Разговор «по душам»

В допросной было очень душно. Пахло мокрым камнем, хлоркой и немного кровью. Яркая настольная лампа освещала только половину комнаты. На привинченной к полу табуретке сидел, чуть ссутулившись, мужчина. Его лицо было запачкано уже запёкшейся кровью. Несвежие волосы спадали на глаза, но это не помешало Николаю рассмотреть человека напротив. Холёный, в опрятной и чистой форме, с блестящими на погонах звёздами. Сволочь краснопёрая. Но красивый, гадина. — Ну что, продолжим? Беседу, — ухмыляется Арсентьев и достаёт из папки перед собой листок. Дело на сидящего в допросной вратаря было приличным. Лагерь для военнопленных. Матчи против немцев. Побег из оккупации, совершенный не иначе, как чудом. А потом пусто. И что делал гражданин Раневич в период с побега до конца войны, Дмитрию только предстояло выяснить. В остальном же Арсентьеву всё было известно. Как учился, в каких отношениях был с одноклассниками, соседями, какие фильмы любил. И про зазнобушку его тоже. Что она его до сих пор любит и очень ждёт. Внутри что-то больно защемило. Самого Митю уже никто не ждёт. Дина… могла бы… Но не так давно Арсентьеву сказали, что она умерла. А Фёдора не стало ещё до войны… Дмитрий на мгновение зажмурился, пытаясь прийти в себя. Получилось. — Так на чём мы остановились в прошлую нашу встречу? — Арсентьев театрально нахмурился. — Ах да! Побег. Чекист вскидывает взгляд на арестованного. Тот выглядит вымученным, затравленным. Но взгляд всё такой же твёрдый. Он напоминает Мите волка на цепи. Вроде и загнанный, вымотанный, совершенно без сил. Но только сними цепь — бросится и вгрызётся тебе в глотку так, что даже и пикнуть не успеешь. И глаза… Чужие, да, но так поразительно знакомы… — И что ты хочешь услышать? — хрипит Николай. Он целые сутки сидел в одиночной камере. Целые сутки молчал. Поэтому и говорит так. Негромко, хрипло, чуть скрипуче. До боли знакомо. — Правду, — чеканит Дмитрий. — Я. Хочу. Услышать. Правду. Он закуривает. Медленно, вальяжно. Затягивается с наслаждением, чуть прищурив один глаз. Неспешно выдыхает дым. Ему некуда спешить. Не к кому. А раньше было, к кому рваться. Стремиться быстрее закончить все служебные дела, только чтобы быстрее вернуться домой. Прильнуть, приникнуть к самому родному и любимому на свете человеку. И чуть ли не застонать от удовольствия, ощущая тёплые ладони на своих волосах. Слыша мягкий бархатистый смех и неизменное: «Мой же ты ласковый, хороший мой. Я тоже скучал по тебе». Теперь давно уже этого нет. — Правду хочешь? — Раневич произнёс это с какой-то скрытой ненавистью. — Ну слушай правду. Ты — жестокая, кровожадная тварь. Ты не считаешься с человеческими жертвами. Тебе абсолютно наплевать, кому, как и когда ты сломал жизнь, и сломал ли вообще. В тебе нет ничего человеческого. У тебя нет души. И ты никого не можешь любить. И тебя любить невозможно. Последние три фразы клеймом отпечатались на сердце Арсентьева. Перед глазами появилась красная пелена. Зажав сигарету в зубах, он поднялся из-за стола. Ступая медленно и тяжело, напоминая свинцовую тучу, чекист приблизился к сидящему на табуретке мужчине. В тёмно-карих, чёрных почти, глазах отражался сам Ад. …Первый удар был поддых. Сильный и неожиданный. Николай согнулся и негромко застонал от боли. Не дав ему опомниться, Дмитрий схватил вратаря за шкирку, как котёнка, и отшвырнул в сторону. В стену. Тот больно ударился головой и остался лежать на холодном каменном полу. Но Арсентьева это не остановило. Он продолжал бить арестованного ногами. В его зубах продолжала тлеть сигарета, а на холёном и красивом лице не дрогнул ни один мускул. Его можно любить. И его любили. И он любил. Сильно. До безумия, до разрыва аорты, до отчаяния. Готов был отдать всё, что у него есть. Бросить на алтарь своей любви. И отдавал. И бросал. В одном Раневич был прав — души у Мити давно уже не было. Растоптали, разорвали, уничтожили. А всё, что осталось, он сам своей любовью дотла выжег. Окровавленными пальцами он отнял от губ дотлевшую сигарету и, выбросив её в пепельницу, выпустил дым носом. Отойдя к столу, Митя вытер с рук кровь чистым белым платком. После отбросил его в сторону и резким, отточенным движением загладил назад выбившиеся из уставной причёски волосы. Его «месть» принесла ему лишь временное, неполное удовлетворение. Внутри всё равно была пустота. Заслышав тихий стон, Арсентьев подошёл к Николаю. Схватив его за горло, поднял на ноги и посмотрел в глаза. Взгляд у Раневича остался тем же. Не изменился даже на толику. — Какую ещё правду скажешь? — тем же тоном, что и раньше, отчеканил Дмитрий. — Гнида краснопёрая, — прохрипел тот. — Ненавижу тебя. И Митя сорвался. Впился в губы арестованного каким-то совершенно диким поцелуем. Убрал руку с горла, обнял за талию, другую ладонь положил на затылок. Просто в какой-то момент он увидел в этом наглом и стойком мужчине Фёдора. А Раневич и правда был похож. Один в один. Те же глаза, тот же голос. Черты лица. Волосы. Несгибаемый характер. Фёдор, только лет на пятнадцать моложе. Очень похож, но не он. Арсентьев не хотел об этом думать. Он понимал, что врёт самому себе. Но ему было плевать. Он хотел обмануться. Он целовал Николая со всей нежностью, на которую он только был способен. Сейчас он не хотел причинить боли. Хотел быть ласковым и близким, каким был с Эйхманисом. Каким был, когда ещё мог кого-то любить. И тот ответил. Далеко не сразу, но ответил. Тоже нежно, и это так контрастировало со всеми его словами, адресованными Мите. Когда Арсентьев поцеловал, Раневича на мгновение словно парализовало. Он не ждал. Но где-то в глубине души хотел. Самому себе боялся признаться, но очень хотел. С того самого момента, как вошёл в допросную. Было в этом чекисте что-то очень привлекательное. Манящее. …Поцелуй прервался так же неожиданно, как и начался. — Сейчас тоже ненавидишь? — Дмитрий не знал, почему решил спросить именно это. Вопросов было множество, но с губ сорвался отчего-то именно этот. Так ещё и почти шёпотом. — Сейчас уже нет, — так же тихо. Немного помолчав Николай добавил: — Мы сбежали ночью, пока все спали. Убрали надзирателей и рванули из города. Там разделились. Кто куда делся, я не знаю. Сам я с партизанами по лесам бегал до конца войны. Из нашей группы выжили только я и ещё два человека. Оба сейчас у вас сидят, нас вместе брали. Можешь проверить. Я не вру. — Верю, — Арсентьев вытянул шею, коснулся губами русых волос, слипшихся от крови, на виске. — Но всё же проверю. Служба такая. А ты можешь быть свободен. Я сейчас позову конвой и прикажу тебя отпустить. Митя отошёл к своему столу и взял из ящика ключ. Снова подойдя к Раневичу, он снял с него наручники и позвал конвой. Пока ждали, Николай вдруг посмотрел на чекиста и негромко произнёс: — Послушай… Арсентьев вскинул на него вопросительный взгляд своих чёрных глаз. — Как я смогу тебя найти?