–––
14 июня 2025 г., 05:45
Когда Индро спрыгивает с Сивки во внутреннем дворе Пиркштейна, весь покрытый пылью и уставший с дороги, первым, кто встречает его, оказывается вовсе не его господин, – и даже не госпожа.
– Инджи! – детский голос Гинека восторженным возгласом проносится по всей округе. Мальчишка удирает от бегущей за ним няньки и несётся к нему, радостно вскрикивая: – Инджи! Инджи! Инджи!
Индржих расплывается в самой широкой искренней улыбке, опускаясь на колено.
– Доброго утра, мой юный Господин.
Гинек резко тормозит, едва не валясь наземь. Его ноги ещё слишком коротки, пока не поспевают за маленьким тельцем. Индро ловит его, оберегая от падения. В свои пять лет мальчик неутомим, как ягнёнок, впервые выпущенный на луг.
– Мы тебя из окна увидели! – взахлеб рассказывает он. – Ещё далеко, с самой дороги!
– Правда?
– Да! И я сразу побежал тебя встречать!
– Я рад это слышать, – отвечает Индро, а затем говорит тише, становясь предельно серьёзным. – Благодарю, что защищал отца и мать, пока меня не было. Я знал, что с ними всё будет в порядке.
Гинек сияет от похвалы, гордо, как подобает маленькому принцу.
От Леди Йитки он унаследовал тёмно-каштановые кудри и тёплые, медовые глаза. Но этот упрямый подбородок, вздёрнутый нос, улыбка – всё это от Яна. И смех, громкий и звонкий, регулярно нарушающий тишину Пиркштейна, – тоже от него. Такой же сорванец, как и отец, если не хуже – ведь его не только балуют, но и искренне любят.
Ян в своём решении непреклонен: его сын должен получать всё, чего желает; его мальчик не познает ни тяжкого труда, ни ссадин на коленках. И хоть к Леди Йитке он скорее привязан, чем влюблён, Индро понимает. Для Яна всё мероприятие с женитьбой окупилось сполна, ведь в награду он получил своего драгоценного сына.
Стоило ему появится на свет, Индро почувствовал все те же чувства. И его сердце было бы разбито, будь это не так. Он любит Гинека до боли за грудиной; плоть и кровь от его Господина, его наследие. И с этими чувствами приходит непоколебимая, как круговорот времён года, уверенность: Я буду служить ему, как служил отцу его. Мой меч принадлежит ему. Моему маленькому лорду. Моему мальчику.
Гинек переключает внимание на Сивку, которая, столь же снисходительно, как и все жители Пиркштейна, опускает голову, позволяя руке огладить свой нос.
– А ты мне что-нибудь привёз? – нетерпеливо вопрошает он, жадно поглядывая на седельные сумки. До боли знакомый взгляд, и Индро не сдерживает усмешки. – В прошлый раз были вишни в сахаре. Ничего, если не привёз, но я обожаю вишни в сахаре.
– В другой раз, – обещает Индржих, поднимаясь во весь рост. Он достаёт из сумки небольшой горшочек. – Возможно, мой маленький лорд не отринет в дар медовых сот на этот раз? С самым душистым мёдом.
Гинек с восторгом принимает подарок, но вдруг вспоминает о манерах.
– Благодарствую вашей щедрости, – важно произносит он. И когда Индро улыбается ему, он тут же открывает крышку и заглядывает внутрь. – Это дикий мёд? Прямо из гнезда? Отец говорил, что ты раньше всё в лесу искал. Что ты там жил, как дикарь, целыми неделями. А ещё…
– Гинек, не мучай бедного сэра Индржиха, – мягко, но твёрдо прерывает Леди Йитка. Она подходит неспешно, грациозно, сохраняя благородную осанку. Её улыбка учтива и сдержана. – Он ведь только что с дороги.
Индро едва сдерживает неловкость. Титул всё ещё ощущается не с плеча, как чужая кольчуга – хоть и прошло уже шесть лет с момента, как его посвятили в рыцари. На свадьбе самой Леди Йитки. Вот ирония.
– Пани, – он преклоняет колено, касаясь губами пальцев её руки. Когда он поднимается, она одобрительно мычит и приветственно сжимает его плечо своей ладонью.
Она нравится ему, и всегда нравилась, но стоит задуматься об этом на секунду дольше, и сердце Индро сжимается от горечи и ревности. Слишком комплексное чувство, противоречивое, как запутанный танец, который нелегко разучить.
– Мы рады, что ты цел и невредим, – Леди Йитка бросает взгляд ему за спину, где Гинек уже набивает полный рот мёда, выслушивая поучительные наставления от няньки. – Хотя, возможно, стоило отложить дарение подарков до конца занятий. Теперь к нему вся грязь будет липнуть.
– Приношу свои извинения. Похоже, я сделал вашего непоседливого ученика ещё несноснее.
Леди Йитка мягко смеётся, склонив голову в согласии. Она – искусная наездница и предпочитает сама давать Гинеку уроки верховой езды. Старик Бернард долго ворчал по этому поводу, но Ян не из тех мужей, что станут запрещать жене подобные вещи.
– Дороги так опасны, как ты опасался? – спрашивает миледи.
– Совсем нет, – отвечает Индржих. – Но мой отец считает, что обстановка может измениться в любой момент, и я с ним согласен. Если хотите повидаться с родными, советую не медлить.
– Мой супруг пока не дал разрешение, – задумчиво отвечает она.
Губы Индржиха изгибаются в кривой ухмылке.
– При всём уважении, миледи, но при дворе все прекрасно знают, что сэр Ян просто не имеет власти вам что-то запретить, или же разрешить. Уверен, ему об это известно даже лучше других, – на этих словах миледи улыбается, явно довольная их дерзостью. – Но я поговорю с ним.
Леди Йитка вновь кивает, и одно лишь упоминание Яна наполняет Индржиха трепетным нетерпением. Он здесь, в замке, так близко, но всё ещё не рядом. Его сердце одновременно успокаивается и рвётся в скач, беспокойное, как гроза. Он здесь, – стучит в висках. Беги же!
– Как он поживает? – спрашивает Индржих, стараясь скрыть волнение в голосе.
На лице леди Йитки мелькает выражение, которое у менее благородной особы назвали бы “гримасой”. Эта смесь усталости со снисходительной нежностью обычно обращена к младшим братьям, а не возлюбленным.
– Неустанно ворчит. Но ты же его знаешь. Уверена, твоё возвращение поднимет ему настроение.
– Дай Бог, миледи, – подошедший конюх забирает Сивку и Индро пользуется моментом. – Пойду к нему. Не буду задерживать ваше занятие с сыном.
– А посмотришь на мою новую пони? – восклицает Гинек, и его перепачканное мёдом лицо уже успело собрать слой пыли. – Она мягкая и серебристая, и отец сказал, что я скоро буду ездить не хуже него.
– Обязательно, но чуть позже, – кланяется Индро. – Передай ей, что я с нетерпением жду встречи.
Мальчик восторженно вскрикивает, точь-в-точь, как его отец. Леди Йитка сдержанно улыбается ему. Индржих отступает, и теперь…
Теперь ему приходится буквально сдерживать себя, чтобы не пуститься в бег и сохранить степенный шаг. Он идёт быстро, но старается не спешить. Детский лепет Гинека еще долго звучит за спиной, а Индржих притворяется, что не замечает, каким взглядом его провожает Леди Йитка.
***
Он находит Яна в его покоях – тот стоит спиной к двери, склонившись над столом, заваленным письмами, и бормочет что-то раздражённо под нос. Писарь, едва удерживающий ворох пергаментов, поднимает голову, замечая Индржиха – и на его лице читается явное облегчение. – Милорд! Сэр Индржих прибыл! Ян не отходит от стола, лишь отмахиваясь рукой: – Да-да, чудесно. Можешь идти. И как прекрасно видеть, когда его приказу подчиняются без колебаний, потому что его слово здесь – закон. Индржих никогда не устанет наблюдать за своим господином, полноправным хозяином в своём доме. Даже если старый Гануш всё ещё упрямо отказывается признать за ним полное наследство, теперь уж точно он не сможет оправдаться, что Ян не в состоянии взять ответственность. Индржих желает всей душой увидеть день, когда старик это признает. Ради своего личного удовольствия, но как можно его винить? Писарь одаривает Индржиха благодарным взглядом, прежде чем уйти. Скрип захлопнувшейся двери раздается в тишине, и наступает томительная пауза. Индро замирает, не сводя глаз с чужой спины. И вдруг – резкий разворот. И лицо Яна светится таким ликованием, что сердце Индро грозит разорвать на куски. Они встречаются на пол пути. Он обхватывает любимое лицо, чужие руки прижимают его ближе – и вот они целуются, смеются и задыхаются разом; в ликовании позволяя рукам блуждать, вспоминая друг друга. Несдержанные улыбки мешают целовать как следует, но они продолжают, с жадностью, прижимаясь так близко, что ещё чуть-чуть, и Индро сможет просочится под чужую кожу, раствориться в Яне, чтобы его необъятная любовь наконец нашла себе место близ родной души. – Я наблюдал из окна, – выдыхает Ян ему в губы. – Передо мной ты колени не склоняешь. – Будь ты моей госпожой – склонил бы. Я это сделаю – только прикажи. Ян смеётся прерывисто и звонко, как всегда, когда теряет контроль над своими чувствами. – Хочу сейчас, – он целует Индро в шею, лижет, прикусывает, совершенно без стеснения трется лицом о его кожу, пальцы лихорадочно дёргают за поясной ремень. – Сейчас, Индро, молю тебя, сейчас. Я так тебя хочу, я всю ночь не мог сомкнуть глаз, томясь по тебе!.. – Нельзя же, – задыхается Индржих, но сам же прижимает Яна к столу; сам же подхватывает под сильные бёдра, усаживая на край; тянет к себе, чтобы соприкасались от пояса до груди; срывает перчатку зубами, заполошно и быстро, чтобы просунуть руку меж их тел и сжать там, где огнём горит чужое возбуждение. – Мы даже дверь не заперли… – Прошу, – шепчет Ян. – Прошу тебя, прошу… – Ненасытный, – рычит Индро, можно подумать, с осуждением, но они оба знают, что это не так. – Избалованный, испорченный панский… – Да, – перебивает Ян, его голос пропитан страстью. Индро сжимает ладонь, трогает его увереннее, и Ян запрокидывает голову. – Да, вот так, для тебя, любовь моя, только лишь для тебя. Скорее! Ну же, ну же, ну же… Их наслаждение друг другом короткое, отрывистое. Они даже не успевают обнажиться, целуются, пока не пьянеют друг от друга, движутся в унисон, бёдрами в бёдра, скрывая стоны наслаждения, пропуская тихие смешки. Словно мальчишки, крадущие запретные минуты наедине, как раньше. Воздух вокруг становится горячим, и Ян с крупной дрожью испускает почти беззвучный выдох наслаждения сквозь приоткрытые губы, вцепившись пальцами в затылок Индро. И тот следует за ним, утыкаясь в чужую шею. И натруженное, измождённое долгой дорогой тело в этот же миг вся боль покидает. Шесть лет не заглушили их страсть друг по другу. Не заглушила бы и вечность. Затем Ян подставляет довольное, раскрасневшееся лицо, приоткрывая губы, и Индржих целует его так, как тому нравится – влажно, глубоко. Он не умеет отказывать Яну, да и не желает. Целует, пока дыхание не придёт в норму, и руки перестанут так отчаянно цепляться, без жадности, лишь с нежностью. – Я рад твоему возвращению, – вздыхает Ян, хотя в этих словах и нет нужды. Но сердце Индржиха всё равно предательски щемит в груди. – Неужто? Я даже не заметил, – подтрунивает он с улыбкой. Ян цокает, и в отместку щёлкает Индржиха по носу. Они приводят себя в порядок и поправляют одежду друг на друге с привычкой давних любовников. Затем Ян берёт Индржиха за руку и подводит к двум креслам у камина, усаживает его, а сам занимает второе. Они садятся близко, а переплетённые ладони покоятся у Яна на колене. Такая близость между ними казалась Индро невозможной когда-то давно. – Не томи меня ожиданием, – серьёзно начинает Ян. – Как твой отец? Радциг ныне – человек непростой, и обстоятельства там сложные. – Здоров, – отвечает Индро, мысленно надеясь, что так оно и будет впредь. – И на дорогах спокойно. Если где и зреет беда, то она далеко и не торопится к нашему порогу. Ян выдыхает с облегчением. – Ты уверен? – Уверен. Миледи и мальчик будут в полной безопасности, особенно под охраной её отца, – Индржих накрывает их ладони своей. – Она была бы очень рада этой поездке. – Знаю, – вздыхает Ян, проводя рукой по волосам. – Небось, моя тревожность кажется тебе нелепой, я словно старуха брюзжащая. – Я считаю, что ты переживаешь, как положено хорошему отцу, – отвечает Индржих. Ян усмехается, прижимая его руку к своим губам. Его щёки всё ещё горят, – то ли от недавних ласк, то ли от переполняющих чувств, – а внизу, во дворе, ждёт его жена и сын. Возможно, за это Индржих будет гореть в аду. Потому не чувствует ни капли вины.***
Позже, как и обещал, Индржих приходит к Гинеку, чтобы увидеть нового пони. Лошадка смирная, удивительно терпеливая, не скидывает маленького непоседливого объездчика ни разу. А ещё её серебристые бока напоминают ему о его старую Сивку, и это безумно греет душу без причины. После он проводит время в кузнице, будто заново изучая пространство. Она крохотная, ей далеко до большой кузни в городе. Но она, в принципе, и не для работы – так, больше для вида. Ян, конечно, пытался оправдать эту постройку, но правда в том, что сделал он её исключительно для Индржиха. Когда его что-то беспокоит, кошмары не дают спать, а злость некуда выплеснуть – он приходит сюда, берёт молоток и начинает колотить. Куёт что-то простое, лупит по наковальне, пока все посторонние мысли не пойдут прочь из головы. Это помогает, даже не передать, сколь сильно. И одновременно это самая бессмысленная и бесполезная трата ресурсов. Но похоже Гинек не единственный, кого Ян был готов баловать просто так. Индржих так погружен в свои мысли, что не сразу замечает выбежавшего Гинека. – Я хочу сковать подкову, – заявляет тот с детским восторгом. – Да ну? – приподнимает бровь Индро. Гинек кивает, вдруг становясь серьёзным. – Да. Они нужны для моей пони. Значит, я должен уметь их делать. – Тебе нет нужды ковать их самому, господин. – Есть! – отвечает он упрямо. – Отец говорит, что хороший пан должен заботиться о тех, кто ему служит. А свою пони я люблю, и хочу сам о ней заботиться. Ну да, логика семейства Птачек, куда же без неё. Индржих садится на низкую скамью, чтобы смотреть Гинеку в глаза. Как подобает разговору мастера с подмастерьем. – Если хочешь стать кузнецом , начинать нужно с малого. Мой отец заставлял меня месяцами мастерить всякую мелочь, прежде чем подпустил к подковам. – Мелочь… – Гинек морщит нос в разочаровании, но тут же загорается другой идеей. Его взгляд цепляется за нож для обработки рукоятей. – Научишь меня резьбе? В груди щемит. Индржих вспоминает, как молодой Ян вырезал ножом птиц, оставляя их везде. Раньше Индро натыкался на них повсюду, и мог долго ругать Яна в голове, больно наступая на них ступнями. Сейчас же единственная мысль грустно проносится в голове: когда Ян в последний раз брался за резьбу? Индро выбирает короткий нож и небольшой брусок сосны, мягкий, маслянисто-жёлтый. – Попробуем птичку? Гинек на секунду замирает в задумчивости, а потом сияет: – Как я и отец? – Именно так. Пташка для моих панов Птачеков, – усмехается Индро, подхватывая Гинека под мышки и усаживая к себе на колени. Он придерживает его, вкладывает нож в его ладони и накрывает их своими. – Вот, видишь уголки? Давай их скруглим, и будут крылья. Гинек сосредоточенно кивает, уже полностью поглощённый работой. Индржих улыбается: от лордов из семейства Птачек только такого и ждать, они либо отдают делу всё своё внимание, либо не удостаивают им вовсе. Индро мягко, но уверенно направляет руку Гинека. Постепенно проступают очертания крыльев, затем голова и неуклюжий клюв. Пока они заняты работой, Индро не может не вспоминать своего отца. Когда-то точно так же он сидел у него на коленях и его учили, направляя неумелые пальцы. Детские воспоминания Индржиха всегда тёплые – пропахшие дымом кузницы, наполненные отцовскими объятиями. Сейчас он будто видит те моменты со стороны. Только теперь он на месте своего отца, а Гинек – это он сам, такой же маленький, сидит в безопасности чужих рук. Родной отец как-то сказал Индржиху, что Мартин знал. Всегда знал, что тот ему не кровный сын. И он воспитывал его, сознательно, без единой жалобы. Но в душе Индржих всегда в этом сомневался. Он мог ни секунды не сомневаться, что Мартин любил его, но внутри сидел этот страх: а вдруг Мартин не знал? Смог бы он любить его, чужого, бастарда, зная правду? Этого страха больше нет. Держа Гинека в объятиях, направляя его ладони, Индржих наконец понимает своего старика. Кровные узы не имеют значения. – Ну вот, – он осторожно забирает нож, убирая руки. – Что скажет маленький господин? Сосновая пташка выходит неотёсанной, с грубыми краями крыльев, но Гинек жмёт её к груди, словно драгоценность. Будь Индржих слабее, он бы склонился и поцеловал мальчика в макушку, как делал его отец, поощряя за усердный труд. Но вместо этого он лишь озорно треплет его по волосам, спуская с колен, и отряхивает его маленький сюртук от деревянной стружки. – Можно я покажу маме с папой? – спрашивает он с надеждой. – Как думаешь, им понравится? – А что это ты собрался нам показывать? – доносится весёлый голос Яна. Индржих и Гинек тут же оборачиваются, замечая Леди Йитку и Яна на каменных ступенях внутреннего двора. Они будто прервали беседу, чтобы подойти и поглядеть на них. Индро с самой юности было неловко под пристальным вниманием, со временем ничего не поменялось и он чувствует, как теплеют уши. Но Леди выглядит довольной. А Ян, кажется, и вовсе очарован. Гинек стремглав бросается к нему, размахивая поделкой: – Отец! Инджи помог мне сделать пташку! Ян склоняется, чтобы посмотреть. – И какую же славную пташку вы смастерили, – улыбка Яна меняется, теплеет, Индро отсюда не может сказать, но думает, что того тоже одолевает ностальгия. Гинек протягивает пташку. – Ты можешь её взять, – заявляет он важно. – Но только если следующую оставишь мне. – Дозволишь мне? Какая щедрость! Куда же подевался мой проказник сын? – Ян подхватывает Гинека на руки, и на мгновение их смех сливается в гармоничную мелодию, проносясь по округе, словно звон колокола. И сердце Индро переполняется любовью. Леди Йитка подходит к нему. – Ты так дивно ладишь с ним. Лишь мгновение Индро сомневается, о ком она говорит – об отце, или о сыне. – Он дорог мне, миледи, – отвечает Индро, и это чистая правда в обоих случаях. – Это совсем несложно. – Спасибо тебе, – говорит Леди Йитка. – Спасибо за доброту к моему сыну. Я надеялась… – она замолкает и слегка качает головой. – Не знаю, на что надеялась, но боялась я точно другого. Индржих совсем не понимает, что она имеет ввиду. Они ни разу так не говорили, за все эти годы. – Чего вы боялись, миледи? Леди Йитка смотрит на него, и вдруг её лицо преображается. Индро не может подобрать слов, потому что на её лице – калейдоскоп эмоций: и страх, и печаль невысказанная, и скрытые тревоги, но также надежда, облегчение и что-то ещё, что просто не опишешь словами. Но в этот миг Индро видит её так ясно, как никогда прежде. – Не этого, – твёрдо говорит она. Индржих кивает, внемля её словам, хоть и не понимает до конца. Лицо у него всегда было выразительным – простым, крестьянским. Что разглядела в нём миледи? – Это ваш дом, госпожа, – говорит он, потому что не знает, что ещё сказать. Она кивает, соглашаясь. А затем добавляет: – И твой тоже, Индржих. Я вдруг поняла, что рада этому.***
Индржих поднимается по винтовой лестнице башни, всё ещё обдумывая слова Леди Йитки, когда Ян внезапно настигает его, обхватывая поперёк пояса. – Можешь взять меня прямо здесь? – шепчет Ян, с пылом влюблённого мальчишки. – Или я тебя, как пожелаешь. – Ян! – Индржих не может сдержать смеха. Он разворачивается в чужих объятиях, возвышаясь на ступеньке выше, и видит, что тот смотрит на него с неподдельным удивлением, будто сам ошеломлён силой своего желания. Хотя бы дождался вечера. – Что на тебя нашло? – Я взгляну на тебя, и будто огнём горю, ничего не могу с собой поделать. – Что же я сделал, чтобы поселить такое пламя в своём добром Господине? Нужно будет запомнить. – Не шути, болван. Сам всё прекрасно знаешь, – Ян склоняет голову и прижимает губы к ладони Индржиха. – Видеть, сколь ты добр к моему мальчику… Улыбка Индро становится теплее, а голос опускается до шёпота: – Нашему мальчику. Ян резко поднимает голову. Его глаза искрятся в свете факелов, полные нежной, хрупкой надежды. – Нашему? Индржих кивает. Ян поднимается на ступеньку выше и теперь они стоят лицом друг к другу. Он обнимает Индро, прижимаясь крепче, прячет взгляд у него в шее. И в ответ Индржих обнимает также крепко, чувствуя чужую дрожь, целует в волосы. – Он мой. Ты это знаешь. Ян вздыхает прерывисто, словно камень падает с его души. – Знаю, – тихо говорит он. – В тот день, когда ты впервые взял его на руки, я смотрел на тебя… и в одно мгновение всё рассеялось. – Что рассеялось? Ян целует его в шею, и Индро чувствует его улыбку. – Тьма в твоих глазах. Мне всегда приходится изрядно потрудиться, чтобы прогнать её самому. Но ты посмотрел на моего сына и всё, что я увидел в твоём взгляде – это умиротворение. Горло обхватывают тиски. Индржих помнит, как вошёл в те покои, давно, словно к виселице, ожидая, что вид маленького ребёнка разорвёт ему душу. Но Гинек, крошечный, только явившийся на свет, носящий его имя, стал самой большой драгоценностью, которую он держал в своих руках. Не считая Яна и его подаренной любви. – Он был таким маленьким, – голос Индржиха звучит глухо. – Я боялся навредить ему. – Вздор. Ты бы не смог, – Ян поднимает влажный взгляд, и Индро проводит пальцами по его щеке. – Я перед Йиткой в неоплатном долгу. – Мы оба, – соглашается Индржих. Как и прежде, ему бы чувствовать вину, но её нет. Он прижимается своим лбом к чужому, закрывая глаза. Они не могут позволить себе подобной нежности всегда, или так открыто, как хотелось бы. Идро остро чувствует боль от этого понимания, и будет чувствовать её до конца своих дней. Как хотел бы он любить при свете солнца. Но если Гинек одновременно и дар, и расплата за любовь во тьме, то Индржих примет это с благодарностью. Он знает Яна, знает его сердце и понимает, что тот думает так же. Через время Ян отступает на ступеньку ниже, сплетая их пальцы. – Йитка всё же едет с ним к отцу. Они отправляются на следующей неделе. – Хорошо, – Индржих смахивает прядь волос с чужого лба. – Ты знаешь, ей будет в радость. – А я сойду с ума от беспокойства, – проскальзывает в его голос капризная нотка. – Отвлекать меня придётся тебе. – Неужели? – Если ты мне верен, да, – дуется Ян, нахмурившись. На любом другом мужчине его лет это выражение смотрелось бы нелепо, и возможно, так и выглядит сейчас, но влюблённое сердце Индржиха слепо к таким вещам. – Разве ты не поклялся служить моему дому верой и правдой? Возможно, Индржиху не стоит цепляться за эти редкие мгновения счастья. Может, ему вообще не положено быть счастливым. Но он цепляется. И сейчас, в этот миг – он счастлив. – Так и есть, – отвечает он. – Поклялся.
