Давай сделаем это

      После того, как Ваня вернулся от брата, места он себе не находил. Всё пытался приткнуться в углы клеток, найти выход там, где не было ни одной двери. Тимур смотрел с сочувствием, но не лез с расспросами, ведь знал: всё, что связано с Ромой, с Левиным лучше не обсуждать. Молчание здесь — наиболее выигрышная позиция. Для них обоих: так Тимур не копается в том, что чувствует и переживает Левин, а Левин не бередит любовные предпочтения Тимура. Они прекрасно понимали друг друга и без слов. Слова себя изжили, а действия показали во всей красе.       Оба знали, что совершили множество ошибок, но эти ошибки нужно было допустить ради собственной безопасности. Ради собственного достатка. Пусть и во многом откровенно сомнительного.       Их бытовая жизнь продолжалась как раньше: они вместе готовили, прибирались, иногда к ним заходили Тоха с Видом, узнавали, как дела. Дела были паршиво, но никто правды не говорил, а учитывая Ванино состояние, никто в это не углублялся. Парень без кисти остался, потом искупался в ледяной воде и отлежал в больнице февраль месяц вместе с Тимуром — что он вообще должен чувствовать?       Не надо его трогать. Пусть хоть раны зарастут. Хотя бы те, что снаружи.       Сегодня ничем не отличалось от вчера: они проснулись, позавтракали, Левин сказал, что Трофимов опять пересолил еду, а Трофимов наигранно возмутился, что вот опять, не знает он меры. Ваня слабо этому улыбнулся, а потом словно куда-то пропал.       Тимур только через полчаса понял, что не видит потерянного зверя в их однокомнатной клетке: тот ни ходит, ни вздыхает, ни мелькает своим присутствием.       Вывод оказался прост: Левин закрылся в ванной. Сидел там до обеда.       Тимур ни на шутку испугался. Первыми пришли в голову разорванные руки. Одна рука, с которой безостановочно текла и текла кровь. То, что вода в ванной то подавалась, то перекрывалось, пугало ещё больше.       Левин режет себя, а потом одумывается, а потом одумывается ещё раз?       Алая кровь живо бежала в воображении Тимура и быстро покидала тело. Он бросился на кухню и пересчитал ножи. Они все были на месте.       Слабо, но это успокоило.       Ещё были одноразовые бритвы, но Трофимов уж совсем не верил, что Левин будет сидеть и дотошно пилить левой рукой то, что осталось от правой.       Ладно, когда Тимур это так проговаривал, даже в нём маленькое, завёрнутое в чёрный целлофан отчаяние, начинало шевелиться.       Сам бы себя пилить не начал?       Не осталось бы кого для прежнего себя, точно бы начал. А сейчас не будет. У него другая жизнь: ему не только о себе позаботиться надо, но и Левине.       Тот как раз открыл дверь, вышел весь покрасневший. Глаза под очками мутные, а руки целые. Ни одной царапинки, ни одного следа насилия над собой.       Этого хватило, чтобы сделать полноценный выдох, но не хватило для того, чтобы завершить второй.       Ваня подошёл к Тимуру и, рассеянно смотря в глаза, спросил почти без эмоций:       — Займёмся сексом?       Тонкая рука тут же схватила плечо, а Тимур, задержав дыхание, серьёзно смотрел на Левина, на его влажные тёмно-рыжие волосы, затуманенные карие глаза и пытался переварить вопрос. Пытался, потому что сразу вспомнил, что у Левина был секс и с братом, и с лучшим другом, этим Якушевым, а теперь к ним ещё должен был подключиться Тимур. По какой-то причине.       Глупость какая.       — Ты уверен, что этого хочешь? — спросил он.       — Я бы не стал предлагать, если бы не хотел.       В этом была правда. Тимур был не тем человеком, к которому Левин в первую очередь побежал бы за сексом. Да и вообще зачем ему?       Тимур был уверен: не нужен Левину секс, ему нужно что-то другое, что-то, что прячется за болью и ненавистью, непринятием и отторжением. И сейчас это что-то Тимур мог дать.       Даст ли он это, даже если на несколько минут станет самым отвратительным человеком в чужих глазах?       — Ладно. Ложись тогда. — Тимур кивнул на их диван — единственное спальное место в общей квартире. — Я сейчас.       Конечно, он станет. Потому что ничего лучшего сделать не может.       Он не может стереть Рому, он не в состоянии вырастить новую руку, он не может вернуться в прошлое и сказать себе не быть козлом, потому что знает, что сам себя слушать не будет. Сам же себя и пошлёт, сам себя обсмеёт. Не поверит, что Рому променял на этого «неудачника» в очках.       А вот так бывает, что неудачник в очках куда лучше сжирающего тебя с потрохами идола, который и имени твоего не запомнит. Который никогда и не скажет, какого цвета у тебя глаза. Который не осудит, как тупо ты когда-то покрасил одну прядь в белый цвет.       Тимур прошёл мимо Левина на кухню, стараясь не думать, как тот сидел в ванной и готовил себя. Только воображение уже всё придумало.       Тимур замотал головой и остановился. У них ни смазки, ни презервативов, зато было оливковое масло. Оно вполне могло подойти, а что с резинкой делать? Без неё придётся. Вроде бы никто из них не болен.       Только головой, а телом — ну, более-менее.       Из ванной Тимур взял полотенце, рядом с которым висело второе — мокрое и измятое, пахнущее хозяйственным мылом и телом.       Левин всё утро в ванной просидел. Решался. Думал. Думал, как подойти и сказать эти два слова в одном предложении.       Тимур зажмурился, посчитал до десяти и тяжело выдохнул.       Левин снял с себя трусы и посмотрел на Тимура с бутылкой масла в руках. Даже никакого вопроса не появилось, всё понял.       Тимур подстелил полотенце, и Левин лёг сверху, раздвигая неловко ноги, цепляясь пальцами за край футболки.       Всё знал, как делать, и от этого Тимуру делалось плохо.       Почему знает, откуда, это же Левин… Это же Левин — и в этом была вся проблема. Девственник, который девственником уже не был. Зато был большим неудачником…       Тимур вылил масло на пальцы и коснулся Левина там, снизу. Тот откинул голову и не позволял смотреть, что чувствует. Ни единой каплей, которая сползла по виску, ни замедленным дыханием, ни морщинкой, которая растянулась по лбу. Ничем.       Тимур и сам не захотел бы показывать, что ощущает и что на самом деле хотел бы ощущать. Только не в этой ситуации, только не с этим Левиным, да и не в этой жизни. И ни в каких жизнях после. Нет. Ни здесь, ни потом, никогда.       Он аккуратно, ввинчивая, ввёл палец. Сначала первую фалангу — и как же хотелось отвязаться от чувств, что всё происходит так просто. Не должно. Не надо. Не проходи, Господи боже. Сопротивляйся, скажи нет. Скажи, что ненавидишь это. Но Левин молчал, а Тимур проталкивал палец глубже.       Медленно, но без желания чувствовать тепло внутри, давление, пульсацию сосудов, медленно, чтобы Левину было не больно принимать, чтобы он почувствовал себя хорошо. Если это «хорошо» вообще было возможно в его жизни.       В комнате стало плотно — тишина обострилась, когда Левин разделся, снял с себя бельё, а сейчас Тимур отчётливо слышал, как тот надрывно дышал, делая глубокий вдох за вдохом, поднимая плоскую грудь и запинаясь каждый раз, когда Тимур доставал палец.       Левин весь покраснел: от кончиков ушей до основания шеи. Смущение сковывало и Тимура, который, кажется, давно отрезал от себя это чувство, и ему захотелось так же спрятаться как Ване. Тот положил левую ладонь на лицо, пальцы протиснул под очки, а правая культя прикрыла сверху.       Чтобы не делать больно, Тимур замедлился, но из-за этого он растягивал и без того долгую подготовку, растягивал обоюдное чувство стыда, которое они делили пополам, и всё равно его было неимоверно много.       Хотелось же закончить быстрее, заняться этим тупым сексом, кончить и сделать вид, что ничего не было, но так с Левиным было нельзя. С ним уж тем более было нельзя.       Левин задрожал.       — Больно? — спросил Тимур.       — Нормально, — тяжко выдохнул тот и облизал губы.       Тимур вылил ещё масла на пальцы. Подумал и вылил на член Левина. Он вздрогнул и убрал руку, а Тимур положил ладонь на мягкую, вялую плоть.       — Не надо… — попросил тот.       — Я хочу, чтобы тебе было приятно, — честно сказал Тимур и начал растирать масло, обхватив податливый член.       Он понимал, что Левину никак не будет приятно. Чтобы было приятно, нужно откатить время назад. Настолько назад, что должно стереть существование Ромы. Стереть существование Вани, стереть всё, что когда-либо происходило в этой реальности, между каждым из них: Макаром, чёртовым предателем, Якушевым, этим дружком на привязи, между родителями… ничего бы не было. Не было их, не было бы их истории, но не было бы и обоюдной боли.       Ваня не сопротивлялся, позволял делать всё, что Тимур считал нужным. У него никак не вставало, напряжение какое-то лёгкое было, но отпустишь и не скажешь, что тот возбуждён — да и как он будет? Не будет.       Тимур активнее работал рукой сверху и пальцем снизу, отчего Ваня громче дышал и выталкивал весь воздух из живота. Оставалась одна выбоина, кричащая о надрыве.       Второй палец втиснулся еле-еле, и Тимуру было страшно двигаться, мышцы крепко зажали.       Не было похоже, что Левин сколько-нибудь привык, что Тимур разработал его достаточно, но Левин молчал, не помогал. Он лежал, закрывшись руками, и всё принимал, как принимал всю свою жизнь несправедливое отношение от родителей, брата, от Тимура, в конце концов, который только и делал, что усложнял ему жизнь. Постоянно. Каждый день приставая и опуская. Стремясь опустить на самое дно, предела которого никто и никогда не видел.       Тимур пытался утопить его собственными руками, но у него ничего не выходило. И сейчас, кажется, тоже ничего не выходило.       Он посмотрел на дрожащее бледное тело и наклонился к нему, поцеловал во впалый живот и начал подниматься выше, продолжая работать обеими руками.       Под его губами кожа Вани стягивалась, напрягалась, он чувствовал, как Левин трогает его коленями, стопами, но не просит остановиться. Его сердце стучало быстро-быстро, боязливо, пытаясь убежать, а Трофимов целовал в шею, в щёку.       Ваня убрал руки от лица и посмотрел на Тимура. Весь смущённый, скованный, но он потянулся к нему и прикоснулся к его губам своими.       Тимур его облизнул и поцеловал по-взрослому, с желанием заполонить собой все его мысли, вытеснить оттуда всех Ром и Якушевых, оставить только одного себя и то, что происходит сейчас между ними.       Ваня тронул левой рукой волосы Тимура, правая тоже попыталась прижаться, но культей ни за что не получалось зацепиться.       Тимур старался, отдавался Левину полностью, как и Левин ему. И пусть ему было страшно, он принимал Трофимова.       На подготовку ушло много времени. У Вани наконец-то стояло. Тимур скинул с себя футболку, штаны, трусы. Вылил масло на член и медленно проник. Ваня шипел, стискивал зубы, жмурил глаза, хватался пальцами за полотенце, а Тимур про себя просил прощения и гладил по волосам, щекам, шее, повторяя, что осталось чуть-чуть.       Зашла головка, и вместе с ней пройти стало проще, но Тимур не погружался во всю длину. Не так хорошо он смог растянуть.       — Всё нормально? — спросил он невпопад, а Левин кивнул несколько раз, сжимая губы до белоты, и Тимур продолжил.       Немного вперёд, немного назад, ещё масла и намного больше напряжение, которое множилось вместе с тихим дыханием, прогревающейся комнатой, жаром и влажными телами.       Трофимов так увлёкся над контролем над собственными действиями, что не сразу заметил, как Левин смотрел и смотрел на него, не отрывая карих глаз.       — Что-то не так? — спросил он.       Ваня открыл рот, приложил пальцы левой руки к губам, а потом помотал головой, и только тогда Тимур понял, что Левин смотрит на него, смотрит, не снимая очков. Он видит его чётко, не размыто, он смотрит на него и хочет видеть его.       В сердце кольнуло, и Тимур улыбнулся, поглаживая ноги Левина, его живот и аккуратно двигая бёдрами, проникая в это измученное тело.       Он никогда не думал, что до такого дойдёт, ведь в его жизни существовал один Рома, но он обменял любовь Ромы на то, чтобы защитить Левина. Значит ли это, что Левин стоил для Тимура больше Ромы, раз он выбрал жизнь с ним? Раз он выбрал его?       Лишь от одной этой мысли воздух встал в горле, а за ней пришло лёгкое головокружение. Тимур наклонился к Левину и начал двигаться активнее. Левин скривился, а затем успокоился, постепенно привыкая к движениям, скорости.       Тимур задышал через рот, чтобы не потерять сознание. Он смотрел на Левина: на его отросшие тёмно-рыжие волосы, в его карие глаза, на маленькие губы, и понимал, что, в общем-то, да, он променял Рому на того человека, которого даже не любил, и всё равно был счастливее, чем с Ромой в туалете больницы.       Трофимов взял Ваню за левую руку и переплёл пальцы, хотел сделать то же самое и с правой рукой, но он постоянно забывал, что пальцев там больше нет. Он схватился за запястье, прижал руки к дивану и навис над Левиным.       Сейчас он был единственным, кто мог его сломать, кто мог испортить его жизнь, кто мог на самом деле опустить его на дно и потопить, но он этого больше не желал.       Тимур прижался своим лбом ко лбу Левина.       Он только хотел, сжимая руки Вани, чтобы их жизнь сложилась чуточку по-другому. Так по-другому, чтобы им не понадобилось убегать из дома и прятаться в страхе перед высшей силой. После того, как они сошлись, всё перевернулось с ног на голову, прежние ориентиры сбились, восток стал западом, а юг — севером. Всё так поменялось, что думать об исправлениях не приходилось, приходилось думать, как жить новую жизнь. Вместе. Вдвоём.       Тимур почувствовал, как без сопротивления двигается в Ване, как пальцы Вани сжимают его руку в ответ, а сам Ваня дышит полно и глубоко, едва ли не роняя стоны. Ещё немного и Ваня кончил, изливаясь себе на живот.       В этот момент Тимур ощутил глубокую пульсацию изнутри, которая ласкала и тоже призывала кончить. Он улыбнулся, поцеловал Левина и продолжил двигаться, всё крепче и крепче сжимая его.       У Тимура не было права его отпускать. Ни к Роме, ни к кому бы то ни было ещё.       — Это было ужасно, — сказал в конце Левин, обессиленный, лёжа на спине.       Тимур лежал рядом и обнимал его.       — То есть больше не будет?       — Нет, — сказал Ваня, и это было однозначно.       — Ладно, — ответил Тимур и прикрыл глаза.       Он почувствовал на виске пальцы Левина — они погрузились в волосы, гладили кожу головы. Тимур посмотрел своими серо-голубыми глазами на Ваню. У того на лице без проговаривания читалось сожаление.       — Если что, ты меня не заставлял, — сказал Тимур на всякий случай. Ваня удивлённо заморгал. — Я сам так захотел. Давно секса не было.       — Я так и понял, — согласился Левин и приложил ладонь к влажной щеке Тимура. — Спасибо… что согласился.       Тимур подумал, что это явно не та вещь, за которую Левин должен его благодарить.