От абсурда до обладания

‎Если бы Артёму, в те дни, когда мир казался черно-белым и расчерченным строгими линиями соперничества, кто-то нашептал на ухо о том, что он, Краснов, будет стоять, завороженный, и впиваться взглядом, жадным и непристойно откровенным, в мужчину, да еще и в того самого Шепса, с которым скрещивал шпаги на ринге экстрасенсорики, он бы рассмеялся. Рассмеялся бы громко, звонко, с той показной бравадой, что скрывает неловкость, отшвырнув предсказание как абсурдную шутку. Но сейчас... Сейчас этот абсурд обернулся жгучей, постыдной реальностью. И от этого осознания, тяжелого, как свинцовый плащ, хотелось лишь одно: захлопнуть за собой дверь своей берлоги, щелкнуть всеми замками и не высовывать носа наружу месяца три. А лучше – целый год, выжженный солнцем и промерзший до костей, чтобы переварить, перемолоть в жерновах разума этот внезапный, сокрушительный пиздец, в который его занесло. ‎ ‎На душе – не просто кошки скребут. Там, в сокровенной глубине, завелась целая стая голодных, одичавших котов, терзающих клочьями его самообладание когтями отчаянного желания. От одного лишь взгляда этих глаз – ярко-голубых, холодных и бездонных, как горные озера в ясный морозный день, – по коже бежали мурашки, а внутри все сжималось в тугой, болезненный узел, заставляя лезть на стену, позорно ища спасения от самого себя. Раньше? А раньше подобной херни не было и в помине. Пока не случился тот финал. Пока Александр Шепс, словно хищный, изящный барс, не начал вальяжно обхаживать его по периметру съемочной площадки, не стал разбрасываться колкими, отточенными словечками, будто шипами роз. И тогда, в вихре адреналина и этого невыносимого напряжения, в голове у Артёма выжглось единственное, дикое, неоспоримое: «Он будет мой». ‎ ‎Солнечный свет, пробиваясь сквозь высокие окна гримерки, ложился на пол золотистыми пыльными дорожками. В этом теплом мареве Саша, непринужденно откинувшись на спинку кресла, оживленно болтал с братом. Потом отвлекся на телефон, и на его губах расцвела улыбка – обворожительная, чуть хищная, обнажающая острые, красивые клыки. Артём замер. Не просто остановился – будто в жилах ледяная игла прошла, парализовав каждую мышцу. Весь мир – гул голосов, скрип кресел, запах грима и пота – сплыл в мутное пятно, сжавшись до единственной точки: него. Вампир не просто смотрел – он пялился. Открыто, нагло, с той ненасытной жадностью, что стирает границы приличий, выжигает стыд дотла. Забыл про камеры, забыл про съемочную суету, про само течение времени, будто кто-то выдернул вилку из розетки мироздания. Глаза его, словно прикованные раскаленными кандалами невидимой цепи, не могли – нет, отказывались – оторваться от этого проклятого, божественного зрелища. ‎ ‎Цепи впивались в самое нутро, таща душу на плаху обожания. От игры света на скулах – высоких, резких, как будто высеченных из мрамора не то ангелом, не то дьяволом. Свет скользил по ним, подчеркивая хищное изящество, эту ебучую, святую красоту, от которой сердце в груди билось, как пойманная птица. От темной челки, упавшей на лоб – непослушной прядки, которая, казалось, нарочно лезла в глаз, добавляя образу дерзкого, почти похабного шарма. Так и чесалась рука – не поправить, нет, а вцепиться, запустить пальцы в эту черную шелковистую паутину, притянуть ближе, вдохнуть запах шампуня и чего-то еще, чистого и порочного одновременно. От изгиба губ, хранящих тайну этой кошачьей усмешки. Губ, чуть приподнятых в уголке – не улыбка, а обещание. Обещание насмешки? Или чего-то иного, более темного, более желанного? Губ, которые, казалось, созданы для того, чтобы произносить колкости или принимать поцелуи, жаркие и безрассудные. Каждая черта, каждый микро-жест был чертовски совершенным, выверенным до миллиметра самой природой-сводней. ‎ ‎Как можно быть таким… Неестественно красивым? Мысль пронеслась, как удар током, короткая и обжигающая. Это же пиздец просто! Не человек – ходячий грех, воплощенное искушение. Будто сами небеса, охренев от скуки или решив устроить адскую провокацию, подарили его миру, кинув этот безупречный алмаз в грязную лужу реальности. ‎ ‎И теперь этот «подарок» сидел напротив, болтал с братом, смеялся – и этот смех, тихий и бархатистый, бил по нервам Артема сильнее любого крика. Он впивался взглядом, как маньяк, ощущая, как по спине ползут мурашки, а внизу живота закипает знакомое, постыдное, неукротимое тепло. Зрачки расширились, поглощая свет, слюна предательски сглотнулась. Хотелось… Блять, хотелось всего и сразу: сорвать с него эту маску неприступности, услышать, как тот хрипит его имя, ощутить под пальцами дрожь этой идеальной кожи, доказать, что за небесной красотой скрывается такая же порочная, животная суть. Это была не просто красота. Это был вызов. Вызов, брошенный в тишине, и Артем уже знал – он примет его. Не сегодня, так завтра. Но примет. И тогда уж ангельское личико Саши узнает, что значит быть объектом не просто восхищения, а всепоглощающего, дьявольского желания. ‎ ‎Позже, на съемках, Шепс-старший вновь пустил в ход свое ядовитое остроумие, целясь в Артёма отточенными фразами. Но вампир почти не слышал. Перед его глазами плыли золотые звездочки, рожденные не яростью, а навязчивым, жарким видением. Его внутренний разум раздевал Сашу здесь и сейчас, под яркими софитами, с циничной медлительностью. Внутри все сжималось и скручивалось в еще более тугой, огненный узел. Желание, низкое и всепоглощающее, поднималось волной, достигая самого горла, сдавливая его. ‎ ‎И когда медиум, закончив эпизод, уходил из особняка, его движения были... Преднамеренными. Он вилял бедрами, слишком уж вызывающе, слишком по-блядски, слишком развратно – по крайней мере, в воспаленном воображении Артема, где каждый шаг, каждый изгиб тела читался как откровенное приглашение. Этот уход был пыткой, сладкой и невыносимой. ‎ ‎Съемочный процесс катился дальше, механический гул камер и команд сливаясь в белый шум. А в голову вампира, назло всему, лезли картины одна непристойней другой. Обнаженная кожа, спутанное дыхание, прикосновения, жгучие и запретные. Терпение лопнуло. Едва представился момент, когда никто не видел, он рванул в туалет, в самую дальнюю, глухую кабинку. Защелкнул замок с таким щелчком, будто запирал дверь в ад. Воздух вокруг внезапно сгустился, стал вязким, как сироп, дышать стало мучительно тяжело. Руки, дрожащие и предательски послушные, сами потянулись к ширинке. Слюна, горьковатая, размазалась по длине, вызывая не самые приятные ощущения, но сейчас это было ничтожной платой. Он довел себя до разрядки стремительно, почти болезненно, и потом просто сполз по шероховатой, холодной стенке кабинки на плитку пола. Дышал загнанно, часто, прикрыв веки, ощущая липкую сырость спины под рубашкой. Мысли метались. Какой тотальный, оглушительный пиздец. Как вообще могло занести в эту липкую, позорную яму? ‎ ‎— Поделишься сигаретой? – прозвучал голос. Приятный. Пиздецово знакомый. Голос, врезавшийся в подсознание. — Я свои дома забыл. ‎ ‎Артем обернулся мгновенно, на автомате, прежде чем мозг успел просигналить об опасности. Глупая, широкая улыбка расползлась по его лицу сама собой. Он протянул пачку, вытащив наполовину сигарету. Пальцы их встретились на долю секунды – и по руке парня прошел резкий, обжигающий разряд статического электричества, ударивший прямо в сердце. Он замер, его холодные пальцы лежали поверх чужих, теплых. Убирать руку не хотелось категорически. Но когда эта пауза затянулась, а в бездонных глазах напротив загорелись искорки легкого, но уже ощутимого негодования, пришлось подчиниться. Отдернул руку, будто обжегся. ‎ ‎Саша мурлыкал что-то, довольный, как сытый кот на солнышке. Рассказывал, но слова его тонули в густом меду блаженства, накрывшего Артема. Сейчас было слишком хорошо, слишком правильно. Он бы стоял здесь вечность, впитавшись в стены этого прокуренного уголка, слушая этот бархатистый, гипнотический тембр, который усыплял бдительность и развязывал постыдные мечты. Вот так они и стояли, окутанные сизыми клубами дыма, перебрасываясь ничего не значащими фразами. Тепло разливалось по груди, по-домашнему уютное, будто так и должно было быть всегда. Будто этот человек уже принадлежал ему, Артему. Неофициально? Пока? Да ерунда! Это был лишь вопрос времени, считанных дней или часов. ‎ ‎Позже, оценивая выпуск, Артем без тени сомнения, почти с вызовом, ткнул в экран – «десятка» Шепсу-старшему. Никаких угрызений совести. Его не волновало, что еще вчера он ставил ему лишь средние баллы, поддразнивая, выискивая ту самую яркую реакцию, выбить которую из этого сфинкса было задачей не из легких. Сейчас, глядя на экран, где этот человек демонстрировал всю палитру своих качеств – силу, уязвимость, упрямство, нежность – поставить меньше было физически невозможно. Как в одном человеке могло умещаться столько всего? ‎ ‎И вот сейчас, когда этот самый человек стоял перед всеми на съёмках, едва сдерживая предательски навернувшиеся слезы, сжимая кулаки, чтобы не дрогнули губы, у Артема сжалось все внутри. Дикое, первобытное желание вскипело в нем: вскочить, подойти, стиснуть его в своих объятиях, как добычу. Спрятать от всех. Чтобы больше никто не смел протягивать к нему руки. Чтобы никто не видел его слабости. Потому что он – его. Артема. И пусть на его лбу, на его душе, горит невидимая, но жгучая табличка: «Не подходи – убьет». ‎ ‎— Я надеюсь, она еще состоится? ‎ ‎— Ну, я хочу ему... Экзекуцию устроить... ‎ ‎Несмотря на то, что сейчас парень стоит и миловидно улыбается, в глубине души хотелось схватить Шепса и хорошенько встряхнуть, заглядывая прямо в эти наглющие глаза с длинными ресницами. Экзекуцию хотелось устроить именно Саше. Не просто близости. Не мимолетного утешения. Артему жаждалось устроить экзекуцию. Полную, тотальную, беспощадную. Именно Саше. Александру Шепсу. Тому самому, чей холодный взгляд и язвительная улыбка сводили с ума. В его воспаленном воображении это действо рисовалось не как акт нежности, а как триумфальное завоевание, акт окончательного присвоения. ‎ ‎Ужасно хотелось прогнуть его под собой. Не просто прижать, а сломить упругую линию спины, заставить выгнуться дугой под неумолимым давлением его собственного тела. Чувствовать, как каждый мускул, каждая жилка в этом изящном, но сильном теле напрягается, сопротивляется, а потом сдается под его властью. Вампир хотел ощутить под ладонями, под губами, под тяжестью своего веса каждую линию на теле мужчины. Пройтись по ним, как картограф по незнакомой, вожделенной территории: ощутить выпуклость ключицы под языком, впадину у основания горла, рельеф ребер, дрожь живота, упругость бедер. Запечатлеть на этой коже следы – отпечатки пальцев, как клеймо, следы зубов, как печать обладания. Сделать карту, которую знал бы только он. ‎ ‎И звуки... Краснов жаждал слышать не связную речь, не колкие шутки в свою сторону, а только сорванный хрип, прерывистые стоны, сдавленные рычания и – его имя. Чтобы из этих губ, обычно извергавших отточенные, ядовитые фразы, вырывалось только одно слово, сломано, на разные лады: «Артём». На грани мольбы, на грани проклятия, на грани исступления. Чтобы каждый выдох, каждый звук был обращен только к нему. Чтобы все существо Саши в эти мгновения существовало только для него.Не было съемок, не было соперничества, не было мира за стенами комнаты. Только жар, только боль, только пьянящее растворение в этом насильственном единстве. ‎ ‎И на фоне этих жгучих, постыдных фантазий, которые заставляли кровь стучать в висках, вспыхивало яростное, нелепое возмущение. Неужели этот самый человек, который на камеру, перед всей страной, смотрел на него с таким ледяным презрением, будто Артём был чем-то неприкасаемым, отвратительным... Неужели этот человек, который якобы кроме отвращения ничего не чувствует к Краснову смог отказаться от наивысших баллов ради какой-то несчастной дуэли? Бред полнейший. ‎ ‎На совместном задании в чужом городе их пути пересекались редко, мимолетно – лишь за завтраком, да в момент отъезда. А Артем сидел в своем номере, в полумраке, уткнувшись лицом в колени, словно пытаясь спрятаться от самого себя. Внутри щемило и ныло нестерпимое желание. ‎ ‎Хотелось ворваться в соседний номер, прижать мужчину к стене, сминая под собой, чувствуя его хрупкость, вдыхая его запах. В голове, как навязчивый кинофильм, прокручивались моменты: как Саша проходил мимо него при заселении в гостиницу, легкий, невесомый; как он улыбался кому-то утром, лучезарно, ослепительно; как его рука, будто случайно, легла на плечо Артема во время разговора – прикосновение-ожог; как он раскидывался на стуле в холле, закидывая ногу на ногу – элегантно, изысканно, невыносимо притягательно. Схватить бы эту ногу, обтянутую тканью, потянуть на себя, нарушив эту проклятую границу... ‎ ‎Сил больше не было. Нервы, натянутые как струны, лопнули. Артём сорвался с места, как заведенный. Шаги его гулко отдавались в пустом коридоре. Краснов остановился перед нужной дверью. Уверенность, секунду назад казавшаяся несокрушимой, вдруг испарилась, сменившись тихим, оглушающим восторгом, когда дверь открылась. ‎ ‎Саша стоял на пороге, освещенный мягким светом номера. Одет он был... Легко. Слишком легко. Простая белоснежная футболка, обрисовывающая торс, и... Блять, где он вообще такие достал? Черезчур короткие шорты. Не боксеры, не семейные трусы – именно ебучие, дерзко короткие шорты, открывающие длину стройных ног почти до бедра. ‎ ‎Артём поднял взгляд, заглянул в те самые бездонные небесные глаза. И увидел там. Не удивление. Не раздражение. А тот самый огонек. Тот самый дикий, узнаваемый, жадный огонек желания, что пылал до этого только в его собственных глазах. Искра. Ответная искра. ‎ ‎— Артё... – только и успел выдохнуть медиум, как сила, сокрушительная и неумолимая, прижала его лопатками к холодной стене прихожей. Пальцы Артема впились в темные, шелковистые волосы, пригвоздив голову. ‎ ‎Тишину прихожей разорвал не крик, а резкий, короткий выдох Саши – смесь шока, боли и предвкушения. Пальцы Артема, вцепившиеся в его волосы, не причиняли страдания, но лишали малейшей возможности отстраниться. Голова была зафиксирована, заставлена смотреть прямо в горящие темным огнем глаза вампира. Расстояние между их лицами сократилось до нескольких сантиметров. Краснов чувствовал на своей коже тепло выдыхаемого медиумом воздуха, улавливал тонкий, древесно-пряный аромат его парфюма, смешанный с запахом чистого тела. ‎ ‎— Артём… – повторил Саша, но теперь это был не испуг, а хриплый шепот, губы которого почти касались губ парня. В его голубых глазах, теперь клокотал настоящий вулкан – тот самый ответный огонек желания разгорелся до ослепительного пламени, отражая яростную страсть Артёма. Негодование испарилось, растворилось в этом внезапно возникшем магнитном поле между ними. ‎ ‎Артём не ответил словами. Его ответом был жест – грубый, властный, лишенный всякой нежности. Он прижался губами к губам Саши. Прям как акт обладания, утоления долгой, мучительной жажды. Губы медиума были мягче, чем он представлял, и теплее, гораздо теплее. Впился в них с животной жадностью, ощущая, как под его напором они слегка подаются, открываясь. Вкус был опьяняющим – смесь сигаретной горечи и чего-то неуловимо сладкого, чисто шепского. ‎ ‎Саша не сопротивлялся. Наоборот. Его тело, секунду назад напряженное от неожиданности, вдруг обмякло, прижавшись всей плоскостью спины к холодной стене. Но это была не капитуляция. Это было растворение. Его руки, до этого беспомощно висевшие по бокам, вдруг взметнулись вверх, вцепившись в плечи Артема с силой, от которой тот едва не застонал. Пальцы Саши схватили ткань рубашки, когтями впились в мышцы, притягивая Артема еще ближе, стирая последние миллиметры пространства между ними. Ответный поцелуй был таким же яростным, требовательным, полным того же накопившегося безумия. Их языки встретились не в нежном танце, а в схватке – горячей, влажной, полной взаимных претензий и признаний, высказанных без слов. ‎ ‎Воздух наполнился звуками – прерывистое, сдавленное дыхание, хриплые стоны, сливающиеся в единый гул желания, громкий стук собственных сердец, казалось, вырывающихся из груди. Артем одной рукой все еще держал Сашу за волосы, прижимая его голову к стене, а другой скользнул вниз, по тонкой ткани футболки, ощущая под ней рельеф напряженных мышц живота, ребер. Его пальцы нашли край тех чертовых коротких шорт, скользнули под него, впиваясь в горячую, гладкую кожу бедра. Медиум резко вдохнул в его рот, всем телом подавшись навстречу этому прикосновению, этому вторжению. Его нога инстинктивно обвилась вокруг бедра Артема, притягивая его еще плотнее, заставляя почувствовать всю силу ответного желания, жаркую, твердую линию, отделявшую их от точки невозврата. ‎ ‎Краснов оторвался от чужих губ, чтобы перевести дух. Его губы были влажными, опухшими от поцелуя. Смотрел на мужчину сверху вниз, взгляд пылал, как раскаленные угли. На щеке медиума, чуть ниже скулы, алел след от щетины Артема. Губы Саши были ярко-красными, слегка припухшими, полуоткрытыми. Глаза – огромные, потемневшие от страсти, смотрели на него без тени сомнения, с вызовом, с тем же первобытным «ты мой», которое так долго горело в самом Краснове. ‎ ‎— Ты… – начал Артем, голос сорванный, хриплый, как после долгого крика, — сволочь. Особенно в этих шортах… ‎ ‎Мужчина усмехнулся, уголки его губ задрожали в дерзкой, вызывающей ухмылке. Его пальцы сжали плечи Артема еще сильнее. ‎ ‎— Работает? – прошептал он, и в его голосе звучала та самая язвительность, которая сводила с ума, но теперь она была смешана с хриплой негой, от которой по спине побежали мурашки. Он намеренно выгнулся, прижимаясь к Артему всем телом. ‎ ‎Ответом был новый поцелуй – уже не просто захват, а неистовое поглощение. Артем отпустил его волосы, и обе его руки устремились вниз, подхватывая Сашу под бедра, с силой приподнимая и прижимая его к стене так, что тот завис, полностью поддерживаемый силой вампира. Мужчина вскрикнул от неожиданности, но тут же обвил того ногами, сжимая его талию стальными тисками икр. Их тела слились в единый, пылающий комок страсти, ярости и долгожданного признания. Стена казалась единственной опорой в мире, внезапно потерявшем все границы и правила. Оставались только жар дыхания, вкус кожи, хриплые стоны и неумолимое, жгучее стремление друг к другу, наконец вырвавшееся на свободу. Мир сузился до этой прихожей, до холодной стены, до двух тел, сплетенных в поединке, который уже не мог закончиться ничьей. Только полная, безоговорочная капитуляция одного перед другим – или взаимное уничтожение в этом пламени. ‎ ‎И если бы тогда, в те давние, наивные дни, кто-то ткнул пальцем в эту самую секунду – Артёма, нагло, по-хозяйски ухмыляющегося в сторону Шепса, пока они, плечом к плечу, томятся в пластиковых креслах зала ожидания аэропорта – он бы счел это галлюцинацией, вызванной перегаром или солнечным ударом. Сейчас же эта картина была реальностью, такой же осязаемой, как холодный пластик сиденья под бедрами и легкая дрожь в кончиках пальцев, все еще помнящих чужие шелковистые волосы. ‎ ‎Краснов был явно, откровенно доволен. Не просто доволен – он излучал глубинное, ленивое спокойствие хищника, сытно пообедавшего и теперь нежащегося на солнце. Весь его вид, от расслабленно разваленной позы до полуприкрытых, чуть прищуренных глаз, источал уверенность, граничащую с наглостью. Тот самый стыд, что грыз его изнутри, как стая оголодавших крыс, превратился в дымку – сладковато-горькое послевкусие пережитого безумия. Он больше не прятал своих чувств, этих «чересчур пылких», как он бы их раньше назвал с презрительной усмешкой. Теперь они были его трофеем, его легитимной добычей, выставленной напоказ в каждом взгляде, брошенном в сторону медиума. ‎ ‎На душе – не просто приятное спокойствие. Это было ощущение глубокого, почти тектонического умиротворения, как после бури, вычистившей воздух до кристальной прозрачности. Внутри все улеглось, расправилось, как смятая ткань под утюгом. Исчезла та внутренняя дрожь, вечный фон тревоги и желания, сменившись теплой, тягучей тяжестью удовлетворения. Где-то под ложечкой сладко ныло приятной усталостью, напоминая о силе пережитых объятий, о том, как он сминал под собой эту язвительную занозу, которая не давала покоя все эти месяцы. ‎ ‎А в телефоне, лежащем на коленях словно самый драгоценный артефакт, в их прежде мертвенно-пустом чате, словно проросший сквозь асфальт первый цветок, висело сообщение. Одно-единственное. От Саши. Без смайлов, без лишних слов, сухое, как выстрел, но от этого еще более взрывное: «Повторим как-нибудь?». ‎ ‎Вампир перечитал его уже в десятый раз, и каждый раз по телу пробегали мелкие, сладкие мурашки. Эти буквы горели на экране ярче любого софита. И ведь он не просто улыбался – его губы растягивались в вальяжной, самодовольной ухмылке. ‎ ‎Оторвал глаза от экрана, медленно, нарочито не спеша, и встретился взглядом с Шепсом. Тот сидел, откинувшись на спинку кресла, его профиль четко вырисовывался на фоне огромного окна, за которым копошились самолеты. Казалось, мужчина просто смотрит в пространство, но уголок его губ был подчеркнуто нейтрален, а пальцы чуть нервно барабанили по подлокотнику. Артем знал – Саша видел его улыбку. Видел этот немой, но кричаще откровенный вопрос в его глазах: «Ну что, Саш? Дождался своего как-нибудь?». ‎ ‎Краснов не стал ничего говорить вслух. Просто задержал взгляд на этих все еще небесно-голубых, но теперь уже не таких холодных и бездонных глазах. На легком румянце, выступившем на чётких скулах Саши под этим пристальным, владеющим взглядом. На чуть сжатых губах, которые вчера были такими податливыми под его собственными. Артем позволил своей улыбке стать еще шире, еще более вызывающей, полной немого обещания и абсолютной уверенности в ответе. Потом медленно, как бы невзначай, опустил глаза обратно на телефон, на это заветное сообщение. Огонек в глубине его темных глаз вспыхнул ярче, предвкушение, острое и сладкое, как лезвие, ткнулось под ребра. Он знал ответ. И Саша знал. Это «как-нибудь» уже висело в воздухе между ними, густое, как невысказанная клятва, жаркое, как отпечаток тел на холодной стене. ‎ ‎Вопрос был не в «если», а только в ебучем «когда». И теперь у него было все время в мире. И доказательство – в виде этих простых слов на экране его телефона. ‎