To my dearest Lololowka

Подушечки пальцев касаются шершавой бумажной поверхности, а ведь ради смятой кучки таких же, только скомканых, бумажек пришлось вырезать целое дерево. Но Джона сейчас явно не волновало сохранение экосистемы и экономность. На удивление, в голове учёного не было ни одного подходящешо слова, которое он мог бы изобразить аккуратным почерком на разглаженом листе бумаги, ничего после «Моему Дражайшему Лололошке...» «Дорогому» было написано с большой, потому что Джон не смог бы написать с маленькой обращение к Нему, против всех правил правописания всех миров, на белой поверхности бумаги ничего, кроме трёх слов. Трёх чёртовых слов, из-за которых костяшки пальцев Джона рискуют сломать уже которую пишущую ручку за эти мучительные месяца, месяца одиночества, бессонных ночей и чёрных дыр под очами, что большую часть времени проведённое в компании пернатика и синевласых дам, были скрыты за оранжевыми очками, глядя в зеркало Джон был готов взмолится чтобы они превратились в бирюзу, а лучше, чтобы вместо этих фиолетовых доказательств его бессоных ночей и тёмно-кари глаз выглядывающих томно из под ресниц, на него глядели два чёрных жемчуга, отдающих синевой, целых две вселенные, в которые можно было занырнуть и без использования масок, достать руками до мантии, коснуться тонкими пальцами с небрежным маникюром до гладкой, скользкой и влажной пленки, царапнуть. Снова ощутить этот скрип при взламывании двух несимметричных створок. Достать чёрный жемчуг Таити, заглянуть в него и утонуть, ощущая в своих лёгких постепенно набирающиеся потоки воды, что вытесняли атмосферный воздух.

***

Лёгкая улыбка, открывающая вид на неровные, в отличии от зубов Харриса, зубы, исказившиеся в постоянных бойнях, или судьба просто решила сыграть злую шутку над оригиналом, неизвестно. Известно и научно доказано только то, что при улыбке у ло появляются складочки, миниатюрные, Джон является свидетелем этого события и в груди тепло, нет, не искра греет, хотя от контакта с альтер-эго она фурычит не хуже грелки в самые холодные зимы, пусть во сне и температура в меру тёплая. Джон задыхается. Не от жары.

***

Очередной скомканый лист бумаги отлетает в сторону стены, она казалось пожелтела, а может просто у Джона уже в глазах мутится от недостатка сна, единственный раз когда она так жалел о своём поступке, было тогда, когда бездыханное тело Саши со стеклянными, чёрными глазищами такими же, как у него продолжает трястись, то ли от предсмертных сокращений мышц, то ли от тремора Джона, у которого трясутся руки, челесть и зубы, что стучат так, будто без соседской соли съеденый суп собирается расстворить сначала его желудок, а после и все остальные важные органы отвечающие за процессы жизнедеятельности. В прочем, если бы не отрицание, что он повторял как мантру убирая потную чёлку с глаз без хотя-бы крохотного намёка на жизнь, его бы, скорее всего, вырвало, да, прямо на Сашу на её тело После этого, путешествие в Архее становится вторым событием, о котором он жалеет. Если бы не Лололошка, то он бы, даже с помощью матери, скорее всего, так и остался бы гнить в своём тёмном, холодном сне, или, раз уж на то пошло, в каком-то переулке уничтоженого Эшхолда, ведь если бы не Лололошка, то не было бы никакого знакомства ни с Невером, ни с Мрк'грш'тракларом, ни с тем же Альфредом. Не было бы потребности соваться в свой сон. Пальцы переплетаются с чужими, или нет, его пальцами сотворяя отлельную личность, слияние. Слияние в первое время у Джона вызывало негодование, у него всё, что было связано с его контактом с Лололошкой вызывало негодование, но позже он, кажется, свыкся. Было тепло, не тепло в смысле физическом, находиться с ним, с собой в одном теле начало вызывать у учёного психологический экстаз, разве что эрекции не было, как и отдельного физического тела, контролировалось одно на двоих. Ощущение морального состояние одного, даже без слов , вызывало у обоих физическую потребность прикасаться друг к другу, это стало зависимостью, ни один Иллийский наркотик не выуживал из закром такие искренние эмоции гения, дюжина потасовок с Евсеем не стоили и одного касания лба со своим Ло. Касания лба, с жирной, от отсутствия гигиены, местами с грязными ссадинами кожей, смаляной, влажной то ли от пота, то ли от жирной головы чёлкой. Его состояние было не лучше, пусть он и пытался умываться в местном пруду, его кожа не была такой-же идеально чистой как когда-то. Это ощущение связанности, оно было чем-то святым. Тем, к чему нельзя прикасаться ни в коем случае, но так хотелось, хотелось провести пыльными подушечками пальцев по грубой, от всего чего только можно себе вообразить, щеке воина, хотелось щупать, трогать, задрать пальцы к верху и вести ладонью по шее, скатывая катышки грязи к внутренней части клетчастого шарфа, пока крепкие руки, лапища, сжимали его в поперек, придавливая рёбра пуговицами, будто вдавливая их в него. Ради него он был бы и не против пришить их к себе. Новый лист, со стуком ладони о деревянный стол, приземлился на каштановую поверхность. Всё, что успевает начиркать Джон краткое «Мой Дорогой Ло-» заканчивая кружок буквы «о», чернила ведутся в право, образуя нижнее подчёркивание, хруст отброшенной в стену ручки отражается на подкорке мозга, путая этот скрип с лёгким надменным смешком у себя в голове. Нижнее веко, кажется, снова становится влажным когда руки с листом внутри которого три слова поднимаються вверх, над головой. Впервые за, он вспомнил, трое суток без нормального сна, его глаза почувствовали влагу, из глотки разносятся жалкие хрипы и скрипы, попытки крикнуть, на кого? А чёрт его знает. не знает Колени подгибаются, вместе с ослабевшими руками, минута силы проходит и они сниспадают на бедра, пальцы правой руки всё еще крепко вцепились в это чёртово письмо. Голова, вместе с уже чуть отросшими волосами падает сначало на плечо, а позже и по велению организма корпус, вместе с бедовой головой падает на кафельный пол, слегка водя носом по блестящему низу. Рука всё еще держит этот чёртов клочёк бумаги. По лабаратории разноситься храп. Кажется, он заболел. Он проснётся неизвестно когда, но обнаружит на себе мягкий красный плед, что он уже видел в Алотерре, на кровати героя, обходя деревню комиссара, следуя за болванчиком.