не умею им быть, если бы я действительно мог налаживать работу команды — Оливье бы всё ещё боролся в первой тройке, а не лежал в гребанной больнице.              Следующее, что он видит — Ален отпускает бокал и закрывает лицо ладонями. А ещё он видит, как обгрызенные ногти царапают это самое лицо. Только спустя секунду Герхард понимает, что снова схватил чужую кисть, пытаясь настойчиво отвести ее от новоиспеченных царапин.              Но теперь он встречает сопротивление и видит, как крупная дрожь проходится по плечам того, а комнату заполняет слишком громкий всхлип.              — Если бы каркас был ещё слабее, он бы… Он бы остался в коляске, Герх. - и теперь уже ясно — Ален снова ревет, рыдает, называйте как хотите. И не слушается, не позволяет убрать руку.              Герхарду приходится подняться с места, чтобы обойти его стул и навалиться сзади, настойчиво обнимая со спины и пытаясь отодрать эти чёртовы ногти от расцарапывания такого милого лица.              — Господи, я правда позволил ему переломать ноги, я… я думал машина надёжная, я думал, что все они в безопасности.              В какой-то момент он перестал вслушиваться в его истерику, всё ещё пытаясь отвести руки. Впрочем, это бесполезно, поэтому он прекратил, оставаясь вот так, обнимая, лицом прижимаясь к смольным кудрям.              Они были кое-как помыты, от них не пахло ни шампунем, ни парфюмом. У него и так проблемы с обонянием, но сейчас казалось, что пахло от Алена только затхлостью.              — Такое происходит.              — Но я не должен позволять этому происходить! Я их директор! Ребята не должны пострадать, они не должны умереть в моих машинах, понимаешь?! - теперь это были завывания, самые настоящие. Ален сделал за него всю работу — в кой-то веке убрал руки от лица и прижал их к груди, сгибаясь, чуть ли не воя.              Достаточно. Герх потянулся к бутылке “Бордо” и долил Алену бокал, пихая прямо в лицо. - Лягушонок.              В ответ что-то прохныкали, но он не расслышал. Да и не хотел. Ему нужно, чтобы Ален успокоился, даже если это значит насильно его напоить.              — Давай, тебе будет легче. - отрицательное мычание и мотание головой, пока он так и остался нависать сзади. Рука пододвигает бокал ближе и он вслепую пытается поднести его к чужим губам. - Я серьёзно, выпей, успокойся.              — Оно так не работает. - звучало слишком уверенно, но Герхард ещё более упёртый, поэтому добился своего и Ален забрал стеклянную ножку из рук, делая шумный глоток. - И оно гадкое.              Получается только глаза закатить. Сам ведь выбрал. Да и вообще, не прав, вон уже спокойнее держится, правда, плечи подрагивают. Гляди, скоро сможет расслабиться. - Да-да, но тебе нужно было успокоиться. Слезы ничего не изменят, и я, конечно, рад, что ты выпускаешь их наружу, но переусердствовать тоже не стоит.              Драть себе до крови лицо — это лишнее. Точно лишнее. И он знает, что с ним согласны. Ален чуть откидывает голову и они наконец-то встречаются взглядами, отчего приходится лицо расслабить, лишний раз не пугать.              — Прости. - до привычного тихо, слабо, пока зелёные глаза прикрываются и он позволяет себе отдыхать, оставляя голову прижатой к Герхарду, чуть ниже груди.              Собственные руки мягко поднимаются выше и вот — обнимает нежно, заботливо. - Всё хорошо, лягушонок. - палец слабо пробегается по тонким губам, гладит впалую щёку, будто он пытается выучить чужое лицо на ощупь, как шрифт Брайля.              Ален выдыхает и расслабляется, всё, что остаётся от его нервозности — дрожащие брови, сложенные “домиком”.              Возможно, Герхарду стоило замять эту тему ещё на корню, конечно он был прав в своих словах, не сомневался ни в одном из них, но проблема — глубже. И сегодня не тот вечер, чтобы её выковыривать.              — Спасибо. - брови чужие наконец-то расслабляются и зелень вновь встречает его карие. - Всё, давай не говорить о работе.              Как с языка снял! Больше никаких рабочих разговоров, они тут искать утешение, а не в слезах обниматься на полу. Хотя, может, это бы тоже их обнадежило, но Герхард сомневается. Да и… кто сказал, что первый вариант — не утешение? Наверное, они слишком больные.              — Вот и отлично. - руки убирает, на место возвращается, подливая вина и себе. - Мне конечно нравится, когда ты начинаешь хныкать, но не от душевных же терзаний.              Ален краснеет, сначала вспыхивают уши, а потом и скулы с щеками заливаются румянцем. Его образ неловкости рушит только сладкая улыбка на губах и то, как он переводит взгляд на Герхарда, заглядывает будто бы ему в самую голову и хлопает ресницами.              — Надеюсь, сегодня ты мне это обеспечишь. - конечно обеспечит, и многое другое ещё. Одна мысль заставляет почувствовать в комнате духоту, пока Ален допивает уже четвертый или вовсе пятый бокал по счёту.              Хризолиты его становятся всё более мыльными, а лицо смягчается. Получается только усмехнуться, медленно потягивая вино. Сейчас хотелось продлить удовольствие, хоть на него и смотрели чересчур влажно.              Знаете, у Жана с лягушонком было много отличий в делах любовных. Первый не флиртовал, скорее шёл напролом и нагло держал всё в своих руках, с ним ты как на поводке, иногда в буквальном смысле. И Герхарду такое нравилось, ему нравилось, когда думают за него. Особенно если это делает прекрасный голубоглазый сицилиец с горячим, будто жерло Этны, сердцем.              Ален именно что флиртовал, заигрывал, он заставлял за собой побегать. Но Герх давно просек то, что, так или иначе, в этой игре проиграть невозможно, Ален всё равно окажется в руках ловящего и позволит всё, что угодно, а ему — даже больше. И вот с ним никаких поводков не было, рамок тоже, это глоток свободы и бездумного жара.              Алкоголь не остужает пыл от слова совсем, скорее он как дрова в топку. Так даже лучше.              — Герх… - вырывает его из мыслей и заставляет поднять глаза. Только он не ожидал увидеть, что Ален уже игриво пересел со стула на край стола, покачивая ногами. - Ты ведь делаешь это не из жалости?              Вроде договорились без серьезных и печальных тем. Кажется, лицо его заметно темнеет, судя по тому, как глаза блестят волнением и вот — Ален сидит на столе ровно напротив, вытянув к нему ноги и поставив ступни на колени. Ещё б на плечи закинул.              — Ну, не только из неё ведь, так? - во взгляде лишь интерес, пока без намека на истерику. Может, лягушонок решил довести его в ответ.              — Конечно нет. - рука скользит по темной ткани брюк, выше по голени, к колену и останавливается на внешней стороне бедра. - Знаешь, ты ведь сначала просто шутки ради дал мне шанс, и я понял, что буду придурком, если откажусь.              Ален сладко улыбается, его улыбка кривая, как всегда, но такая искренняя, будто он сейчас прижмется совсем близко и будет что-то тихо мурчать в ухо. Но тот лишь игриво щурится и обхватывает губами обод бокала. - И?              — До сих пор так считаю. Ты слишком хорош, чтобы отказывать тебе и себе в удовольствии.              Герхард говорил буднично, но что-то с болью сжалось в груди и держать ровное лицо ему стоило неимоверных усилий. Он чувствовал себя так, будто врал. Никогда проблем со враньём не было, но сейчас словно лгал и Алену, и себе. Но ведь не из жалости. Из жалости он может только послушать чье-то нытье, успокаивающе похлопать по плечу. Из жалости он не трахается, это уж точно.              Или всё же… Даже тошно стало от этой мысли. Внезапно он почувствовал себя настолько дерьмово, как не чувствовал со смерти отца. Ален сидел перед ним с задумчивым выражением лица и крутил бокал в тонких пальцах. Внезапно захотелось уйти.              Но ему нельзя, это не жалость, а чувство долга, которое у него, правда, отсутствовало напрочь всю жизнь. Поэтому рука тянется к бутылке и, поскольку там ничего почти не оставалось, он решил пить с горла.              Просто не думай, не думай об этом, не думай о чувствах, не думай обо всём, что происходит сейчас. Зафиксировать глаза на бедрах, скрытых под тканью, оказалось не так уж сложно. А стоит бутылку отставить в сторону — он держит Алена уже двумя руками.              Секунда, и они сплетутся. Об этом говорит всё: то как Ален выравнивает спину, ставит бокал в сторону, напрягает мышцы.              И, наконец-то, усаживается к нему на колени. Игра закончена. - Правда настолько хорош?              — Абсолютно. - возможно, он бы снова задумался о том, что врёт, если бы не губы, вырвавшие в реальный мир.              На его тонких губах, во рту всё такой же вкус вина. Герхард будто бы и не допивал последние капли из бутылки, ведь вот — ещё осталось. Только для него осталось.              Ален лёгкий в его руках, на его коленях, чтобы с ним целоваться даже не надо поднимать головы, он сам усаживается и вытягивается так, чтобы грудью к груди прижаться, впиться в губы. Руки на плечах, закинуты за спину Герхарду, его собственные же, в свою очередь, уже давно с бёдер перешли к заднице, но потом выше, под синюю рубашку, чтобы коснуться чужой спины.              И он прижимает ладони к коже так, чтобы чувствовать каждую клетку, чтобы чувствовать его подушечками пальцев, чувствовать и заново находить небольшие родинки. Ему нужно это, ему нужен Ален и плевать на всё, только держать его в своих руках, владеть, наконец-то заполнять его голову собой и только собой.              Мысль эта просто вынуждает жадно вылизывать Алену рот, касаться языка, зубов, нёба. А Ален отвечает как всегда: с полной самоотдачей, вздрагивая, путаясь пальцами в коротких русых волосах, прижимаясь только ближе, спиной выгибаясь как кот на его коленях, чтобы касаться, касаться, касаться, в узел сплестись.              Это горячо, это выкидывает из головы всё кроме одного единственного желания: удерживать сегодня тощее тело до посинения.              Ален отстраняется, выдыхая громко, томно, почти что выстанывая какую-то неразбериху. И его не хочется отпускать, поэтому Герхард давит ему на позвоночник, лопатки, вновь впивается в губы. Целует всё также бешено, будто пытаясь сожрать, не отдавая себе отчёта в том, как кусает его нижнюю губу, как стискивает в руках так, что точно останутся синяки.              И ему позволяют, ему отвечают, Ален дёргается при каждом сдавленном выдохе через нос, ёрзает на нём, как уж на сковородке, а потом одним резким движением откидывается назад, шумно ударяясь спиной о стол.              Его лицо смазано, глаза, кажется, заплыли, а губа раскраснелась после укуса. И он выглядит слишком соблазнительно, он выглядит как самое, что ни на есть, приглашение продолжить.              — С… Секунду… - громкая отдышка, черт, кажется, раньше он был выносливее! Или нет… О, становится похер когда Герх понимает, почему его остановили.              Тонкие ладони скользнули вниз, пальцы аккуратно расстегнули пуговицу, затем ещё одну, затем ещё. Ален слегка путался, дёргал последующие по несколько раз, прежде чем расстегнуть, но Герхард не вмешивался.              Он наблюдал. Голодными глазами. И чувствовал, что во рту собирается слюна, как у бешеной псины, а тело на его коленях всё равно что мраморная говядина. Впиться бы с зубами, вцепиться, не выпускать.              И бледная грудь его манила, режущие кожу ребра и ключицы, контрастирующие с, несмотря ни на что, подтянутым прессом. А ещё талия осталась такой же удобной, чтобы обхватить руками и держать, давя пальцами до синяков.              Сколько времени прошло, а Ален ещё сильнее похудел. Не то, чтобы это плохо, он любил это, потому что мог тягать его как котёнка за шкирку, не прилагая никаких усилий, ворочать по кровати как куклу, накрывать собой полностью. С Жаном такого не было, он мало того, что имел завидные формы, так ещё и был недвижимой тушей.              Нет, стоп, он не должен думать об этом сейчас. Нельзя, иначе точно убежит. Нельзя, ведь Ален по глазам поймёт и увидит его тревогу.              Может, уже заметил, ведь не скинув рубашку, снова оказался у самого лица. Его аккуратные пальцы легли на подбородок. - Тебе не нравится? - снова эти бровки домиком и поджатые губы.              — Очень нравится. - взгляд уводит ниже, рассматривает тонкие губы ровно перед тем, как снова их поцеловать, уложив руки на талию, скрытую от его глаз.              Этот поцелуй был уже медленнее, менее жадный, но Ален всё равно вернул ладони ему на шею, обнимая как можно крепче, двигая бёдрами в такт сплетающимся языкам. Его глаза были прикрыты, а ресницы трепетали. Герхард же не мог отдаться этому моменту полностью, пока на краю сознания жужжали ненужные мысли.              Он отстраняется, чтобы запрокинуть голову и вдохнуть. Руки на шее не тянут обратно, наоборот уходят, что сопровождается шуршанием ткани. Когда он возвращает свой взгляд к бледному телу, то может чувствовать только жар в паху.              Ален сидит у него на коленях, теперь локтями опираясь на стол, чуть наклоняя голову в сторону и выставляя себя на обозрение. Тяжело сказать, какая эмоция на его лице сейчас, ведь внимание уже переключено на впалые бока, вздымающуюся от каждого вдоха грудь. А ещё, может, он почти и не изменился, но раньше от живота не шла настолько заметная линия волос, ведущая прямиком под брюки, бельё и к паху.              Оно завлекает, приглашает руки к пряжке. Но Ален будто убегает от касаний и аккуратно упирается ладонью ему в плечо. Смотрит из-под ресниц и вызывающе улыбается.              Ясно, тоже начал играть в “не заслужил”. Бесит.              — Ты витаешь в облаках. - тяжело этого не делать, когда спиртного внутри недостаточно, чтобы отключить идиотский мозг.              — Откроем вторую бутылку?              — С радостью. - Ален стягивает губы и пожимает плечами, аккуратно слезая ногами на пол. - Ещё бокал и буду на всё готовый.              О, с тем, сколько раз он сегодня закатил глаза удивительно, что не начала болеть голова. - Ну-ну, ты и так у меня почти готовенький.              Даже видя перед собой только чужую спину он знает, что Ален усмехнулся. Слишком весело он подхватил штопор и вернулся к столу, открывая вторую и, соответственно, последнюю бутылку.              Только наблюдая за ним со стороны, в голову стреляет некоторое осознание. Но если озвучит вслух — либо выгонят, либо планы на вечер изменятся.              Просто внезапно все прежние мысли встали в ряд. И то, почему они никогда не пытаются быть друг с другом трезвыми, и то, почему Ален с таким энтузиазмом доливает себе бокал, прекрасно зная, что после него вряд ли сможет сдержаться.              Ты пытаешься всё сделать так, чтобы не чувствовать вину за происходящее? - то, что очень хочется озвучить, но он понимает: будет хуже. Обвинить Алена в перекладывании ответственности сейчас — всё равно что сказать “небо голубое”. Правда, сказать это очень чувствительному дальтонику с тританопией.              Бремя на них двоих, ведь они оба совершают ужасную вещь по отношению к себе. Они не просто нужны друг другу, они пользуются. И он слишком поздно понял, что Ален так пытается создать картину в своей голове, мол “я не такой, это мной пользуются, а я слишком бессилен, чтобы оказать сопротивление”.              То ли ловушка, то ли просто эта больная кудрявая голова, то ли его голова не в порядке, раз он думает о таком, пока к нему услужливо пододвигают бокал и мягко улыбаются.              В конце концов, когда он сюда шел, то об ответственности даже не думал. В принципе, чья бы корова мычала. Они сейчас — двое безответственных идиотов. Поэтому, наверное, лучше об этом и не задумываться, не искать виноватых.              — Остальная бутылка — тебе, я если выпью больше, то до бессознательности меня даже доводить не придется. - очень верное замечание с учётом того, насколько Ален уже не в себе.              Герх не прикасается к бокалу, пока на его колени не возвращается вес чужого тела. Всё по-новой: Ален сидит на нём, пытаясь как можно резвее осушить бокал, до конца краснея лицом и теряя в глазах последние остатки своего гениального ума.              Только тогда Герхард хватает стеклянную ножку и выпивает красное полусухое залпом, немного проливая на подбородок. Уж точно не то, чего он ожидал, так это Ален, моментально слизывающий оставшиеся рубиновые капли. Сейчас тот вправду выглядел потерявшимся: держался дрожащими руками за крепкие плечи, чтобы подтянуть себя ближе к лицу.              — Прости, не удержался. - и он хихикает, очаровательно и долго, облизывая губы, наваливаясь на грудь, что кажется, сейчас они грохнутся на пол вместе со стулом.              Чтобы справиться с вмазанным Аленом ему явно нужно что-то выше градусом, чем вино.              Но на выбор только оно. - Не против, если с горла?              — Я же сказал: всё что осталось — твоё. - Ален глупо качнул головой и прижался лицом к его шее, слабо касаясь носом и губами. - И я тоже.              — У тебя нос ледяной. - всё что получается на такое ответить и, возвращаясь к теме ответственности: будь он хоть немного совестливым, то сейчас же бы ушёл.              Вот только не ушёл, оставил бокал на столе и притянул к себе бутылку, наклоняясь вперёд, зажимая Алена между собой и мебелью. Руки сильнее за плечи цепляются и он чувствует, как ноги обвивают его талию. Всё ради того, чтобы остаться прижатым к его шеи.              — А у тебя всё горячее. - почти шепот, а потом очередной лёгкий поцелуй куда-то в линию челюсти. - Дай мне согреться.              А что он, по его мнению, делает сейчас, если не греет? И его, и себя, стоит только обхватить губами горлышко. Интересно, когда запрет на алкоголь от врачей даст свои побочки?              С губ срывается что-то среднее между выдохом и кряхтением, но… Хорошая новость: жара не давала думать прямо. После пары жадных глотков все чувства стали слишком острыми: вес на коленях, пальцы, впивающиеся в плечи, дыхание, что щекотало шею. Мягкие, нежные губы, осторожно касающиеся его кожи. Именно там, возле старого шрама, аккуратно перекрывая.              А он рассказывал лягушонку про этот шрам? Не помнит… Ай ладно, тот бы спросил, но, раз так спокойно его целовал, то знал, что да как. И это посылает приятные разряды по всему телу, наконец-то возвращая в их общую волну. Ему нравилось это, ему нравился такой Ален, отголосок светлого прошлого в нём.              Рука поднимается к темным кудрям и он не встречает сопротивления, когда тянет Алена немного назад, чтобы склониться уже к его шее. Всё ещё мускулистой после десятилетия гонок, но, казалось бы, такой хрупкой. Раз и переломится. Но не с ним, точно не с ним. Он только целует горячо кожу, обхватывает губами, скребёт зубами и получает одобрительный стон.              — Ты можешь кусать. - на придыхании срывается рядом с его ухом. - Всё что угодно, пожалуйста.              Это не разрешение, это — мольба. И Герх собирался её полностью удовлетворить, поэтому цепляет кожу у основания шеи передними зубами и пытается обхватить её, дотянув до самых клыков. Всё, чтобы впиться, присосаться как вампир или чертова пиявка, или вгрызться как голодный зверь.              Ален мельтешит, чешет затылок своими кривыми ногтями и откидывает голову, приглашает.              Дальше — укус в опасной близости к артерии, Герхард дышит рвано, глубоко, пальцы в тёмных кудрях сжимает, а второй рукой тянет за талию ближе, накрывая ладонью каждый сантиметр.              И они теряются. Герх теряется, кажется, сходит с ума. Всё что он слышит и чувствует — вздохи возле уха, нежную кожу на зубах. Наконец-то может разобрать въевшийся Алену в кожу запах цитрусового парфюма, пота и какого-то мыла.              Приходит в себя, когда пальцы тянут за загривок, а перед глазами стоит картина из красных отметин, уходящих уже к ключицам, он бы ушёл ещё ниже, но за столом было неудобно. Зато отсюда он видел, как в тахикардии вздымается покрасневшая от жара грудная клетка, а плечи мелко дрожат.              Зелень мыльная, как весенний луг вдалеке или отражение деревьев в лужах. Но Герхард не может думать об этом, не может вообще в поэзию, когда перед ним самое лучшее блюдо. И оно ему улыбается криво, дыша через приоткрытый рот.              — Пошли… В комнату. - Ален сглатывает посреди предложения, в попытках вернуть себе сознание, но судя по его пустому взгляду, этого так и не получилось. Ну и хорошо.              — На столе не хочешь? - ухмылка сама растягивает губы, а рука из волос возвращается к тонкой талии, к низу живота и пряжке ремня.              Над предложением думают считанные секунды, после чего отрицательно мотают головой. - Тут нет смазки. - и конечно он не хотел на сухую. Очевидно. Один раз попытались и закончилось расцарапанными плечами, визгами, а это были только пальцы.              Кажется, Ален ещё не настолько пьян, чтобы потерять инстинкт самосохранения. И Герхард не настолько пьян, чтобы заставлять его их отбросить. В принципе, чтобы заставлять, он всё ещё помнит, зачем находится тут, и что хуже делать нельзя. Хотя, может боль бы лягушонка и отвлекла, он же любит такое. Любит хреначиться об одни и те же грабли, чтобы в конец разбить лоб.              — Понял. Тогда по-твоему.              Оказывается, всё же стоит некоторых усилий вот так резко подняться на ноги, при этом подхватывая Алена на руки. Но тот даже не пожаловался, только тихо взвизгнул и вцепился в плечи, прижимаясь как можно теснее и ближе.              Планировка у номера вполне классическая, да и дверей тут всего две, поэтому не тяжело догадаться, где находится спальня. Тяжело правда туда зайти, когда к губам так и лезут, пытаются снова поцеловать, непослушно ёрзая в руках, стараясь бёдрами прижаться вплотную, чтобы получить хоть каплю трения через ткань.              И, к сожалению, он не может отказать. Прижимает спиной к стене, целует вновь раскрасневшиеся, всё такие же сладкие губы, рот вылизывает, чуть ли не в глотку пытается язык засунуть, наклоняя голову, касаясь носом впалой щеки. Всё ради того, чтобы Ален растаял в его руках, расплавился, растекся в пальцах как масло.              Когда тело в ладонях расслабилось — уже и отпускать не хотелось, целовать хотелось до победного, просто до удушения, но в итоге отстранились. Рты приоткрыты, в миллиметрах друг от друга, между ними ещё не порвались нити слюны. Дыхание, кажется, могло бы обжечь, а расфокусированный взгляд хризолитовых глаз из-под ресниц отключал любое здравомыслие.              Он и не заметил, как расстегнул чужой ремень и пуговицу брюк. Ален ведь даже не противился, вцепился только пальцами в его футболку и прижался к стене, нетерпеливо мыча.              — Нечестно…              — Что именно? - Герх правда понятия не имел, что тут такого нечестного, он ведь наконец-то расстегнул ширинку этих брюк.              — На тебе… - занимает несколько лишних секунд, чтобы сложить слова вместе, он слышит, как французский акцент проскакивает всё отчётливее. - Слишком много одежды.              — Злишься, что не можешь расстегнуть мне рубашку? - самодовольная ухмылка, на которую отвечают без слов, только капризно поджимают губы. - Ну извини, лягушонок, не сегодня. Потерпи.              Ален всегда был известен за нечеловеческое терпение, но в данный момент от этого не осталось и следа. Он недовольно поджимал губы, хмурился, но, к счастью, ситуацию было достаточно легко исправить.              Сквозь тонкие, сжатые в струну губы, прорвался стон, стоило Герхарду немного стянуть его брюки с бёдер и рукой коснуться сначала низа живота, а потом, сквозь ткань, члена. На этом моменте худые пальцы, кажется, намертво вцепились ему в плечи, а бёдра дернулись навстречу руке.              — Я же сказал: потерпи. - приходится наклониться к самому уху, получив в ответ только недовольное нытье и очередную попытку поцеловать.              Но ладонь уходит к дверной ручке и наконец-то спальня открыта. Поэтому, удобнее подхватив Алена вновь двумя руками, Герхард заходит в тьму чужой комнаты, где плотно зашторены окна и-              Грохот. Он еле успевает прижать Алена к себе и сгруппироваться, когда они оба кубарем летят на пол. Спина отдает неприятной болью, а Ален на груди чуть не подскакивает, в панике встречая сначала его глаза, а потом оборачиваясь и пытаясь найти, об что Герх имел неудовольствие споткнуться.              — Блять, ты когда собираешься убираться тут?! - выходит слишком уж гневно, но он вообще-то неплохо приложился об пол, имеет полное право!              Глаза в темноте на секунду сверкают страхом, а потом самой искренней виной. - Прости, прости, я не думал, что там будет валяться мой портфель. - замечательно. Кажется, сегодня никакого секса точно не случится, если судить по тому, как жизнь на это намекает.              Когда холодные руки оказываются под футболкой, обжигая кожу, то первая же реакция — схватить Алена за шею. Тот всё ещё выглядит виноватым, но прекращать явно не планирует.              — Я тебе говорю: терпение!              — Ты сам так спешил, что навернулся! - вскинутые брови и руки с кожи всё равно не уходят.              Кажется, Алену вполне удобно сидеть на нём сейчас, раз распоясался в конец без доли страха, что даже рука на шее его не останавливает. Раздражает, ужасно раздражает. А ещё только со второго раза получается принять сидячее положение.              — Слезай и вали на кровать. - выходит всё же фыркнуть менее раздражённо, но всё ещё жёстко, достаточно, чтобы его послушались и поднялись на ноги.              Конечно перед этим закатив глаза, куда без этого, но лягушонок ведь поднялся, по дороге скидывая брюки на пол. Герхард решил подняться на ноги только после того, как этот повелитель бардака уселся на кровать. Отлично, теперь главное ещё за его брюки не зацепиться, а то расквасить нос точно не в его планах, особенно после операции.              — Сними уже футболку… - и стоит найти равновесие, как с постели сразу же слышится умоляющий голосок, такой, будто не из-за его мусорника у Герха ныла спина.              Но злость уходит, ведь в свете из кухни, который проникает в комнату и на кровать через открытую дверь, он может рассмотреть откинувшегося на спину Алена. Такого соблазнительного, с красными отметинами по всей шее, всё такими же мыльными глазами и щуплым телом, на котором из одежды одни лишь серые боксеры и носки.              Нет. Это всё же гольфы. Это всё ещё белые гольфы, скатывающиеся с икр. В джинсах становится тесно, ведь сколько бы он не отвлекал себя от этой мысли — даже спустя годы Ален не терял своей привлекательности, что, судя по этому хитрому взгляду, он и сам знал. Знал, что таким не отказывают.              — Да понял я, понял. - в этот раз он всё-таки хватается за края футболки и в одно движение стягивает её через голову, пытаясь бросить как можно дальше от кровати. Даже спину выпрямляет! - Нравится?              — Очень. - ответили ему сверкнувшие желанием глаза, слова были необязательны.              Необязательно было и то, с каким удовольствием Ален растянулся на кровати, расставляя ноги. Он хотел, всё в нём об этом кричало, и это было взаимным, потому что Герхард чувствовал, как уши покраснели, пока он наблюдал за каждым движением подтянутых мышц.              Хотелось что-то сказать, как-то прокомментировать, но слова не приходили в голову, поэтому лучшее, что он придумал — подойти и наклониться к самой кровати, накрывая Алена собой, прижимаясь губами к нему и снова целуя. В этот раз поцелуй был медленным, но более горячим, полным чувств.              Оторваться было невозможно, Герх и не заметил, как навалился всем телом и всё, что не давало ему раздавить беднягу — локти упертые в одеяло. Но, возможно, лягушонок и хотел, чтобы его раздавили. Сомкнул ноги на его талии и тянулся ближе, даже сейчас пытаясь схватиться за лопатки, поцарапать спину, всё, лишь бы быть ближе.              Целовались уже чуть ли не вечность, когда Герхард наконец-то подцепил пальцами резинку чужих трусов и стянул их к коленям, а Ален ногами помог скинуть их на пол. Наверное, для него это было правда освобождение, судя по громкому вздоху и разведённым ещё шире ногам.              — Джинсы…              — Я думал ты хотел, чтобы я для начала тебя растянул, а? - усмешку сдержать невозможно, особенно, когда между ними считанные миллиметры воздуха и он может наблюдать, как чужое выражение лица меняется.              — Тогда пусти. - а он и не держал, держался тут только один из них, который нарочито сейчас пихнул его в плечо и выполз из-под тела, что больше чуть ли не в два раза.              Герхард не мог не усмехнуться. Таким Ален ему нравился ещё больше, он чувствовал себя будто бы моложе на лет 10. Правда, ноющая после падения спина намекала, что время ушло, поэтому он всё же залез на кровать полностью, оставаясь на коленях и дожидаясь, пока этот грязнуля найдёт в своем персональном хаосе смазку.              Которую, к слову, он вытянул из-под подушки. Наверное, Герх слишком явно поднял в удивление брови, ведь ему тут же ответили раздражённой физиономией.              — Ты веришь, что у меня есть другие способы, чтобы справляться со стрессом? - м-да. Ну, он по-крайней мере надеялся, что к 42 годам такие найдутся.              — Исходя из того, что сейчас я здесь — нет. - за это он получает тюбик, прилетевший в лицо. Поэтому у него и нет контракта на следующий год — реакция нынче никакая. Раньше бы словил.              Тем не менее, Ален больше не пытается препираться, опирается на локти и откидывает спину на подушку, вновь вытягивая и раздвигая ноги. Его любимая поза, как Герхард уже давно выучил, дающая и расцарапать партнёру спину, и оказаться раздавленным к чёрту.              Не то, чтобы много минусов для них двоих. Герх улыбается и подползает ближе, нависает снова. И Ален весь блестит от нетерпения, дышит так рвано и быстро.              Капли падают на пальцы и Герхард старается их как можно быстрее растереть. Как бы не пытался — смотреть в зелёные глаза не получается, взгляд то и дело возвращается к его паху. Члена ведь ещё даже не касался, терпел. Но всё же непривычно было видеть столько темных волос на лобке, привык к немного другой картине. К чистому, вылизанному. От того Алена и следа не осталось.              Кольцо мышц даже на ощупь кажется размассированным, поэтому, возможно, это будет первый раз, когда растяжка не займёт у них целую вечность. Было бы неплохо, ведь Герх понимал, что на всю ночь растягивать нельзя — завтра гонка. Но, кажется, лягушонок об этом уже не заботился, стоило ввести в него первый палец.              Ответом ему — хват на загривке и громкий стон, напряжение в худых ногах. Как же сладко это выглядело и звучало, его внутренняя сторона бёдер в особенности, как и шрам там от, насколько он помнит, сведенной татуировки.              Один палец ходит совсем легко, даже непривычно как-то, что вгоняй до костяшек, что резко проводи — Ален только дышит шумно, не говоря о том, что пальцы в волосах разжал. Ладно, будет по-другому.              Второй уже был ощутимым. О, ещё как. - Герхард! - слышно, как процедили сквозь зубы, чувствуется, как локоны стянули.              — Спокойно… - всё не так уж и плохо, Алену надо меньше драматизировать! Два пальца, спустя всего несколько толчков, без проблем входили по самые костяшки, а тонкие губы так и остались стянутыми. - Говоря это, я не имел ввиду, чтобы ты сдерживался. Давай, вопи.              Ведь судя по его приходу сюда — звукоизоляция хорошая, а она им понадобится, потому что Ален чертовски громкий. Стоит скрутить пальцы, прижимая к верхней стенке его нутра — вой. И это было приятнее чем всё, что было до.              Особенно когда тянут обратно к губам, опять целуют и Герх наконец-то пропадает в этом. Лижет губы, рот, зная, что делает всё это слюняво и что Ален в восторге от этого не меньше, чем от движений пальцев внутри. Каждый толчок выходит его мычанием в поцелуй, а потом — ответным движением бёдер вниз.              Насаживается, гад, так быстро приспосабливается и требует большего, а потом будет ныть, что всё тянет и болит. Поэтому, хоть в этот раз фаланги и идут глубже куда легче, но принято решение держать его дольше, а заодно помучать.              Пальцы разводит медленно, но даже этого достаточно, чтобы Ален откинул голову, разрывая поцелуй и выстанывая что-то неразборчивое. Это также даёт Герхарду словить момент, когда ладонь чужая потянулась к члену.              — Неа, без рук. - и непонятно, то ли он сделал это из вредности, то ли правда не хочет, чтобы всё закончилось быстро.              Чужая кисть в его ладони чувствуется совсем тощей, но всё равно попытки её вырвать предпринимаются. - Ну пожалуйста…              — Всё потом.              И это уже чистого рода нытьё, Ален даже двигается вниз резче, всё, лишь бы показать глубокое неудовольствие происходящим. Герхард вслепую находит тюбик лубриканта и капает ещё немного на руку, вводя третий палец.              Конечно, чужие бедра начинают дрожать и это много, для его-то тела — дохрена, но достаточное количество для того, чтобы утром избежать жалоб.              Тюбик приходится откинуть тут же, снова хватая бледную кисть. - Я же сказал: “потом”. - в этот раз сжимает сильнее и двигает тремя пальцами глубже, уже видно, что лягушонок-то начинает беситься.              — У Жана руководить научился? - одно лишь имя прострелило голову и вынудило пальцы сжаться, жестоко проезжая по нутру, давя в самое-самое, вызывая настоящий вопль.              — Не отвлекай.              Хотелось для понятливости ещё раз пальцы внутри скрутить, но судя по лицу — Ален сдался, откидывая руки за голову и сжимая подушку. Даже бёдрами он начал искать темп, мерно отвечая на каждый толчок, наконец-то позволяя нормально подготовить.              И правда, в этот раз ушло не так много времени. Вот только Герхард всё-таки забыл про джинсы, настолько привык к их давлению на свой стояк, что уже и не замечал, скидывая на то, что по привычке прижался к чужой ноге.              — Лягушонок.              — Чего тебе? - взгляд к нему опускают нехотя, показывая всем видом, что разглядывание потолка было приятнее.              Герх может только весело улыбнуться, даже не игриво, просто весело, и показать на джинсы. - Пачкать не хочу. - о, эти глаза надо было видеть. Ален поднялся на локтях и нахмурился, а потом — по-мразотски так ухмыльнулся.              — Ты сказал “без рук”.              — Даже не начинай. Бесишь, когда паясничаешь. - иногда он забывал, какими же они оба бывают персонажами. Но сейчас, если так подумать, он и вправду пытался контролировать больше, чем раньше…              Бля, ну, о другом он совсем не хотел сейчас даже вспоминать. Да, измена, да, трахает его друга и кумира. Нет, думать не хочет, чтобы случайно не опустить себе хер этими мыслями. К счастью, хоть кто-то, в отличие от его мозга, слушается.              Ален лёгким движением расстёгивает пуговицу и тянет ширинку, уже опираясь на свободную руку, чтобы наклониться ближе. - А если продолжу? - получишь по жопе, а не только в неё — так и вертелось на языке, но не сорвалось. С горем пополам он джинсы стягивает, подцепив чистой рукой бельё.              — Так что?              — Сейчас и узнаешь. - скинув одежду на пол, он не до конца, но обернулся к Алену, одну лишь голову вполоборота, многообещающе облизываясь.              Несмотря на то, что рука по идее должна быть теплой, на члене смазка ощущалась приятной прохладой и, даже одного неторопливого движения от головки к основанию было достаточно, чтобы тело пробило током. Слишком долго держался. Зато набух, как следует, и теперь он уж точно не разочарует.              Хотя, наверное, его сложно расстроить. Ален уже выглядит счастливым, откидываясь назад и пытаясь пропихнуть подушку себе под пояс, хотя Герхард мог бы просто закинуть его ноги на свои плечи. Что, кстати, звучит как отличная идея.              И стоило бы её воплотить в жизнь не медля, его и так заждались. Улыбаются соблазнительно, но глаза плывут, он знает, что через пару минут там уже не будет ни одной, даже случайной, мысли.              — Ты и с другим так медлишь? - о, о-о-о, нет, он точно собирается вытрахать из этой головы столь очаровательный мозг.              — Специально бесишь или просто поел смелости? - Герх и не замечает, как быстро оказывается между раздвинутых в просьбе ног, грубо закидывая одну за другой на плечо.              А потом наклоняет так, чтобы отчётливо услышать, как хрустнула у Алена поясница. - Ай! - заслужил. Он же знает, что собак провоцировать нельзя. Для общей доходчивости — рука собирает запястья вместе и уводит за голову.              — Всё, не болтай. - скоро уже и не сможет.              Да и Герхард сомневается, что у самого получится, нутро ведь чужое до удивительного гостеприимное, тёплое: одного толчка достаточно, чтобы войти в половину и заполнить стены комнаты реально громким стоном. С собственных губ срывается только глухой звук.              Но стоит качнуть один раз бёдрами — вводит до упора, по самые яйца и, кажется, чуть не глохнет. Первый, по-настоящему гортанный, стон за весь вечер, сорвался с тонких губ, а руки под его хваткой расслабились. Зелёные глаза заплыли, голова откинулась, грудь вздымалась. И его не хотелось щадить. Себя тоже, ведь все так хорошо.              Руки поднялись выше, чтобы он мог опереться и согнуть Алена под собой сильнее, нависая всем телом сверху. Так, будто бы забирался ещё глубже. Медлить с этим не стоит, но Герхард несколько раз сдержанно качает бёдрами, позволяя привыкнуть.              Ноги на плечах дрожат, стоит немного ускориться, а Ален выгибается в спине и хватается руками за простынь, и стонет, кричит, хнычет. Чем жёстче — тем больше ему это нравится. И Герху тоже нравится. Нравится некоторая теснота нутра, которое, чтобы Ален не говорил, было всё таким же узким. Хотя, наверное, для него оно всегда будет…              Голову склоняет, когда в волосы запускают руки. - Н… Не… дави… - неразборчиво смято, но всё же доходит — слишком сильно он пытался сложить беднягу в две погибели, потому что хотел наконец-то поцеловать. Вот правда Ален не особо гибкий, поэтому поцелуй не представлялся возможным без воплей боли.              Тоже раздражает. Ему хочется прижаться ближе, чувствовать каждый сантиметр бледной кожи. Так что — Герхард немного отодвигается назад, усаживаясь на колени и выходя, за последнее сразу же получая недовольный пинок ногой. Которую, к слову, тут же скидывает, как и вторую.              — Эй-              — На живот. Перевернись. - он и не думал, что будет так тяжело дышать, как после кардио перед гонкой.              Ладно, они оба немного не в ладах с собой сейчас, ведь Ален смотрит глупо и с запозданием понимает, что от него вообще хотят. Он очень неуверенно перемещает ноги и переворачивается, вытягивая из-под себя подушку и обнимая её. Со спины он тоже был красив: слипшиеся кудри, подтянутая задница, которая уже неплохо так покраснела, а он ведь и не шлёпал даже.              Может, стоило бы? Для профилактики. Хотя сейчас им будет явно не до этого; ведь навалиться со спины в два раза приятнее. Он грудью чувствует худощавую спину, плечи, а член очень легко и быстро входит внутрь щуплого тела, вызывая у Алена стон наслаждения. И он, наконец-то, может услышать его чуть ли не у самого своего уха. Он наконец-то может накрыть Алена полностью, придавливая к постели и лишь рукой заставляя поднять бёдра.              Ладонь проскальзывает к чужому члену и, наконец-то, сжимает его, чем заслуживает восторженное хныканье. Всё, в такой позе они и останутся.              Герхард снова набирает темп и пытается держать ритм, когда отводит бедра назад и вбивается до упора, при этом аккуратно поглаживая Алена одной рукой. Это прекрасно, что-то настолько забытое, что, кажется, такая свобода действий у него была в прошлой жизни.              Долби как хочешь — Ален никогда не будет жаловаться, только подставляться и вопить. Голова от этого туманится, все чувства обостряются, он не замечает как начинает влажно целовать его ухо, лезть к скрытому в подушке лицу. И всё это в какофонии ударов кожи о кожу, в ощущении такого тёплого, нежного нутра и напряжения в каждой мышце.              Спустя считанные, сбившиеся с ритма, толчки, Ален кричит и выгибается, только сильнее насаживаясь на член. Он кончает также отчаянно, как делал всегда — дрожа всем телом, цепляясь беспорядочно за подушку, простынь, даже царапая ногтями изголовье кровати. И Герхарду это нравится, он может прочувствовать эту дрожь всем телом, прижать сильнее, войти жёстче, всё, чтобы чужой голос сорвался в нытье.              Так было всегда, он оставался внутри дотрахивая и нежно гладя Алена по животу, выше к груди, да, пачкая, но пытаясь заботиться и успокоить его повсеместный тремор, пока не поднялся к шеи, слегка сжимая, приподнимая обессилившую кудрявую голову.              Вторая рука ушла с чужой ягодицы на живот, чтобы обнять, прижать к себе и потерять любой темп, тупо вбиваясь, выходя, зарываясь носом в смольные локоны, пытаясь целовать Алена где-то за ухом, возле макушки, в висок, чередуя в такой последовательности, жадно поглощая каждый звук. А их было много: хныканье, стоны, какая-то несвязная белиберда то на французском, то на английском, то в смеси. Ничего осознанного.              Всё ради того, чтобы спустить глубоко, сжать до удушения щуплое тело и держать. Держать, пока внутри не станет слишком мокро и некомфортно от излишней стимуляции.              Господи, сердце билось покруче поршней мотора. Герхард вышел и перевернулся на спину, ложась рядом с Аленом, пытаясь отдышаться и вернуть себе хоть каплю сознания. Кажется, будто прошло пару секунд, будто что-то он умудрился пропустить ибо голова плыла в конец. Но ему хорошо, ему правда хорошо.              И судя по тому, как рядом всё ещё слышались жадные вдохи через рот — не ему одному. Глаза встретились. Взгляд Алена был мыльным, расфокусированным, рот всё ещё приоткрыт, но на лице его наслаждение, чистое и необычайное. Удивительно, они правда почти не говорили во время секса.              Наверное, не о чем было. Но сейчас, о, сейчас точно будет о чём. В душ он не хотел, вообще двигаться не желал, слишком большая нагрузка для того, кто пропустил несколько Гран-При и всевозможные тесты. После такого хотелось выпить, как награда за проделанную работу.              Тело само поднимается с постели, ногами он глупо ищет трусы во всей этой свалке, пока сзади за него пытается ухватиться худая рука. — Куда…?              — На кухню. Свет выключу. - и возьму бутылку, стоило добавить, но будто бы и так понятно.              Ткань белья очень неприятно прижалась к телу и было некомфортно, особенно если взять, что он не помылся и теперь был грязным от спермы. Ну, ладно, ему просто неуютно ходить по чужому номеру с голой задницей, простите за это.              Ноги, к слову, будто вообще не держали, пришлось за косяк двери взяться от того, как дрожали колени. Твою мать, обычно у него такой проблемы не возникало, но, честно говоря, секс с Аленом всегда сводил с ума, а сейчас, после нескольких лет непонятных кошек-мышек в паддоке, это ударило вдвойне. Но вот — он был, они были, как раньше, всё также хорошо.              Вино ему для того, чтобы на этой мысли и остаться, не разгоняя до вселенских масштабов наступающую в его сознание бредятину про чувство верности, чести, и чего-то там ещё. Он никогда об этом не думал, такие мысли ему незнакомы, как и чувства. Холодная кухонная плитка не помогала. К счастью, он уже подхватил бутылку и, щёлкнув выключателем, вернулся в кромешную темноту спальни.              Вслепую он всё-таки умудрился переступить бардак, не навернувшись во второй раз.              — Будешь? - Герхард приземлился обратно на постель и улёгся, хотя, скорее, уселся, откидываясь на изголовье кровати, отпивая немного из бутылки и протягивая её Алену.              Тот всё также бездумно лежал раздвинув ноги, но, после вопроса, тяжело поднялся на локтях и переместился ближе. Ладно, не просто ближе, а конкретно на него залезая.              — М-м, не знаю. - не разочарованный, но тихий ответ. Ален устраивается удобнее и прячет голову под подбородком, носом прижимаясь к шее. - Сейчас отойду и… наверное, да.              Тело всё ещё мелко подрагивало, но уже наверняка от банального холода. Свободная рука бездумно опустилась к спине, приобнимая. Это приятно, это кажется чем-то правильным — лежать вот так, расслабленно, пока на нём, скрутившись, почти сопят от усталости. Сопит, именно что, Ален.              Но эта мысль уже не из самых приятных. - Спать будем также? - имея ввиду то, в какой позе они сейчас застряли. И, к сожалению, в ответ слабо кивнули.              — Да, тогда у тебя не будет шансов уйти с утра. - попал. Просто ужасно и бесповоротно. Губы обхватывают горлышко, и он предпочитает добить полусухое, лишь бы не обдумывать свои чувства.              — Зная, как ты любишь погулять во сне, у меня есть шансы.              И должно прозвучать привычное “но ты ими не воспользуешься”, потому что этот диалог у них уже был. Давно, в другой обстановке, но был. Вот только в этот раз всё иначе. - Останься, пожалуйста.              В этот раз будто бы всё иначе. У них обычно нет откровенных разговоров после секса, они всегда заканчивали перекинувшись парой слов и уснув в одной кровати, чтобы на утро лягушонок виновато выдворил его в коридор, извиняясь за всё на свете. Потому что то, что он делает, отвращало. И Герхард вынужден быть в этом соучастником.              Но вряд ли следующее утро будет таким же, судя по тому, что его просят остаться. Просят не бросать одного. Он вспоминает эти слова про пустоту внутри и не может не задуматься. - Сейчас тебе лучше? - удовлетворил ли он? Сделал ли всё правильно?              На него смотрят нежно, почти также любяще, как он когда-то мечтал, но сейчас это неправильно.              — Да, спасибо… - тихий выдох и рука Алена тянется к бутылке, которую Герх без проблем ему отдаёт. Оставался осадок, очень неприятный и болезненный осадок.              — Зачем про Жана говорил?              Кажется, Ален поперхнулся, судя по тому, как закашлялся и чуть не уронил бутылку, если бы Герхард её не перехватил и не прижал к губам. Словно бесконтактный поцелуй.              — Провоцировал. - хрипящий голос. Да и, конечно, провоцировал. Не пытался же вызвать угрызения совести, которой, как давно известно, у него не было. Не пытался задеть за живое, просто… - Хотел грубее.              И мычание ему ответ. Ничего удивительного, он этого и ожидал, а на языке так и крутилась причина, почему Ален этого хотел. Почему он хотел к себе жестокости. Почему всё и началось.              — Хотел как с Айртоном. - но слышать, как этот нежный голос озвучивает его мысли — отвратно. Больно ещё до кучи.              В первую секунду Герхард чуть не подавился вином, во вторую уже хотел ему в лицо плюнуть, но в третью взял себя в руки. Он не тот, кто может сейчас возникать, кто может чувствовать себя преданным. Он ведь сам предал, они оба. И он никогда не тот, кто читает нотации о морали.              — Я не удивлён. - возможно, прозвучало слишком разочарованно. Ален на его груди только тяжело вздохнул и прижался ближе, прижался виновато. - Знаешь…              Хотелось что-то всё-таки сказать, может быть умное, а ещё, наверное, хотелось задеть, лишь бы с него слезли, даже если это значит на всю ночь повернуться спиной и слышать только тихие всхлипы. И в то же время хотелось приласкать. Голова разрывалась от этого. В эту секунду, с закончившимся вином, в нем жило слишком много желаний.              Бутылка осталась на тумбе, а Ален всё также ждал, что же он скажет. Ничего сказать не мог, спросить тоже. Насколько сейчас будет в тему вопрос “а кто мы вообще?”, ведь правда, кто они друг другу? Всё, что в их отношениях было аксиомой — интрижка, любовник, попытка помочь один второму. И потом они прятали глаза в свете дня, дай Бог, секундно перекинуться шуткой в паддоке, при всём этом заводя и ведя отношения с другими людьми.              И Герхард любил Жана. Он правда любит его. Но и человек в его руках сейчас почти заветный. Потому что это не просто секс, никогда им не являлся. Будь оно так — отказаться было бы в сотню легче. Но снова и снова он оказывался тут, в этих мыслях, собирая слова во что-то одно. Пытаясь осознать, прийти к единому выводу.              И каждый раз ему ума на это не хватало. Слишком много всего, слишком много того, чего нельзя, и слишком много того, чего можно. Только, если сейчас ничего не сделает, то вряд ли будет ещё один шанс. Тогда он останется с этими вопросами навсегда, а это хуже всего.              — Я хотел спросить. - всё же собирается во рту, а Ален, уже выглядящий скорее скучающим, оживляется, кивая головой. - В конце концов, кто мы друг другу?              Тело в руках замирает, замораживается, совсем как лягушка при ощущении опасности. Если тронуть лишний раз — прыгнет на другую сторону кровати. Дыхание внезапно тяжелеет, тело тоже.              — Я… А ты что думаешь? - было очевидно, оба они не знали ответа. По тому, как Ален неуверенно спросил его мнение, по тому, как он устало прижался ближе, будто боясь отпустить.              — Не знаю. Я люблю Жана, очень сильно. Но мне при этом абсолютно не насрать на тебя. - говорить это всё вслух куда тяжелее, чем он представлял. - Я нахожу тебя привлекательным, ты мне нравишься, но я… Просто не знаю.              Тишина, он только чувствует, как на кожу падают тёплые слёзы и его обнимают за шею, двигаясь выше и ближе, пытаясь скрутиться сильнее. Но, в этот раз, он хотя бы не убегает.              — Я тоже, прости. - Герхард бы и не услышал, если б сказано было не в самое ухо.              После этого, правда, ничего не последовало кроме тихих рыданий. Пришлось повернуться аккуратно на бок, чтобы удобнее сжать щуплое тело в объятиях, успокоить и его, и себя. Ведь снова остался ни с чем, без точного ответа. Очередное многоточие. Но ему надо остановиться, закрыть свой рот, все эти обсуждения… Это лишнее сейчас.              — Ладно… Давай спать, тебе завтра рано подниматься. - он просто надеется, что утром будет легче.              

—--------------------------------------------------

      

      В принципе, после диалога с Аленом, драконить бульдога Жана оказалось не такой уж плохой идеей. Тот всё носился возле кровати, пытаясь откусить ему пальцы, а Герхард прикидывал, будет ли это достаточной платой, чтобы на него не кричали, после того, что предстояло сказать.              Как вообще это преподнести? “Привет любимый, вечером еду к твоему бывшему напарнику ебаться”? Ну, конечно, такое в его стиле. Вот только после такого он уже никуда не поедет в принципе, жизнь закончится.              Он даже не знает, как его милый квалифицировался, вот ещё одна переменная, от который будет зависеть многое. Квалифицировался хорошо — махнет рукой и закатит глаза, плохо — пиши пропало, прибьёт. Взял поул — тоже прибьёт, на адреналине.              Хотя, если так подумать, Герхард это целиком и полностью заслужил. Также, как и откушенную руку, или хер, учитывая то, что, договариваясь с Аленом, думал именно им, а не своей тупой башкой.              Так гадко было, что на душе, что в голове. Он ведь правда готов изменить, лечь с другим. Когда так делал Ален по отношению к Айртону — проблем не возникало, всегда казалось, что ну, заслужил, да ещё и самооценка у Герха неплохо поднималась. Но сейчас… Жан такое отношение к себе не заслужил, да и лучше него никого никогда не будет. В гонках — возможно, Ален же был успешнее, но в остальном — нет.              Любит ведь Жана, любит просто за то, что он Жан, чёрт возьми, Алези. Вспыльчивый, живой, обжигающий, отрезвляющий и пьянящий одновременно. Он просто любит Жана Алези, без особой на то причины. И раз любит, то должен быть верен как пёс, должен быть для него самым лучшим.              Только не получалось, и верность, сколько с псиной не сравнивай, для него неизвестна. Поэтому вот он здесь, снова предающий базовые человеческие идеалы.              На лестнице моторхоума раздались шаги, потом скрип двери, и захотелось даже спрятаться, но получилось только собаку на руки подхватить, пока та, в свою очередь, продолжала попытки его покусать.              — Ебаный цирк, просто клоуны. - ясно, ему конец.              Жан появляется как всегда эффектно, бросая в сторону перчатки и расстегивая гоночный комбинезон. Но его ледяные, как проруби, глаза смягчаются, стоит их взглядам встретиться.              — Плохая квалификация?              — Ага, я одиннадцатый. - вообще, не так уж всё и плохо... - Вурц восьмой.              Ясно. Теперь понятно, чего так бесится. - Да пошел он нахер. - первое, что приходит в голову. На самом деле, хотелось обижаться, что его взяли заменили молодым земляком, но, во-первых, сам виноват по состоянию здоровья, во-вторых, Флавио уже абсолютно не скрывает, что в следующем году их двоих тут быть не должно.              — Я о том же. Ну, как самочувствие? - теперь загоревшее лицо отражается заботой, а он никогда не перестанет удивляться тому, насколько быстро Жан переключается в своих чувствах.              — Неплохо, но челюсть всё ещё ноет. - и другое тоже ноет, даже несколько. И душа, и башка, и сердце, а обвинить абсолютно некого, кроме самого себя.              Рукава бирюзовой экипировки оказываются завязаны на поясе, а пухлые губы прижимаются к горлышку бутылки воды, жадно глотая и после — тяжело выдыхая. - Чтобы в следующий уик-энд был как огурчик, понял? Без тебя полное говно.              Жан. Такой Жан. Огненный, своенравный, всё что делает — делает резко, властно, сильно. Красивый, невообразимо красивый и смотрящий своими голубыми глазами на него. Смотрящий нежно, с любовью, что ныть хочется.              Только бульдог из рук вырывается и тут же убегает к хозяину. - Ути мой хороший. Пальцы тебе ещё не откусил? - чужие ладони резво подхватывают животную тушу, прижимая к груди и позволяя вылизать лицо.              — Не, не дотягивается. - смех выходит какой-то сжатый, болезненный. Он должен сказать, должен признаться, потому что если не скажет и Жан узнает сам — будет хуже.              Герхард ведь, на самом деле, не боялся, что его убьют на том же месте, где сидит. Не боялся и слёз, только немного, потому что придётся обнимать его своими грязными руками и вымаливать прощение. А потом его простят и от этого будет хуже.              Боялся он онемения, которое запомнил на всю жизнь. То состояние, столь не свойственное его милому, его огоньку. То состояние, в котором Жан просто лежит на одном месте и не делает ничего, не говорит толком, не двигается. Просто лежит и смотрит в потолок. Он не хотел быть причиной этого.              — Герх, я вижу, что ты на иголках. Что случилось? - такой любящий, сладкий голос, строгий взгляд. О, не заслуживает он этого, совсем.              — У меня есть новость.              — Насчёт того, что Бриаторе отказался продлевать контракт? Я в курсе-              — Нет, насчёт Проста.              Одна эта фамилия внезапно охладила атмосферу комнаты. Жан выпрямился и выпустил питомца из рук, смотря совсем иначе — начинающаяся буря.              — Что насчёт Алена? - он же специально выделяет имя. Ненавидел ведь, когда в их диалогах Герхард смеет назвать Алена по фамилии.              А он привык, он привык, что с тем же Сенной это был единственный безопасный вариант. Назовешь имя и всё, больно самому и больно Айртону, который тут же нахмурится и переспросит “какой Ален?” желая целиком и полностью игнорировать существование такого человека.              — Он подошёл ко мне поговорить в паддоке и вот мы заговорились, он предложил мне контракт…              — Нет. - сказал как отрезал. Тёмные брови нахмурились и Жан выглядел ощетинившимся. - Я надеюсь, что ты отказал. Тебе нельзя в его команду, Алену и без тебя сложно, а ты добьешь.              Вот добрый какой, а… Сразу видно, любовь у них большая и крепкая. - Да отказал я, не паникуй… - и ведь вправду выдохнул его огонёк с облегчением. Не знал, что дальше будет хуже. - Вот только ну… Вылилось всё в не особо приятный диалог.              И Жан снова напрягся, сверкая своими зенками, словно пантера. - Что ты натворил? - искренняя тревога и Герхард видит, как чужие ноги напряглись, будто бы правда дикая кошка, готовая к прыжку.              — Да слушай ты. - так хотелось фыркнуть, откинуться на кровать и всё быстро объяснить, но быстро не получится. Надо медленно. - Пока что — ничего. Мы поговорили, он… расстроился, конечно, потому что ты понимаешь: ему нужен кто-то надёжный рядом, ведь он не справляется.              — Ты и надёжный? - ох ну началось! Герх уже почти не винил себя за то, что собирается ему изменить. Такой Жан добрый, когда речь про Алена.              — Наверное для него — да.              — Ко мне он не обратился. - пунцовые губы обиженно надулись. Обиделся, но хотя бы не на него, а на реального виновника ситуации.              — Это было во время квалификации, умник. Так вот, в итоге мы так поболтали и пришли к тому, что ему очень хреново… - всё ходит вокруг да около, всё больше теряет доверие во взгляде Жана, тот кажется реально думает, что он сделал что-то плохое, даже руки на груди сложил заочно осуждающе.              Да твою мать, почему все делают вид, будто он к Алену относился хуже, чем Айртон? - И причем тут ты?              — Он позвал меня к себе. - вырвалось раньше, чем Герхард смог это обработать, даже в панике рот закрыл мол “да не, не я это сказал”, но слово не воробей… Загорелое лицо исказилось в удивлении.              — Тебя? К себе?              — Слушай ну, я тебе вроде не рассказывал, но такие моменты моральной поддержки были давно, ещё ну, когда они с Айртоном… - оправдания звучали настолько жалко, что от самого себя стало тошно. А ещё более тошно от того, что Жан смотрел на него скорее с искренним удивлением, нежели чем-то другим. - И поэтому да.              Он чуть не подскочил от того, как чужая бровь раздражённо дернулась. Ну всё, можно начинать убегать.              — Тоесть, ты поедешь к нему трахаться?              — Э-э, да-              — И меня при этом никто не позвал? - о, о-о-о… вот оно как. А Жан только губы недовольно поджал и уселся наконец рядом, с полным неудовольствием в лице откидываясь на одеяло. - Кидалы, полнейшие. Да, конечно, идите развлекайтесь, а я буду здесь, один.              Это звучало сатирично, нежели обиженно и истерически, что… На самом деле заставило всё-таки выдохнуть и расслабить плечи. - Так ты не злишься?              — Злюсь, что меня не позвали.              — У тебя через четыре часа встреча. - тяжело сдержать нервную усмешку, кивая в сторону небольшой записки, прикрепленной на металлической полке.              Жан только недовольно фыркает и переворачивается, потягиваясь, виляя задом, так сказать “смотрите, что теряете”. - Детали…              И Герхард всё-таки не выдерживая смеётся. Это глупо, абсолютно идиотски, но с ними иначе и не бывает. - Я думал ты сойдешь с ума от ревности!              Они смеются вместе, замечательный звук, который дает хоть какую-то уверенность в себе и своих действиях. Значит, всё будет хорошо, он не разобьёт это огненное сердце своими глупостями.              — Ревновать? К Алену? - снова перевернулся и смотрел светлыми озёрами прямо в его глаза. - Не смеши. Он может и лучше меня в гонках, но формы? У меня. Твой “любимейший” темперамент? У меня. Я выигрываю.              Глубокий вдох и голоса смолкают, погружая в куда более комфортную тишину комнаты. Внезапно тянут за руку и ему приходится наклониться к, всё ещё красному от смеха, лицу.              — От одного раза ничего не будет. Надеюсь, вы хорошо проведете вечер и обязательно захвати ему вина, считай, что от меня. - Жан улыбнулся и это самое светлое, что он видел за весь день. - Алену это нужно, значит, не могу вредничать. Может, когда-нибудь он созреет на тройничок, а?              — Идиот. - Герхард смущённо поджимает губы и чувствует, как начинает печь скулы, а его только ниже тянут, чтобы быстро поцеловать.              Даже Жан и тот разрешает из жалости. Всё, кажется, что они делают — из жалости одного к другому. И непонятно, будет ли это их концом, или шансом на что-то более здоровое. Всё равно ведь будет вину чувствовать, до конца будет чувствовать себя дерьмово. Но с Аленом вечером стоило об этом поговорить, главное не забыть и не решить, что “это лишнее сейчас.”