Прости меня

Воздух внутри клетки был тяжелым, спертым, пахнущим пылью и затаенным, пронзительным отчаянием. Робби, истончившийся до хрупкости, прижимался спиной к холодной, шершавой стене, ощущая каждый острый выступ прутьев, врезающихся в плоть. Он не плакал – слезы давно иссякли, высохли, оставив лишь сухую горечь в горле. Да и смысл плакать, если ничего уже не изменить. Эта клетка была его миром уже сколько-то дней, слившихся в единый, тягучий, беспросветный вечер. Время здесь текло вязко, липко, подобно загустевшей смоле. Он помнил солнце, золотистое и ласковое, пахнущие дождем листья, их шепот под легким ветерком. Теперь все это казалось далеким, полузабытым сном, миражом, исчезающим с каждым усталым ударом сердца о ребра. Каждый скрип металла, каждый отдаленный шорох за пределами его железного плена заставлял его вздрагивать, как испуганная птица. Он то надеялся на освобождение, то страшился неизведанного, что ждало там, за гранью этого заточения. Руки, покрытые ссадинами и мелкими порезами от бесчисленных попыток раздвинуть несговорчивые прутья, теперь бессильно лежали на коленях. Он проводил пальцами по зазубринам на темном, исцарапанном дереве пола, выцарапывая невидимые линии, пытаясь отсчитывать часы и дни, что неумолимо утекали сквозь пальцы, подобно песку. Иногда он закрывал глаза, пытаясь воссоздать в памяти лица родных и друзей, их голоса, смех. Но образы ускользали, расплывались, стирались, оставляя после себя лишь ощущение зияющей пустоты. Единственный человек, который сейчас его понимал, кто полностью перенимал его беспокойство и безмолвно разделял этот кошмар, был Люк. Он сидел напротив, прислонившись к противоположной стене, его взгляд был так же потухш и глубок. Короткие, обрывочные разговоры, больше похожие на шепот душ, стали для них уже своеобразной, горькой "традицией", спасавшей от полного безумия. Сейчас они оба понимали: лучше быстрее умереть, чем мучиться здесь, в этой холодной западне, где каждый вздох казался лишним. Но... всегда было это "но", тоненькая нить, держащаяся за ускользающую надежду, за инстинкт выживания, за простое человеческое тепло. Робби, шмыгая носом, с трудом перебирая слегка затекшими ногами, подошел к Люку. Его губы невольно дергались, руки дрожали. Он не знал, чего боится больше – того, что будет дальше, или того, что уже никогда ничего не будет. – Это конец? – Не задумываясь о своем вопросе, едва слышно пробормотал Робби, словно спрашивал у самого себя. – Возможно, – хриплым и уже не столь уверенным голосом ответил Люк, его глаза задержались на чем-то, лежащем на полу между ними. Отекшая, истерзанная рука Люка медленно, почти невесомо потянулась к выроненному кем-то из работников больницы пистолету. Металл холодно блеснул в полумраке. Люк подполз к Робби, и когда их губы слились в последнем, отчаянном, горьком поцелуе, оглашая тишину их маленького мира, раздался громкий, оглушающий щелчок. И почти сразу за ним – шепот Люка, едва различимый сквозь звон в ушах: – Прости меня. Жаль, что Робби не успел ему ответить. Его глаза остекленели, а теплая, липкая кровь уже растекалась по пыльному, деревянному полу рядом с ним, смешиваясь с тусклым отблеском железа. В клетке воцарилась тишина, тяжелая и вечная, как само отчаяние.