Ощущения... Того стоят

Восемнадцатилетний Кейске, погруженный в бунтарскую жизнь уличной банды, не ограничился лишь окрашиванием волос в ядовитый блонд. В пыльном гараже, под мерцание лампы и рёв байков, проколол сам – раскалённой на зажигалке иглой мочку правого уха, вставив туда скромный серебряный гвоздик. Этого, впрочем, ему скоро показалось мало. Следующей целью стал хеликс – на том же ухе. На сей раз он явился к Рёске. Старший брат, занимающийся зубрёжкой медицинских томов, содрогнулся при виде иглы, но быстро сдался: лучше уж он, с медицинскими знаниями и стерильными инструментами, чем какой-нибудь подвальный "самоучка" с ржавым гвоздем. Со сдавленным вздохом Рёске выполнил каприз, чувствуя, как тонкая игла пробивает хрящ, а вместе с ним – и свои консервативные взгляды на чистоту тела. Казалось, на этом точка. Но два года спустя Кейске вновь стоял на пороге комнаты Рёске, излучая вдохновение. На этот раз цель – язык. Старший брат взбунтовался всерьёз. "Ты с ума сошел? Это же кошмар! Заживать будет вечность! Мешать будет всему!" – Он сыпал аргументами, предлагал альтернативы – бровь, ещё одно ухо, что угодно! Но Кейске был неумолим. Только язык. Его взгляд, холодный и требовательный, не оставлял места для дискуссий. Рёске утопал в конспектах по анатомии, когда Кейске ворвался в его комнату поздним вечером. В руках набор из перчаток, стерильной иглы, штанги из хирургической стали и антисептик. Поставил коробочку на учебник по патологической физиологии. — Либо ты, либо я сам. Сейчас. Выбора просто не оставалось. Рёске лишь молча протянул руку, ощущая холод металла иглы и тяжесть ответственности. Процедура была быстрой, под его умелыми руками почти безболезненной, но чувство досады осталось. Следующий месяц стал для Кейске адом. Штанга во рту превратила жизнь в череду мучений. Искажала речь, делая слова вязкими, превращала еду в пытку – ему можно было есть только бульоны и пюре, лишала сигарет, что было хуже всего. Кейске, нервный и раздраженный, чувствовал, как граничит с безумием от никотиновой ломки и постоянного дискомфорта, что готов был рвать на себе волосы. Но когда воспаление спало и металл стал частью его тела, Кейске осознал, что это стоило каждой мучительной минуты. Он ловил себя на том, что играет штангой кончиком языка, прикусывает её в моменты сосредоточенности за рулем или раздумий. Это была постоянная память о его выборе. И этот скрытый акт бунта, невидимый для посторонних глаз, пьянил его сильнее любого адреналина от гонки. Удовлетворение было таким острым, что лишь подстегнуло его аппетит к новым украшениям на теле. Время шло. Коллекция металла на теле Кейске росла: гвоздик в мочке левого уха, тяжёлый индастриал, пересекавший хрящ. Не без участия Рёске конечно. Он лишь качал головой, подавляя комментарии – брат взрослый, его тело, его дело. Хотя внутренне он всегда знал: этот путь ведет к чему-то более… опасному. Так и случилось, последняя просьба повергла старшего брата в немой шок. Соски. Он, увидев подготовленные инструменты, лишь закрыл глаза и глухо выдохнул: "Кейске...". Шок сменился усталым смирением. Он попытался отговорить, но во взгляде Кейске читалась та же неумолимая решимость. Брюнет знал, что его младший брат не остановится на языке, что жажда самовыражения сильнее любых доводов. В конце концов Кейске был уже взрослым. Процедура прошла в напряженном молчании. Вскоре Кейске сиял в отражении зеркала от гордости за свой дерзкий "апгрейд", хотя цена оказалась высокой. Заживление растянулось на три мучительных месяца. Три долгих месяца невыносимого зуда, когда любое прикосновение ткани – особенно грубая ткань рубашки или, что хуже всего, ремень безопасности в его любимой FD – вызывало жгучую волну раздражения. Пришлось отказаться даже от излюбленной чёрной косухи. Что уж говорить, вода из душа порой была как щелчок по нерву. Тем временем старший Такахаши создал свой амбициозный Project D. И, естественно, звезда с спуска Акины, Такуми Фудживара, получил приглашение. Первоначальное раздражение светловолосого от кажущейся апатичности и "деревянности" водителя восемьдесят шестой постепенно сменилось привыканием. Такуми был странным, но его талант за рулем был неоспорим, этот факт ас на подъём не мог ставить под сомнение. И что удивило Кейске больше всего – запоздалая проницательность Фудживары. Тот умудрялся всё это время, что они знакомы, просто игнорировать серебристые украшения на теле блондина. Гораздо интереснее стала бесценная реакция Фудживары. Первый раз это случилось во время разведки трассы: шатен, вместо того чтобы изучать карту на планшете, пристально смотрел на левое ухо Кейске. — Кейске-сан... — начал темноволосый, с подозрением смотря на левое ухо сидящего по обок. — Чего? — А это настоящее? — Нет, я блёстки приклеил, модно нынче, — парировал он с сарказмом, на мгновение отпустив руль. Пальцы коснулись холодного металла штанги, явно демонстрируя её реальность. Следующее что увидел блондин, как на лице Такуми сменяются эмоции: глаза округлились, брови поползли вверх. Он молчал, переваривая увиденное, его взгляд метнулся от уха Кейске к пустому пространству за окном, словно ища там ответы, а затем вернулся обратно, уже с осознанным, глубоким удивлением. Он никогда не видел ничего подобного на мужчине, тем более такого сложного рода "конструкцию" вообще на человеке. Через пару недель Такуми заметил и правое ухо Кейске – проколотую мочку с гвоздиком и хеликс. На этот раз реакция была чуть сдержаннее. Он не стал спрашивать, лишь задумчивые взгляды, украдкой брошенные в сторону водителя FD и молчание, наэлектризованное немыми вопросами. Кейске ловил эти взгляды. И чувствовал как под хлопковой тканью футболки, в местах скрытых от глаз, метал будто накаляется от этого немого и пристального внимания. Такуми видел лишь вершину айсберга. Что будет если он узнает, что скрыто глубже? Эта тишина Такуми начала действовать младшему Такахаши на нервы. Блондин ловил на себе его взгляд всё чаще – не осуждающий, но невероятно любопытный, будто Фудживара пытался разгадать скрытый смысл каждого прокола. Особенно раздражало, когда блондин вот-вот хотел сделать замечание, как тут же Фудживара сразу же находил какое-то дело и уходил. Кейске уже начал задумываться над тем, чтобы начать носить сетчатые майки. Может тогда Такуми разрушит стену неловкости между ними. Пусть видит, что скрывала его рубашка всё это время. Ведь заживление, слава богу, почти закончилось, и эти две маленькие штанги перестали мучить его постоянной болью, оставив под чувствительной кожей тлеющее напряжение. Жара, нависшая над горными серпантинами, к ночи не думала отступать. Воздух был густым и липким, словно пропитанный выхлопными газами от вечерних заездов. Команда Project D давно уже спала в фургонах в импровизированном лагере, храпя в такт цикадам. Лишь двое не могли уснуть – Кейске и Такуми, томимые духотой и остатками адреналина после недавней тренировки перед гонкой. Кейске заранее надел белую рубашку из крэша – лёгкую, воздушную, дышащая ткань была единственным спасением от трения о чувствительный, капризный прокол. Но была и обратная сторона, тонкий материал под лунным светом и мерцанием единственного фонаря у автомата превращался почти в вуаль. Контуры тела, тень мышц, и, самое главное, чёткие тёмные точки на уровне груди, под которыми виднелись неестественно правильный рельеф бусинок. Такуми, мокрый от пота и измученный вечерними заездами, наклонился к щели автомата, забирая холодную банку газировки. Он распрямился, собираясь отойти и его взгляд, скользнув вверх по фигуре Кейске, стоящего чуть в стороне, освещённой холодным светом. На миг шатен зацепился за странный рельеф под тонкой белой тканью. Шесть четких, маленьких выпуклостей – три над каждой грудью? Сначала мозг отказался обрабатывать информацию. Может, складки ткани? Или... Он мельком глянул снова, уже осознанно. И замер. Шесть крошечных бусинок, вырисовывающих контур того, что не должно было быть видно. Пирсинг. На сосках. Волна жара, в тысячу раз сильнее ночной духоты, хлынула ему в лицо, окрашивая щеки и уши в багрянец. Инстинкт кричал: беги! Сейчас же! Забудь, что видел! Он почувствовал, как кожа на щеках, шее, ушах пылает, будто его подставили под выхлопную трубу работающего двигателя. В ушах зазвенело, пальцы непроизвольно сжали банку так, что алюминий хрустнул. Мысли скакали обрывками. "Он... Это же... Зачем?! Так близко... Сексуально... Он знает, что я вижу?!" Единственное желание – раствориться в ночи, бежать, забыть всё это, стереть его из памяти. Он резко выпрямился, намереваясь рвануть прочь, но голос Кейске остановил его как стена. Спокойный, низкий, с едва уловимой насмешкой. — Фудживара, — Кейске сделал медленный глоток газировки, его глаза прищурены, словно пристально изучал его реакцию. — Даже не спросишь? Такуми замер, не оборачиваясь, спиной чувствуя пронзительный взгляд блондина. — О… о чём? — голос сорвался на шепот, сказать что-то внятное было выше его сил. Шестерёнки в голове вращались с бешеной скоростью, пытаясь найти хоть какое-то безопасное объяснение, но натыкаясь только на одно – он видел. Видел что-то очень личное, очень интимное. Стыд и неловкость смешивались с жгучим, необъяснимым любопытством. Кейске сделал шаг вперёд, заставив Фудживару медленно повернуться. Он не смог поднять взгляд выше подбородка. Смотрел куда-то в район шеи и ключиц, где воротник рубашки чуть отходил, открывая цепочку под ним. — О том, что ты так внимательно разглядывал. Понравилось? Тишина между ними натянулась как тетива. Шипение в газировке в банке казалось оглушительным. Он стоял парализованный стыдом, любопытством и внезапным, диким притяжением. Блондин же просто смотрел. И этого было достаточно. Такуми не выдержав, рванул прочь, исчезнув в темноте, оставив банку колы валяться на земле. Тренировки и заезды продолжались, напряжение так и нарастало, как грозовая туча. Но что-то изменилось. Стыдливый страх Такуми сменился... наглостью? Он больше не отводит взгляд. Наоборот. Во время перекуса у фургона, пока Кейске разминал шею, запрокинув голову, Фудживара открыто пялился на его грудь, скрытую теперь обычной белой футболкой. Взгляд был не украдкой, а прямым, полный любопытства. Кейске чувствовал этот взгляд кожей – он был тяжёлым, ощутимым. Он резко опустил голову, поймав Такуми с поличным. Шатен не моргнул, не отвёл взгляд. Он продолжал смотреть и слегка краснеть. Позже, когда младший Такахаши, расстегнув рубашку поверх футболки после заезда, обтирал лицо полотенцем, он снова почувствовал на себе этот взгляд. Такуми стоял у своей восемьдесят шестой, якобы проверяя давление в шинах, но его глаза явно были прикованы не к колёсам. Взгляд был уже не просто изучающим. В нём читалось осознанное, наглое наблюдение. Без тени прежнего смущения. Без попытки скрыться. Как будто он имел полное право. Это стало последней каплей. Терпение Кейске, и без того натянутое до предела из-за жары, гонок и этого постоянного внимания, лопнуло. Они остались вдвоём, на пустынной парковке после всех, приглушённый лунный свет отбрасывал длинные тени. Блондин резко швырнул грязную ветошь, которой вытирал масло и мазуту с рук, на капот. — Хватит! — рёв Кейске оглушил тишину парковки, эхом отразившись от верхушек сосен. Он сделал два резких шага, закрыв приличное расстояние между ними. Его лицо, обычно сдержанное, сейчас искажало ярость, он навис над присевшим Такуми, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Надоело, блять! Ты что, никогда не видел, что ли?! Мозги мне всю неделю ебёшь своими тупыми гляделками. — Он ткнул пальцем в солнечное сплетение, заставляя шатена отшатнуться и упереться спиной в крыло Труено. — Если хочешь потрогать так и скажи. Реакция Фудживары была мгновенной, но не такой как ожидал водитель FD. Вместо того чтобы отпрянуть или смутиться, шатен вскинул голову. Он ожидал стыда, отступления, бормотания извинений. Но его глаза, обычно туманные, горели в лунном свете непривычной дерзостью, смешанной с вызовом. — Да, — голос прозвучал, непривычно низко и твердо, перекрывая эхо от крика. Он не отводил взгляда от разъярённого лица парня, стоящего перед ним. — Хочу. Потрогать. Ответ повис в воздухе на долю секунды. Этого было достаточно. Рука стремительно схватила запястье Такуми, прижимая его ладонь к собственной груди, прямо поверх белой ткани, туда, где под ней скрывались те самые металлические бусинки. Контакт был как удар током для обоих. Такуми чуть вскрикнул, почувствовав под ладонью плотные мышцы, бешеный ритм сердца Кейске и чёткие, твёрдые выпуклости пирсинга, вдавливавшегося в его кожу сквозь ткань. Такахаши вздрогнул всем телом, его возмущение на миг сменилось шоком от острого, жгучего ощущения чужой ладони на самом чувствительном и обострённом месяцами заживления месте. Хватка на запястье Фудживары не ослабла, а стала ещё крепче, фиксируя руку на месте, не давая отдёрнуть, но и самому не давая пошевелиться, заворожённый этим жгучим, унизительно приятным прикосновением. — Доволен? — выдохнул блондин, тон внезапно перестал быть таким уверенным, стал хриплым, лишённым прежней твёрдости. Он намеренно повалил бедро вперёд, прижимая Фудживару сильнее к холодному металлу его хачироку. Такуми не отвечал. Его свободная рука, лежавшая на двери, сжалась в кулак. Вместо паники в глазах горел тот же огонь, что был минуту назад у Кейске – только теперь он был откровенно голодным. Он не пытался вырвать свою зажатую руку. Вместо этого пальцы – сначала неуверенно, потом с внезапной резкостью шевельнулись под хваткой. Не отталкивая – а обхватывая. Прощупывая контур твёрдых мышц и намеренно скользя по тем самым выпуклостям, нажимая на бусинки сквозь ткань. — Гх... — рык вырвался из груди Кейске, больше похожий на стон. Его тело выгнулось на встречу прикосновению, ища большего давления, больше боли, ощущений. Ноги сами предательски поплыли. Хватка на запястье ослабла на долю секунды – достаточно, чтобы шатен вырвался внутрь. Освободившаяся рука рванула под ткань футболки, к голой, горячей и влажной коже. Нужно было закончить начатое. Пальцы Такуми нащупали одну из бусинок, обхватили её, прижали к упругой плоти соска. Блондин застонал, низко и глубоко, так, чтобы это услышал только водитель восемьдесят шестой, его голова запрокинулась. Контроль рухнул окончательно, руки не стали отталкивать – они впились в бёдра парня напротив, прижимая ещё ближе. Его рот нашёл рот Такуми не для слов, а для грубого поцелуя. Удивление настало сразу как Фудживара почувствовал инородный предмет в своём рту. И нет, не язык Кейске, а что-то твёрдое, с металлическим привкусом. Пирсинг языка скользнул по губам Такуми, гладкий, мокрый, прежде чем снова проникнуть глубже. — Сколько... — он вырвал губы, его дыхание уже давно сбилось с ритма. — ...у тебя их вообще? — Хочешь проверить? — голос Кейске отдавался бархатом в ушах, обжигающим шепотом. Ответ наступил сразу, шатен поцеловал с той же жаждой и голодом, кусая нижнюю губу младшего Такахаши, чувствуя вкус железа и соли. Его пальцы всё ещё крутили металлическую бусинку на груди светловолосого, ощущая, как под ней напрягается, пульсирует чувствительная плоть, как стон превращается в вибрации прямо под ним. Руки младшего Такахаши, уже не сдерживаемые, рванули вниз. Пальцы нашли пряжку ремня на джинсах Такуми, с силой стянули её наотмашь. Грубая ткань поехала вниз по бёдрам что парень аж вздрогнул от резкости, на миг опешив. Но осознание было молниеносным: пути назад нет. С кратким, сильным толчком он оттолкнул блондина, ровно настолько, чтобы развернуться и распахнуть настежь дверь своей Труено. Следующее, что они смутно помнили: обувь, сброшенная одним движением, летит куда-то в сторону RX-7. Белая футболка Кейске, любезно сорванная Такуми, собирает пыль где-то под колёсами хачироку. А сам Кейске, полуголый, с расстёгнутыми джинсами, навис над Такуми, распластавшимся на узком заднем сиденье. Штаны сползли настолько низко, что обнажали всё, что требовалось. В тесноте салона дышалось тяжело, воздух был густым от жара, пота и желания. Пространства было в обрез. Локти бились о жёсткий пластик дверных панелей, голова упиралась в потолок. Но это не имело значения. Такуми, сжатый как пружина, смог расположиться вплотную к груди Кейске, его губы, горячие жадные, нашли сначала гладкую, влажную кожу, а затем – одну из холодных железных бусинок. Он обхватил губами напряжённый сосок, чувствуя под языком гладкую сферу пирсинга и пульсацию под ним. Зуб нечаянно, но отчётливо цокнул о металл. — Сука... Фудживара, зубы, — вырвалось у Кейске нечто среднее между стоном и рыком. Его тело дёрнулось, как от удара током, выгнувшись дугой вперёд, впиваясь коленями в потрёпанную за годы обивку по бокам от бёдер шатена. Руки впились в спинки передних кресел так, что пальцы побелели. Напряжение, вспыхнувшее в груди, молнией устремилось в пах, заставляя бёдра судорожно дёрнуться, прижимаясь к животу Такуми. Шатен оторвался на секунду, его дыхание рваное, горячее на коже Кейске. Взгляд, полный смеси любопытства и внезапного, дикого азарта, скользнул вниз, к тому месту, где тело Кейске было прижато к нему. Он явно что-то искал, его брови сдвинулись в лёгком, почти детском недоумении. — Я думал у тебя и там... пирсинг... — шепот Фудживары был горячим и смущенным. Он покраснел до корней волос и резко запрокинул голову вверх, в упор глядя в темноту потолка, будто стыдясь и своего вопроса, и своего взгляда. Хриплый, победоносный смешок вырвался из груди Такахаши. Одна рука грубо вцепилась в его затылок, с силой прижимая его лицо обратно к своей груди, к другому соску с холодной бусиной. — Может, потом сделаю, — его голос был низким, хриплым, с явной ухмылкой, пока он наблюдал, как смущение и возбуждение борются на лице аса на спуске. — Говорят, он может приносить... приятные ощущения владельцу. Другая рука Кейске не церемонилась: она грубо прошла по его боку, скользнула вниз по бедру, и с силой развела его ноги в стороны, открывая доступ. Его собственное бедро втиснулось между ног Фудживары, колено упёрлось в сиденье, создавая жёсткий рычаг, приподнимая, раскрывая Такуми ещё шире. Резкий, влажный звук трения кожи о кожу заполнил тесный салон, сливаясь с прерывистыми стонами, хриплым дыханием и скрипом старых пружин под ними. Кейске навис над Такуми, его свободная рука нашла, нащупала, направила. Никакой нежности. Первый толчок был резким, глубоким, захватывающим дух. Такуми вскрикнул – звук был сдавленным, заглушенным ртом Кейске, снова накрывшим его в поцелуе, где холодок пирсинга языка скользил по его губам, нёбу, смешиваясь с привкусом металла. Ритм задал Кейске. Он двигался как на трассе – агрессивно, на пределе. Каждый толчок вгонял Такуми глубже в сиденье, заставляя его аркой выгибаться навстречу. Руки шатена впились в спину Кейске, цепляясь, скребя, нащупывая мышцы, снова и снова находя холодные бусинки пирсинга на его груди и сжимая их, вызывая новые глухие стоны и рыки, которые вибрировали сквозь их соединённые тела. Холод металла на раскалённой коже аса на подъём был контрастом, проводником удовольствия. Теснота усиливала всё: гул их крови в ушах, хлюпающие звуки, терпкий запах возбуждения, смешанный с пылью салона и потом. Светловолосый утопил лицо в сгибе шеи Такуми, его дыхание обжигало кожу. Колено между ног шатена не ослабляло давления, удерживая его в нужном положении, открытом и уязвимом. Он ответил движением бёдер, сначала неуверенным, потом всё более яростным, требовательным, его ноги обвились вокруг поясницы Кейске, пятки впились в ягодицы, подтягивая его глубже, сливаясь в едином, неистовом ритме. Контроль рушился с каждым толчком. Оргазм Кейске прорвался не криком, а глухим стоном в плечо шатена, его тело судорожно сжалось, пальцы впились в его бёдра так, что на следующий день точно останутся следы. Волна, накрывшая Такуми следом, вырвалась тихим, сдавленным стоном, его тело затряслось в последних конвульсиях, прижимаясь к груди младшего Такахаши, где холод металла пирсинга смешался с соленым потом на его лбу. Тишина, наступившая после, была абсолютной и оглушительной. Разбивалась только на хриплые, прерывистые вздохи, далекий гул в ушах. В тесном, запаренном салоне висел тяжелый, сладковато-терпкий запах секса и приевшегося тофу. Такуми лежал, придавленный уставшей, потной тушей Кейске. Его спина протестовала против жёстких пружин сиденья, а лёгкие с трудом втягивали густой, спёртый воздух. Осознание медленно возвращалось, а вместе с ним – ужасающая картина беспорядка. Скомканная одежда, следы на потрёпанной обивке... — Мы... мы испачкали салон, — промычал он, голос хриплый и сдавленный весом тела на себе. — Меня отец убьет. Точно убьет. Бунта даже слушать не станет. Прямо с порога. Кейске лишь глухо фыркнул, его дыхание горячим потоком обжигало шею Такуми. Он лениво повернул голову, один глаз прищурен, сквозь слипшиеся пряди светлых волос окидывая хаос внутри Труено. — Забей... — пробормотал он, отмахнувшись, хотя сам уже продумывал как будет убегать куда подальше после этой ночи. — Помыть можно... Детали почистить... Никто и не заметит. — Его рука беспомощно потянулась вперед, к торпеде, где нелепо лежали его джинсы, натянутые одной штаниной на ручку КПП. Зрелище было одновременно жалким и абсурдным. Его пальцы безуспешно пошарили по пластику, не дотягиваясь. Он тяжело вздохнул, опустив голову обратно на плечо Такуми. Холодок металла пирсинга на его груди снова прилип к влажной коже шатена, напоминая о минувшем безумии. Внезапно уголок его губ дрогнул в слабой, но отчетливой ухмылке. — Хотя... насчет пирсинга там, — он хрипло кашлянул, — Ты прав. Надо будет подумать. Думаю, ощущения... — он снова замолчал, и без слов было ясно, какие именно ощущения он имел в виду. — Того стоят. Такуми только застонал в ответ, не в силах даже представить, что там можно прокалывать. Болеть же всё будет. Он закрыл глаза, чувствуя, как липкая влага между ними остывает, а тяжесть последствий начинает медленно, но верно перевешивать минутную слабость.