Красивый. Наглый. Мой

Вечер в «La Nuit Étoilée» струился, как старая виниловая пластинка – тепло, чуть потрескивающе, и с глубоким басовым гулом рояля со сцены. Воздух был густ от аромата дорогого табака, трюфелей и дорогой кожи кресел. Здесь, в самом сердце джаза и избранного общества, Тадмавриэль чувствовал себя как дома. Вернее, как король в своем замке, где подданные – всего лишь фон, пыль под его идеально отполированными ботинками John Lobb. Он вошел с беззвучной властностью. Высокий, почти неестественно, с длинными, заостренными ушами, выглядывавшими из-под прядей серебристо-седых волос, собранных в низкий хвост. Его бледно-зеленые глаза, холодные как горное озеро, скользнули по залу с откровенным презрением. На нем был безупречный трехчастный костюм глубокого индиго от Kiton, сотканный из такой тонкой шерсти, что она переливалась при каждом движении, как вода под луной. Широкий пояс из крокодиловой кожи Bottega Veneta с матовой бронзовой пряжкой подчеркивал его узкую талию. Брюки с идеальными стрелками ниспадали на черные оксфорды. Он прошел мимо столиков, не удостоив никого взглядом, к своему логову – угловому столику в глубине, подальше от «музыки» толпы и поближе к сцене, где квартет выводил томные пассажи. Здесь он мог наблюдать, будучи невидимым, как сова в ночи. Опустившись в бархатное кресло с видом на весь зал и сцену, Тадмавриэль взял тяжелое, обтянутое кожей меню. Его длинные, тонкие пальцы с аккуратными ногтями листали страницы, где цены были обозначены столь же скромно, как и его собственное мнение о посетителях. Он размышлял между foie gras torchon с вишневым гелем и трюфельным ризотто, мысленно сравнивая их с пресностью окружающего мира. В голове уже звучал ритмичный контрабас и насмешливая фраза: "Hit the road, Jack, and don't you come back no more, no more, no more, no more..." – идеальный саундтрек для его вечного внутреннего монолога о ничтожности других. И вдруг этот звук, этот внутренний джаз, словно споткнулся о диссонанс. «Добрый вечер, месье. Готовы сделать заказ? Или позволите порекомендовать что-то из новых поступлений вин?» Голос был низким, бархатистым, но в нем чувствовалась сталь. Тадмавриэль медленно поднял взгляд. Перед ним стоял официант. Но какой! Это был удар по восприятию, как внезапный фортепианный аккорд посредь тихого блюза. Парень, Лололошка – имя мелькнуло на бейджике – казался высеченным из мрамора под луной. Кожа – гладкая, безупречная, действительно фарфоровая, без единой черточки или поры. Губы, полные и чувственные, цвета спелой вишни на снегу – бледно-красные. Но глаза... Глаза были как темное, безлунное небо в грозу – глубокого индиго, почти черные, но с мерцающими в глубине звездами-искорками вместо зрачков. Шатеновые волосы, чуть длиннее принятого, были небрежно убраны назад, открывая высокий лоб. И руки... Когда он чуть подвинул салфетницу, Тадмавриэль увидел ногти – ухоженные, но покрытые лаком цвета ночного океана: черно-голубым, с едва уловимым перламутровым переливом. Это было вызывающе. Это было... неожиданно. Откуда здесь такой? – пронеслось в голове Тадмавриэля с редким удивлением, заглушая на миг саксофон. Среди всей этой серости, этого бытового мусора? Красота Лололошки была не мягкой, а резкой, почти агрессивной в своей совершенности. И она кричала о себе так же громко, как трубач на сцене, взявший высокую ноту. «Вино,» – отрезал Тадмавриэль, отводя взгляд обратно к меню, стараясь вернуть себе контроль. Но его пальцы слегка постукивали по столешнице в такт музыке. Азарт. Опасная игра началась. «Что-то... подходящее. К джазу. И к моему настроению.» Его тон оставлял место для уничижительной оценки. Лололошка не смутился. Он не стал раболепно склоняться. Он стоял почти что в позе непринужденной уверенности, один локоть чуть приподнят, как будто держал невидимый саксофон. Легкая, едва уловимая усмешка тронула его вишневые губы. «К настроению, месье?» – он повторил, и в его голосе заплясали те же искры, что были в глазах. «Интересно. Джаз... он может быть томным, как Château d'Yquem 2001 – мед, апельсиновые цукаты, бесконечность послевкусия. Идеален для блюза души.» Он сделал микро-паузу, его взгляд скользнул по холодным зеленым глазам эльфа. «Но если настроение требует... остроты? Азарта? Тогда – Château Margaux 1989. Первый рост. Мощь. Танин, как удар контрабаса. Фрукты – взрыв трубы. И долгое, сложное послевкусие – как импровизация, которая уводит в неизвестность. Риск. Но благородный риск.» Он произнес это не как официант, предлагающий вино, а как игрок, бросающий кости на зеленое сукно. Его черно-голубые ногти мягко постукивали по блокноту для заказов – стук отбивал джазовый ритм. Тадмавриэль почувствовал, как в груди что-то ёкнуло. Не признательность. Раздражение? Нет... Вызов. Этот... Лололошка осмелился не только не трепетать, но и играть с ним? Играть в его собственную игру превосходства? В зале саксофонист завел знакомую мелодию – первые, насмешливо-победные ноты "Hit The Road Jack" зазвучали томно, почти невинно. «Margaux. Восемьдесят девятый,» – бросил Тадмавриэль, глядя в упор в небесно-ночные глаза официанта. Его собственные глаза сузились. «Бутылку. И давайте посмотрим, насколько благородным окажется ваш... риск.» В его голосе прозвучал невысказанный приговор: Ошибешься – и ты уволен. Пыль. Как все. Лололошка не дрогнул. Искры в его глазах вспыхнули ярче – это был не страх, а азарт. Игра принята. «Отличный выбор, месье. Bold move,» – он едва заметно кивнул, и в этом кивке была не покорность, а скорее... уважение соперника. «Принесу немедленно. А с едой? Рискнете на трюфельное ризотто? Или предпочтете надежный filet mignon?» Вопрос прозвучал как очередная ставка. Пока Тадмавриэль, слегка ошарашенный этой наглостью, обдумывал ответ, Лололошка уже развернулся. Его движение было плавным, как пассаж пианиста, но в нем чувствовалась скрытая сила. Он шел по залу не как слуга, а как хозяин, минуя столики с невозмутимостью джазмена, выходящего на соло. Его черно-голубые ногти мелькали в полумраке, как клавиши рояля. Тадмавриэль откинулся на спинку кресла. Холодное презрение к миру впервые за вечер дало трещину, сменившись жгучим любопытством и предвкушением схватки. Дорогое вино, томный джаз, шипящее напряжение и дерзкий официант, который явно играл по своим правилам и был готов "вмазать" или "нахомить" при первой же возможности. Вечер в "La Nuit Étoilée" только начался, и он обещал быть гораздо менее предсказуемым, чем старый добрый Margaux. На сцене труба подхватила мелодию "Hit The Road Jack", звуча теперь дерзко, вызывающе, предвещая, что кто-то один определенно покинет этот зал побежденным. Но кто? Азартная игра была в самом разгаре, и ставки взлетели до небес. Волшебство витало в воздухе – волшебство джаза, денег и человеческой наглости, смешанное с опасным, как абсент, чувством неизвестности.

***

Тихий гул «La Nuit Étoilée» внезапно обрел фокус – центр притяжения сместился к угловому столику. Тадмавриэль, обычно непроницаемый как ледник, сидел, застыв над тарелкой. Перед ним дымилось трюфельное ризотто – кремово-золотистая масса, усеянная черными бриллиантами свежего трюфеля Альба, источающая аромат, от которого кружилась голова: глубокая земля, древесина, что-то запретно-роскошное. Рядом, в хрустальном бокале Riedel Sommeliers, дышало темно-рубиновое Château Margaux 1989. Его букет – спелая смородина, кедр, кожа, легкий флер дыма – смешивался с трюфелем в головокружительный дуэт. Он взял ложку Montblanc, тяжелую, холодную. Первый кусочек коснулся губ. И мир Тадмавриэля, выстроенный на китах превосходства и презрения, рухнул. Это не было просто вкусно. Это было… насилием над чувствами. Кремовый рис, al dente до совершенства, обволакивал, как бархатный контрабас. Трюфель взрывался на языке фейерверком умами – мощным, глубоким, как соло трубы в кульминации пьесы. Аромат заполнил пазухи, ударил в виски. Он услышал этот вкус – низкий, томный, невероятно сложный аккорд, резонирующий где-то в самой глубине его холодного существа. Его бледно-зеленые глаза, обычно столь презрительно прищуренные, расширились. Почти испуганно. Он забыл дышать. Длинные пальцы судорожно сжали ручку ложки. Никогда – никогда – он не испытывал ничего подобного от простой еды. Это был не ужин. Это было посвящение. Или низвержение. «Ну как, месье? Риск… оправдан?» Голос Лололошки прозвучал прямо над его плечом, низкий, бархатистый, но пронизанный стальными нитями насмешки. Тадмавриэль резко поднял голову. Официант стоял рядом, чуть склонившись, но не в поклоне слуги, а как хищник, изучающий добычу. Его фарфоровое лицо было бесстрастно, но в глазах цвета грозового неба плясали те самые искры – только теперь они горели холодным, торжествующим огнем. Его губы, бледно-красные, были чуть тронуты едва уловимой усмешкой. Он видел. Видел этот мгновенный, непроизвольный трепет, эту потерю контроля. Видел, как надменный эльф был сбит с ног… тарелкой ризотто. В его взгляде не было услужливости, только чистый, концентрированный азарт и едва скрываемое презрение к тому, кто позволил себе быть пораженным. Тадмавриэль проглотил. Ком в горле был не только от ризотто. Гнев, острый и унизительный, смешался с все еще бушующим во рту экстазом. Он ненавидел этого наглеца. Ненавидел за то, что тот знал. Ненавидел за его идеальные ногти черно-голубого перламутра, за его невозмутимость. Но больше всего он ненавидел тот факт, что Лололошка был прав. Риск был оправдан сторицей. Это было божественно. «Оно… приемлемо,» – выдавил он сквозь стиснутые зубы, стараясь вернуть лед в голос, но слыша его легкую хрипоту. Он потянулся за бокалом, пытаясь укрыться за ритуалом. Рука, обычно столь уверенная, дрогнула. Бархатисто-мощное вино хлынуло на язык. Танины, еще не до конца смягченные годами, царапнули нёбо с дерзостью гитарного рифа, но тут же уступили волне зрелых фруктов и благородной сложности – долгой, как финальный аккорд импровизации. Это был азарт в жидкой форме. Риск, вознагражденный сторицей. Он закрыл глаза на мгновение, невольно. Когда он открыл их, Лололошка все еще стоял там. Его усмешка стала чуть шире, чуть опаснее. Он аккуратно поправил угол салфетки на столе – движение было безупречно вежливым, но в нем читалось что-то глубоко унизительное. «Рад это слышать, месье. Приемлемо – высокая оценка из ваших уст,» – произнес он, и в его интонации заплясали те же насмешливые нотки, что звучали сейчас в «Hit The Road Jack» со сцены. Труба выводила мелодию все наглее, словно подпевая официанту. «Наслаждайтесь. Риск… он ведь только начинается, не правда ли?» Его искристый взгляд на мгновение задержался на лице эльфа, впитывая смесь ярости и невольного удовольствия, а затем он так же бесшумно растворился в полумраке, как призрак джаза. Тадмавриэль остался один со своей тарелкой рая и бокалом жидкого азарта. Но вкус триумфа был отравлен. Каждый следующий кусочек ризотто, каждая капля Margaux были невероятны, но их сопровождало жгучее осознание: его, Повелителя этого места, только что увидели уязвимым. И увидел это тот, кого он счел бы пылью. Джаз лился, деньги тихо шелестели в карманах посетителей, но в углу под сценой разыгрывалась своя, куда более опасная и личная игра. И пока Лололошка наблюдал из тени с улыбкой хищника, Тадмавриэль впервые за долгие годы почувствовал, что его трон под ним зашатался под ритм наглой трубы. Вечер только набирал обороты, и ставки в игре без правил взлетели до небес.

***

Кухня «La Nuit Étoilée» взорвалась адреналином и жаром раскаленных плит, как только Лололошка распахнул дверь. Контраст был оглушающим: вместо томного джаза – лязг посуды, шипение сотеек, резкие окрики шеф-повара. Воздух гудел от специй, жареного мяса и напряжения. Лололошка вошел не спеша, с достоинством победителя, возвращающегося с поля боя. Его фарфоровое лицо было непроницаемо, но в глазах цвета ночной грозы плясали те самые искры – теперь холодные, самоуверенные, почти хищные. Он подошел к пассиру, где главный повар, красный от жара и стресса, дирижировал своим оркестром кастрюль. Лололошка не стал кричать. Он просто положил листок с заказом на стойку, его черно-голубой ноготь с перламутровым отливом отчетливо стукнул по граниту. «Стол девять. Трюфельное ризотто. Альба, свежий. И…» – он сделал микро-паузу, наслаждаясь моментом, – «…бутылка Margaux. Восемьдесят девятый. Открыть, декантировать. Сейчас же». Вокруг на мгновение воцарилась тишина. Даже шипение сковородок показалось тише. Шеф-повар, мужчина с лицом вымотанного маэстро, медленно поднял глаза от плиты. Его взгляд скользнул по заказу, потом впился в Лололошку. «Margaux '89? Ты уверен, Лоло?» – голос шефа был хриплым, но в нем читалось недоверие, смешанное с профессиональным любопытством. Это было вино для богов или, на худой конец, для нефтяных магнатов в особо удачный день. Не для одного человека за ужином, даже за этим столиком. Лололошка лишь едва заметно приподнял бровь. Его губы, цвета спелой вишни, тронула ледяная усмешка. «Абсолютно, шеф. Наш дорогой гость из угла решил поиграть в азарт. И я ему подкинул костей.» В его голосе звучало нечто среднее между презрением и восхищением собственной дерзостью. «Он ожидает совершенства. И получит его. Иначе…» – Лололошка легким движением пальца провел по горлу. Жест был театральным, но смысл ясен: Разочарование = конец карьеры. Шеф фыркнул, но кивнул. Он знал Лололошку. Знавал его способность провоцировать богатых клиентов на безумные траты и еще большую способность выходить сухим из воды. «Ризотто с Альба… Ладно. Жан-Поль! Трюфели! Самые лучшие, черт возьми! И осторожнее!» – загремел он по кухне. Пока повара бросились исполнять заказ с почти религиозным трепетом (свежий трюфель Альба стоил дороже их месячной зарплаты), Лололошка отвернулся. Он наблюдал за суетой, опершись о холодную металлическую стойку. Внутри него бушевал холодный, ясный восторг. Мысли Лололошки текли резво, как импровизация контрабасиста под кайфом: «Смотрите на них. Суетятся, как муравьи. Из-за каприза одного надменного ушастого слизняка. Margaux '89. Ха. У него даже слюнки потекли, когда я произнес год. Видел его глаза – холодные змеиные щелки, а в них мелькнул… да, именно азарт. Азарт и жадность. Думает, он тут король? Король в замке из презрения? Дурак. Он всего лишь рыба. Жирная, самоуверенная рыба, и я уже закинул крючок с икрой осетра и бутылкой первого роста.» Он мысленно представил сцену у стола: как Тадмавриэль, этот ледяной эльф с манией величия, взял первую ложку ризотто. Как его надменная маска треснула, обнажив чистое, животное изумление. Как его длинные пальцы сжали ложку. «Приемлемо». Лололошка мысленно расхохотался. Какое жалкое, смешное слово! Он был сражен! Сражен тарелкой риса и гриба! Его высокомерная вселенная дала трещину от аромата трюфеля! И я это видел. Я стоял и видел, как его трон изо льда начал таять. И он знает, что я видел. Вот что бесит его больше всего. Сомелье, бледный от ответственности, осторожно нес к столу декантир с темно-рубиновым вином, держа его как новорожденного принца. Лололошка поймал его взгляд и едва заметно кивнул – жест полного контроля. Да, неси. Неси ему жидкий огонь азарта. Он уже попался. Он отвернулся от суеты кухни, глядя в глубь зала, туда, где в углу мерцал одинокий столик под сценой. Там сидел его «проект». Его развлечение. Его дойная корова на сегодняшний вечер. Джаз, – подумал Лололошка с ледяной усмешкой, ловя ухом знакомую, наглую мелодию "Hit The Road Jack", лившуюся со сцены. *Он думает, что это его саундтрек? Глупец. Это моя тема. Игра только началась, ваше высочество. Вы сделали первую ставку. Теперь моя очередь. Посмотрим, как долго ваше ледяное высокомерие продержится против настоящего огня. Он выпрямился, поправил идеально белые манжеты, на которых не было ни пятнышка. В глазах, темных как ночная бездна, вспыхнули новые искры – азарта, предвкушения и абсолютной, непоколебимой веры в то, что он, Лололошка, дергает за ниточки в этом дорогом кукольном театре. Он вышел обратно в зал, его шаги были бесшумны и полны скрытой силы, как шаги черной пантеры, выходящей на охоту под прикрытием джазовых ритмов. И где-то в подсобке, запертый на ключ, его телефон тихо вибрировал – новое пари с барменами о том, на какую сумму «ушастый» сегодня разорится, было уже заключено.

***

Неделя промчалась как спонтанное форте джазового соло. Атмосфера «La Nuit Étoilée» вновь обволакивала Тадмавриэля, но на этот раз – как навязчивый мотив, от которого невозможно избавиться. Воздух, густой от аромата карамелизированного лука, дорогого табака и стареющего дерева барной стойки, смешивался с томными переливами саксофона. Контрабас бил ровное, гипнотическое сердцебиение зала. На сцене трио выводило сложную импровизацию на тему "Take Five" – ритмы переплетались, набегали друг на друга, создавая ощущение контролируемого хаоса, идеально отражавшего внутреннее состояние эльфа. Он вернулся. Не из-за голода. Вернулся из-за наваждения. Того самого ризотто, что взорвалось на языке божественной симфонией умами. Того темно-рубинового Margaux '89, что жгло горло благородной дерзостью. И, что было куда опаснее, из-за него. Из-за Лололошки. Из-за искр в ночных глазах и черно-голубых ногтей. Из-за того унизительного, жгучего чувства потери контроля, которое потом, в одиночестве его пентхауса, трансформировалось в навязчивое любопытство, граничащее с одержимостью. Кто этот человек, способный так легко пошатнуть его ледяную крепость? Тадмавриэль снова занял свой трон – угловой столик. На нем был безупречный костюм цвета ночной сажи (Zegna Couture, шерсть и шелк), подчеркнутый поясом из кожи ската с платиновой пряжкой. Его бледно-зеленые глаза, как радары, сканировали зал, ища знакомую фигуру. Презрение к окружающему мусору никуда не делось, но теперь в нем зияла трещина, заполненная напряженным ожиданием. И он появился. Лололошка. Скользя между столиками с той же кошачьей грацией, что и прежде. Его фарфоровое лицо было бесстрастным холстом, но искры в глазах-бурях зажглись ярче, едва он увидел эльфа. Он вернулся. Мысль пронеслась в голове официанта с триумфальной нотой трубы. Рыба клюнула. Глубоко. «Добрый вечер, месье Тадмавриэль,» – голос Лололошки был бархатным громом, заглушающим саксофон. Он стоял чуть ближе, чем предписывал этикет, создавая ощущение интимности на фоне общего гула. «Рад видеть вас снова. Осмелюсь предположить, что воспоминания о трюфельном ризотто и Margaux не давали покоя?» В его интонации не было подобострастия, только легкая, едва уловимая издевка, замаскированная под учтивость. Тадмавриэль медленно поднял взгляд. Его длинные пальцы сжали край меню. Азарт, знакомый и опасный, заструился по жилам. Он не ответил на вопрос. Вместо этого он откинулся на спинку кресла, его взгляд скользнул по безупречной форме официанта, по его шатеновым волосам, по черно-голубым ногтям, покоящимся на блокноте. «Вы предполагаете слишком много, Лололошка,» – холодно произнес эльф. Его рука, изящная и длиннопалая, неожиданно легла поверх блокнота, перекрывая запись. Пальцы Тадмавриэля оказались в сантиметре от пальцев официанта. Жест был властным, нарушающим дистанцию. «Может, это воспоминания о вашей... наглости?» Лололошка не отпрянул. Но его идеальная маска дрогнула на микросекунду. Легкое, почти незаметное напряжение пробежало по его плечам. Его искры вспыхнули ярче – не от страха, а от ярости, мгновенно подавленной. Он позволил своей руке остаться под рукой эльфа, не отдергивая, но и не отвечая на негласное прикосновение. Это был вызов. Молчаливый. Опасный. «Наглость – это инструмент, месье,» – парировал он, его голос сохранял бархат, но в нем появилась стальная струна. «Как и дерзость в джазе. Без нее – лишь скучная какофония.» Он попытался аккуратно вытащить блокнот. Но Тадмавриэль был быстрее. Его длинные, удивительно сильные пальцы неожиданно сомкнулись вокруг запястья Лололошки. Хватка была холодной, как металл, и неожиданно крепкой. Эльф почувствовал под пальцами теплую, гладкую кожу, пульс, учащенно забившийся на миг от неожиданности и гнева. Нарушение границы было грубым, демонстративным. Проверкой на прочность. Унижением. «Инструмент?» – прошипел Тадмавриэль, притягивая руку официанта чуть ближе, его бледно-зеленые глаза впились в ночные. «Или слабость?» Лололошка замер. Весь зал, весь джаз, весь мир сузился до точки ледяной хватки на его запястье. Унижение жгло, как кислота. Его фарфоровая кожа вспыхнула едва заметным румянцем под макияжем. В глазах бушевала настоящая гроза – ярость, шок, и… что-то еще. Что-то опасное и дикое. Он ненавидел этого ушастого выскочку в эту секунду лютой ненавистью. Но профессионализм и холодный расчет взяли верх. Он не дернулся, не скомпрометировал себя криком. Вместо этого он сделал нечто невообразимое. С молниеносной грацией, которая заставила бы позавидовать лучшим танцорам свинга, он наклонился. Его движения были столь же плавны и неотвратимы, как пассаж рояля. Его губы, бледно-красные и мягкие, коснулись тыльной стороны собственной руки, которую все еще сжимали пальцы Тадмавриэля. Поцелуй был легким, почти эфемерным, но исполненным ледяного презрения. Он целовал не руку эльфа, а свою собственную кожу, оскверненную его прикосновением. Жест был одновременно защитой, контратакой и глубочайшим оскорблением. «Слабость, месье, – это позволять себе удивляться,» – прошептал он прямо над захваченной рукой, его дыхание теплым облачком коснулось кожи Тадмавриэля. Голос Лололошки звучал тихо, но каждое слово било, как хлыст, заглушая джаз. «Или терять контроль над своими... импульсами.» Его взгляд, полный презрительного триумфа и немой угрозы, вонзился в эльфа. Искры в его глазах горели теперь холодным адским пламенем. Хватка Тадмавриэля ослабла от шока. Лололошка выдернул руку с изящным, почти невесомым движением, будто освобождаясь от надоедливой соринки. Его запястье, где остались белесые следы от пальцев эльфа, он спрятал за спину. На лице вновь была безупречная маска учтивого официанта, только губы были сжаты чуть плотнее. «Итак, что вы будете заказывать сегодня вечером?» – спросил он, его голос снова был бархатным и ровным, но напряжение в воздухе висело, как нож, готовый сорваться со струны контрабаса. «Рискнете повторить прошлый успех? Или... попробуете что-то новое?» Вопрос повис в воздухе, заряженный электричеством их столкновения. Джаз на сцене набрал силу, ритмы стали сложнее, резче, предвещая, что настоящая импровизация вечера только начиналась. И ставки в ней были уже не просто денежными, а куда более личными и опасными. Комфорт роскошного ресторана сменился дискомфортом электрического противостояния, где каждый следующий ход мог стать роковым.

***

Шоковая волна, порожденная их молчаливой схваткой, еще вибрировала в воздухе, когда Тадмавриэль опустил взгляд на меню. Его бледно-зеленые глаза, холодные и расчетливые, скользнули по строчкам. Обычное великолепие – трюфели, фуа-гра, мраморная говядина – казалось ему вдруг пресным, банальным. Ему нужно было нечто... большее. Нечто, что заставило бы этого наглого фарфорового демона потерять его ледяную маску раз и навсегда. И тогда его взгляд упал на строку, напечатанную мелким шрифтом в самом низу, словно постыдный секрет ресторана. «Ortolan Bunting. Préparée selon la tradition.» Ортолан. Маленькая певчая птичка. Подаваемая по традиции… живой. Настоящий гастрономический грех, запрещенный, легендарный. Блюдо, которое не просто ели – его пережёвывали, скрывая голову под салфеткой, чтобы Боги не увидели вашего наслаждения. Блюдо аристократов, циников и абсолютных гедонистов. Цена была астрономической даже для «La Nuit Étoilée». И заказ требовал подготовки. Тадмавриэль медленно поднял глаза. Взгляд его, полный ледяного вызова, впился в Лололошку. «Это,» – он указал длинным пальцем на строку. Его голос был тише шипения сковородок с кухни, но в нем звучала сталь. «И бутылка… Petrus 1990.» Тишина. Не просто пауза, а вакуум, ворвавшийся в густой, джазовый воздух зала. Даже саксофонист на сцене, казалось, сбился с ритма на мгновение. Лололошка замер. Его фарфоровое лицо осталось бесстрастным, но в глазах цвета грозовой ночи произошло нечто невообразимое. Искры, всегда игривые или яростные, погасли. На миг воцарилась абсолютная, бездонная тьма. Шок. Настоящий, глубокий шок. Он знал про ортолана в меню – это был крючок для самых отъявленных и безрассудно богатых. Но чтобы кто-то действительно заказал его? И чтобы этим «кем-то» оказался он? «Месье…» – голос Лололошки впервые за все их знакомство дрогнул. Не от страха. От чистой, неразбавленной ярости и… отвращения? «Это блюдо… требует…» «Я знаю, что оно требует,» – отрезал Тадмавриэль, его губы искривились в нечто, отдаленно напоминающее улыбку, но лишенное всякой теплоты. Это была гримаса триумфа. Он видел трещину. Видел, как рухнула непробиваемая самоуверенность. «У вас есть птица. Или ваша репутация… преувеличена?» Он намеренно сделал паузу, наслаждаясь моментом. «И Petrus. Девяностый. Не заставляйте меня ждать.» Лололошка вдохнул. Глубоко. Его грудь резко поднялась под безупречно отглаженной рубашкой. Когда он выдохнул, глаза вновь вспыхнули. Но теперь это был не холодный огонь презрения, а белое каление чистой, неконтролируемой ярости. Он кивнул. Один раз. Резко. Без слов. Развернулся и ушел к кухне, его походка была жесткой, как шаги автомата, каждое движение излучало сдерживаемую бурю. На кухне, как потом рассказывали посудомойки шепотом, он не сказал ни слова, просто бросил заказ шефу. Шеф побледнел, как мел, увидев его лицо, и просто кивнул. Возвращение Лололошки с блюдом было похоже на шествие палача. На серебряном подносе под колпаком лежала крошечная птичка, золотисто-коричневая, почти невесомая. Рядом стоял огромный бокал для красного вина, в котором дышало темно-гранатовое Petrus – вино, чей аромат был густым, как бархат, с нотами трюфеля, черной вишни и влажной земли, вино, стоившее как хороший автомобиль. И была салфетка. Большая, тяжелая, льняная. Лололошка поставил поднос перед Тадмавриэлем. Его движения были механически точны. Он снял колпак. Аромат – маслянистый, невероятно насыщенный, с нотками коньяка и чего-то дико-пряного – ударил в нос. Тадмавриэль взял салфетку. «Традиция требует… укрыться от взора небес,» – прошептал Лололошка. Его голос был хриплым, лишенным обычного бархата. В нем звучало что-то древнее и опасное. Он протянул салфетку. И в этот момент, когда Тадмавриэль взялся за край льняного полотна, их пальцы почти соприкоснулись. Не намеренно. Случайно. Но контакт был как удар тока. Статический разряд, крошечный, но яркий, синевой сверкнул в полумраке между их кожей. Оба вздрогнули. Тадмавриэль резко втянул воздух. Лололошка отдернул руку, как от огня. Взгляды их встретились. На миг шок от блюда, ярость, игра – все испарилось. Осталась только эта искра. Физическая, необъяснимая, жгучая. В глазах Лололошки мелькнуло нечто дикое, первобытное – страх? Вожделение? Невозможно было понять. В бледно-зеленых озерах Тадмавриэля вспыхнул настоящий огонь – изумление, азарт, и что-то еще… голод, не имевший отношения к птице на столе. Тишина длилась меньше секунды, но казалась вечностью. Потом Лололошка резко выпрямился, его лицо снова стало маской из фарфора, только чуть более бледной. Он кивнул к блюду. «Bon appétit, месье.» И отошел, скрывшись в полумраке за колонной, но не уходя. Он наблюдал. Как стервятник. Или как завороженный. Тадмавриэль набросил салфетку на голову. Мир сузился до ароматов – густого, греховного Petrus и невероятно плотного, маслянистого запаха ортолана. Под тканью было темно, душно. Он взял птицу… целиком. Традиция. Первое касание языком. Нежность мяса, тающего, как облако, пропитанное коньяком и собственным жиром. Взрыв вкуса – несравнимый, дикий, насыщенный до боли. Он застонал, низко, животно, звук заглушила салфетка и томный голос вокалистки, выводившей «My Funny Valentine». Но это не имело значения. Вкус был экстазом, почти религиозным переживанием. Каждый крошечный кусочек – откровение. А в голове, под аккомпанемент контрабаса и хриплого саксофона, бушевали не ритмы джаза, а образ. Фарфоровая кожа. Губы цвета вишни на снегу. Глаза – темное небо с искрами-звездами. Черно-голубые ногти. Холодная ярость в этих глазах. И… искра. Та самая, что пронзила их при прикосновении. Она жгла сильнее, чем Petrus, сильнее, чем греховный жир ортолана. Он представлял, как Лололошка стоит где-то там, в тени, наблюдая. Чувствовал его взгляд сквозь ткань салфетки. Ненавидящий? Завистливый? Заинтригованный? Этот наглый, самоуверенный официант, который осмелился поцеловать свою собственную руку, чтобы оскорбить его. Этот демон в смокинге, который заставил его, Тадмавриэля, почувствовать… что-то. Каждый глоток вина, каждый кусочек запретной птицы смешивался с этим навязчивым образом. Джаз лился фоном – томный, чувственный, но для Тадмавриэля он стал лишь саундтреком к его внутренней буре. Буре голода, власти, отвращения к себе за эту слабость и… непреодолимого влечения к тому, кто посмел быть ему равным в игре без правил. Он ел под звуки саксофона, но слышал только тиканье часов, отсчитывающих время до их следующего хода в этой смертельно опасной партии. А где-то в тени, за колонной, Лололошка кусал свою идеальную нижнюю губу до крови, чувствуя, как его собственное холодное сердце бешено колотится в такт контрабасу. Искра не погасла. Она только разгоралась.

***

Последние аккорды "Autumn Leaves" растворились в густом воздухе «La Nuit Étoilée» как дым сигары. Тадмавриэль ушел раньше обычного. Его уход не был бегством – это был отступление стратега, собирающего силы. После ортолана и Petrus, после той жгучей искры при передаче салфетки, атмосфера за его столиком стала невыносимо плотной, заряженной невысказанным. Он расплатился наличными – пачкой хрустящих купюр, брошенных на стол с таким видом, будто это были не деньги, а пепел от сожженного моста. Его бледно-зеленый взгляд скользнул в сторону колонны, где, как он знал, стоял Лололошка. Взгляд был краток, ледяен, но в нем читалось нечто новое – не презрение, а вызов на будущее. Это не конец. Затем он развернулся и растворился в ночи за тяжелой дверью, его длинная тень на миг перечеркнула луч уличного фонаря. Лололошка остался. Он обслужил еще пару столиков – богатую пару, обсуждавшую яхту, и одинокого бизнесмена с ноутбуком. Его движения были по-прежнему безупречны, голос – бархатистым громом, но внутри бушевал хаос. Прикосновение. Искра. Ярость от ортолана и от собственной мимолетной потери контроля. Он чувствовал на себе взгляды других официантов – смесь зависти, страха и немого вопроса: Как он это делает? Как он выдерживает этого монстра? Лололошка игнорировал их. Они были фоном, статикой в его личном джазовом треке. Наконец, смена подошла к концу. Ночная команда, более шумная и небрежная, уже начинала занимать свои позиции. Лололошка кивнул метрдотелю, получил короткое «До завтра», и скользнул в подсобку, похожую на каморку после роскошного зала. Здесь пахло чистящими средствами, дешевым кофе и потом. Он запер дверь на щеколду. Сбрасывание униформы было ритуалом освобождения. Он снял идеально отглаженную белую рубашку, смокинг, галстук-бабочку – аккуратно сложив их на вешалку, как сбрасывает шкуру змея. Под ней оказалась простая белая хлопковая толстовка с капюшоном, мягкая и бесформенная, контрастирующая с выверенными линиями служебной одежды. Затем черные шаровары из тонкой шерсти, свободные, почти мешковатые, скрывающие стройность ног. Он достал из шкафчика голубой шарф из тонкой шерсти – темно-голубая клетка по чуть более светлому фону. Обмотал его вокруг шеи с небрежной точностью, концы свисали почти до пояса. И, наконец, очки. Не просто очки – щит. Оправа – холодный металлик голубого оттенка. Линзы – абсолютно черные, непроницаемые, как ночь без звезд. Он надел их, и его лицо, такое выразительное и опасное в зале, исчезло. Остался лишь овал фарфоровой кожи, обрамленный шатеновыми прядями, выбившимися из-под капюшона, который он натянул на голову, и этот черный прямоугольник поверх глаз. Он стал анонимным. Загадочным. Холодным до жути. Он вышел через черный ход в переулок. Резкий контраст ударил по чувствам: вместо томного джаза – гул ночного города, грохот мусоровоза где-то вдалеке, резкий запах асфальта и выхлопов. Вместо теплого сияния хрустальных люстр – резкие блики неоновых вывесок, отражавшиеся в его черных стеклах как бессмысленные вспышки. Лололошка тронулся с места. Его походка домой была шедевром высокомерия. Он не просто шел – он плыл по тротуару. Плечи отведены назад, подбородок слегка приподнят, руки глубоко засунуты в карманы шаровар. Каждый шаг был медленным, уверенным, почти преувеличенно плавным, как басовая партия в медленном блюзе. Он не ускорялся, не замедлялся, не смотрел по сторонам. Его путь был прямой линией сквозь хаос ночи. Люди, спешащие домой, парочки, пьяные компании – все они были для него не более чем помехами на его королевской дороге. Он не уступал дорогу – мир расступался перед ним сам, уворачиваясь от его ледяной ауры и непроницаемых черных линз. Если кто-то задерживался на его пути, он просто замирал на секунду, всем видом выражая немое, презрительное: "Ты серьезно?", пока человек не отпрыгивал в сторону. В его черных очках отражался мир – искаженный, раздробленный, лишенный смысла. Он не видел людей – он видел силуэты, тени, шум. Его мысли были далеко. Вспышки фар – как спотыкающиеся саксофонные пассажи. Гул двигателей – монотонный контрабас. А в голове – образ ушастого эльфа. Его ледяной взгляд. Его длинные, цепкие пальцы. Его гримаса наслаждения под салфеткой. И искра. Та самая, что обожгла кожу. Лололошка сжал кулаки в карманах. Ненависть? Да. Но что-то еще… азарт. Опасный, пьянящий азарт от игры, где ставки стали слишком личными. Завтра, – подумал он, и уголок его губ под шарфом тронула ледяная усмешка. Завтра мы продолжим. Он повернул за угол, его силуэт в белой толстовке, черных шароварах и голубом шарфе растворился в темноте подъезда. Ночь поглотила его, оставив после себя лишь эхо высокомерия и черные отражения в лужах, где мигали огни города – бессвязная, безумная джазовая импровизация, в которой он был единственным осознанным, холодным и абсолютно недосягаемым аккордом.

***

Ключ щелкнул в замке с мягким металлическим звуком – финальный аккорд ночной симфонии города. Дверь открылась в абсолютную тишину. Квартира Лололошки встретила его не уютным гомоном, а… выдохом. Выдохом пастельного бетона, теплого дерева и чего-то неуловимо чистого, как первый снег.

***

Внешний мир – грохочущий, резкий, в неоновых ожогах – остался снаружи. Внутри царил мягкий минимализм с характером. Стены – не белые, а теплый, дымчато-серый бетон, будто припорошенный пеплом. Пол – широкие доски выбеленного дуба, по которым Лололошка прошел босиком, скинув черные шаровары и толстовку у входа, оставив их небрежной скульптурой на маленькой скамье из светлого ясеня. Квартира-студия. Открыто, но зонировано светом и фактурой. Центр – простор, почти пустота. Лишь низкий, огромный диван цвета увядшей розы (пастель!) утопал в глубоком ворсе ковра оттенка пыльной лаванды. Над ним – не картина, а большой, абстрактный постер в пастельных тонах: размытые пятна терракота, приглушенного бирюзового, пепельно-желтого. Как застывшая джазовая импровизация в палитре. Кухня – остров резкости. Монолитный блок из матового черного бетона с интегрированной варочной панелью. Но над ним – открытые полки из светлого, почти белого дерева, где стояли не банки, а красивые керамические банки с рисом, пастой, чаем – белые, песочные, голубые. И единственный яркий акцент во всем пространстве – огромный, ретро-футуристический холодильник цвета яркого мандарина. Он пылал, как сольная труба в тихом блюзе. Лололошка, теперь лишь в черных боксерах и голубом шарфе, все еще небрежно обмотанном вокруг шеи, подошел к холодильнику. Его движения дома были другими: плавными, почти ленивыми, но сохранявшими ту же кошачью грацию. Он достал пакет с рикоттой, коробочку с рукколой, спелый лимон, пакет спагетти. Приготовление ужина – нежный ритуал. Он вклюил музыку. Не громкий джаз, а тихий, текучий кул-джаз – что-то вроде Майлза Дэвиса периода "Birth of the Cool". Труба лилась нежной, чуть меланхоличной струйкой, заполняя тишину. Он вскипятил воду в дорогом чайнике из матовой стали. Поставил сковороду на плиту – не шипение, а мягкое потрескивание оливкового масла. Нарезал цедру лимона – тонкие, почти прозрачные завитки, пахнущие солнцем. Рукколу просто порвал руками – нежно-яркий хруст. Пока варились спагетти (ровно al dente, он не терпел перевара даже дома), он смешал рикотту с цедрой, черным перцем крупного помола и каплей меда. Получился крем пастельно-белого цвета с вкраплениями золотистой цедры. Он выложил спагетти, аккуратно перемешал с соусом, сверху бросил горсть ярко-зеленой рукколы. Просто. Чисто. Яркий вкус на мягком фоне. Он сел на высокий барный стул у острова, под светом длинной, линейной лампы с теплым светом. Ел медленно, в такт музыке, глядя в огромное окно, за которым мерцал ночной город – гигантский оркестр, играющий свою бесконечную, хаотичную симфонию. Посуду он помыл сразу – резкое движение губки по гладкой поверхности, но вода – теплая, нежная. Вытер руки. Снял шарф – движение плавное, как финальный глиссандо саксофона. Шел к дивану. Сон – еще один контраст. Он снял очки с черными стеклами. Его глаза, темное небо с искрами. Они казались огромными, уязвимыми в полумраке. Он потянулся к пульту – погас основной свет. Осталось лишь нежное свечение встроенной подсветки под полками и яркий, как сигнальный огонь, индикатор аудиосистемы – маленькое красное пятнышко в темноте. Он утонул в диване, укрывшись огромным, невероятно мягким пледом из тонкой мериносовой шерсти цвета дымки. Поза была небрежной, но не расслабленной – он лежал на боку, свернувшись чуть калачиком, одна рука под щекой. Яркая полоска света от уличного фонаря падала через щель в шторах, пересекая его фарфоровое предплечье и темные ресницы. Дыхание стало ровным, глубоким. Музыка сменилась на тихий шум города, фильтрованный хорошими стеклопакетами – далекий бас-гитара мегаполиса. Квартира спала. Пастельный бетон, яркий холодильник, теплый дуб – все слилось в мягкой темноте, пронизанной лишь тонкими ниточками джаза из памяти и красной точкой системы, бодрствующей, как страж. Лололошка, этот самоуверенный демон в очках, был теперь просто силуэтом под пледом – нежным, уязвимым, ярким пятном покоя в резком контуре его же собственного, безупречно стильного мира. Контраст был полным. Идеальным. Как пауза перед новым, дерзким соло.

***

Будильник. Не мелодия. Не джаз. Резкий, металлический треск – как нож по стеклу. Как фальшивая нота, впившаяся в тишину. Он зарычал в подушку, сжал кулаки в мягкой шерсти пледа. Ненависть. Первое, самое чистое чувство дня. Ненависть к этой работе. К этому дню. К самому факту существования утра. Каждый сустав скрипел, как несмазанная дверь. Кости казались наполненными свинцом. Он сбросил плед, и холодный воздух квартиры обжег кожу. Мягкий свет из окна, который вчера был успокоением, теперь резал незащищенные глаза. Он нащупал на тумбочке черные очки – щит, броню – и втолкнул их на переносицу. Мир снова стал безопасно-размытым, контрасты сглаженными. Но внутри все еще бушевала резкая волна тошноты от необходимости существовать. Он плеснул ледяной воды в раковину из матового черного камня. Резкий холодок брызг. Наклонился, сунул лицо в эту нежную жестокость. Вода обожгла, заставила вздрогнуть. Он вдохнул резко, почувствовал, как яркий удар бодрости – обманчивый, временный – проходит по нервам. Умылся. Мыло с запахом кедра и чего-то холодного, металлического. Он тер кожу, нежно ли, резко ли? Скорее, механически. Смотрел в зеркало. В черных стеклах отражался призрак: бледное лицо, мокрые шатеновые пряди на лбу, пастельный оттенок губ без привычной вишневой помады. Нижняя губа чуть припухла – он кусал ее ночью, думая о... Нет. Не сейчас. Он резко отвернулся. Кухня – топливо для ненависти. Яркий холодильник-мандарин утром казался кричаще-вульгарным. Он открыл его, слепящее внутреннее освещение заставило зажмуриться даже за стеклами. Достал банку холодного энергетика – не кофе. Кофе требовало ритуала, нежности, которых не было. Нужен был удар. Химический, резкий. Шипение открываемой банки – звук разрыва. Он отпил большой глоток. Горько-сладкая гадость ударила в глотку, разлилась ядовитым теплом по пищеводу. Энергия? Скорее, нервное, дрожащее напряжение. Он схватил банан – мягкий, переспелый, почти безвкусный. Съел за три укуса, запивая энергетиком. Завтрак чемпиона по выживанию среди мусора. На столе осталось яркое желтое пятно кожуры на пастельном дубе. Одевание – облачение в доспехи. Черные шаровары скользнули по ногам. Белая толстовка – нежный хлопок, но ощущался как грубая мешковина. Голубой шарф в темно-голубую клетку – он обмотал его вокруг шеи с привычной, отточенной резкостью, концы свисали точно, как сабля на боку. Яркие очки поправил. Взгляд в зеркало в прихожей. Отражение было знакомым: высокомерным, отстраненным, холодно-ярким. Маска на месте. Щит готов. Но под ней – усталость, тупая и знакомая, как старый шрам. Он вылетел из квартиры, хлопнув дверью. Резкий звук в тишине подъезда. Лестница вниз – шаги громкие, торопливые, сбивчивые, как барабанная дробь новичка. Утро на улице встретило его ярким, ненавистным солнцем, грохотом мусоровоза и вонью бензина. Он втянул воздух – резкий, грязный. Натянул капюшон толстовки на голову, опустил подбородок. Нежность ночи, мягкость квартиры, пастель – все осталось там, за дверью. Здесь был фронт. Он зашагал. Резко. Быстро. Не плавной королевской походкой ночи, а отрывисто, почти бегом. Толкался сквозь толпу на перекрестке, игнорируя возмущенные взгляды. Его черные очки отражали спешащие тени, яркие вывески, грязный асфальт. В голове стучало: Музыка. Джаз. Фальшивые улыбки. Ушастый призрак. Ненависть. Энергетик. Шаг быстрее. Опоздать нельзя. Нельзя. В ушах звенело от усталости и химии. Но тело двигалось на автомате. К ресторану. К клетке. К новой битве в этом безумном, громком, резком мире, где единственной нежностью оставалась мысль о том, что когда-нибудь, когда-нибудь он вырвется. Или хотя бы о том, что сегодня он может снова прийти. И тогда игра, эта смертельно-азартная, ярко-горькая игра, продолжится. И это, пожалуй, было единственное, что заставляло его ноги двигаться чуть быстрее, а в груди, под слоем усталости и ненависти, шевельнулось что-то острое, живое. Как искра в темноте.

***

Рабочий день Лололошки тек как заевшая пластинка – монотонно, с раздражающим скрипом. Он разносил заказы с ледяной точностью автомата. Улыбка? Замороженная маска. "Спасибо, месье", "Бон аппети, мадам" – фразы вылетали механически, лишенные бархата, лишь стальной каркас вежливости. Его черные очки скрывали усталость, но не снимали ее. Каждый столик казался клеткой, каждый клиент – назойливой мухой. В голове стучал ритм усталости и глухого раздражения, заглушающий даже тихий джазовый фон ресторана. Ненавижу этот запах трюфеля. Ненавижу эти жеманные смешки. Ненавижу этот золотой позор... И вдруг – тишина. Не настоящая, а внутренняя. Гул зала, звон бокалов, томный контрабас – все слилось в белый шум. Потому что в дверях, окутанный вечерним сумраком и собственной аурой ледяного превосходства, стоял Он. Тадмавриэль. Лололошка замер с подносом у барной стойки. Под маской ничего не дрогнуло. Но под ребрами – резкий укол адреналина, как от внезапного форте в тишине. Опять. Эльф был одет не в деловой костюм. На нем был смокинг глубокого, как космос, синего бархата, под которым мерцала рубашка цвета старого серебра. Волосы, серебристо-седые, были свободно распущены по плечам. Бледно-зеленые глаза, как радары, мгновенно нашли Лололошку сквозь толпу. И в них горел не просто вызов. Горел огонь. "La Nuit Étoilée" действительно преобразилась. С обычных столиков исчезли скатерти, освободив пространство. На сцене вместо трио – целый оркестр, выводивший томный, чувственный свинг. Пары кружились под хрустальными люстрами, превратившими зал в шкатулку с драгоценным светом. Джазовый бал. Тадмавриэль прошел к своему угловому трону, но не сел. Он ждал. Его взгляд, тяжелый и неотрывный, был прикован к Лололошке, который пытался раствориться в тени колонны. Бесполезно. Когда Лололошка, собрав всю свою ледяную волю, подошел принять заказ, Тадмавриэль даже не взглянул на меню. Его длинные пальцы легли на руку официанта поверх блокнота. Холодно. Властно. "Танцуем," – произнес он. Голос был тише музыки, но резал, как струна контрабаса. Лололошка замер. Внутри все сжалось в комок ледяного возмущения. Он что, с ума…? "Месье, я на работе," – его собственный голос прозвучал чужим, ровным до неестественности. "Цена?" – одно слово. Острие кинжала. В нем – все: презрение к деньгам, уверенность в покупке всего, включая его время, его тело, его волю. Лололошка посмотрел в эти бледно-зеленые бездны. Увидел вызов. Увидел… азарт. Искра под ребрами вспыхнула ярче, жгучее. Адреналин смешался с яростью и чем-то темным, опасным. Он назвал цифру. Абсурдную. Оскорбительную. Цену за унижение. Тадмавриэль даже не моргнул. Кивок. "Согласен." И вот они в центре паркета. Музыка – "Take the 'A' Train" – живая, ритмичная, дразнящая. Лололошка в своем безупречном, но рабочем смокинге. Тадмавриэль в бархате цвета ночной бездны. Контраст был разящим. Публика отступила, образовав круг. Шепотки, недоуменные взгляды – фон. Началось. Тадмавриэль вел. Его рука на талии Лололошки была не просто опорой. Это было заявление. Пальцы впились в тонкую ткань смокинга, жгли кожу сквозь нее, чувствовали каждый мускул, каждое движение под ней. Большой палец намеренно скользнул по нижнему ребру – резко, вызывающе. Лололошка вздрогнул, но не отступил. Его ответная рука на плече эльфа сжала мускул под бархатом с такой силой, что Тадмавриэль едва слышно вдохнул. Их первый обмен ударами. Они двигались. Плавно? Нет. Это был поединок. Шаг, толчок бедром, резкий поворот. Лололошка, ведомый, внезапно вырвался на долю такта, закружился сам, заставив Тадмавриэля следовать за ним, его смокинг мелькнул, как крыло ворон. Он подошел вплотную, их груди почти соприкоснулись. Одна рука осталась на плече эльфа, другая стремительно взметнулась вверх. Длинные, холодные пальцы Лололошки схватили Тадмавриэля за подбородок. Жест был властным, бесстыдным. Он приподнял лицо эльфа, заставив смотреть вниз, в свои черные очки. Фарфоровая кожа официанта была в сантиметре от заостренного уха. Его губы, бледно-красные, приоткрылись. Дыхание – теплое, быстрое – коснулось чувствительной кожи шеи Тадмавриэля. Он наклонился еще ближе. Зрители замерли. Казалось, сейчас – поцелуй. Наглый, публичный, уничтожающий все границы. В глазах Тадмавриэля вспыхнула дикая смесь ярости и… ожидания. Но в последнее мгновение, когда их губы были в одном сантиметре, Лололошка резко отпрянул. На его губах расцвела ехидная, ослепительная улыбка. Он крутанулся на каблуке, отходя, оставив эльфа с пустотой и жгучим унижением. Соло Лололошки. Тадмавриэль не растерялся. Он шагнул вперед, снова замкнул дистанцию. Его руки на талии Лололошки стали не просто держать, а исследовать. Пальцы скользили вдоль позвоночника под полой смокинга, ощущая каждый позвонок, вверх, к лопаткам. Они сжимали линию бедер при повороте, задерживались на внутренней стороне бедра на долю секунды дольше примитивного. Большой палец описывал круг на голой коже запястья Лололошки, где бился яростный пульс. Каждое прикосновение было нарушением, вторжением, проверкой на прочность. Оно говорило: Я могу. Я здесь хозяин. Твое тело – территория для моего любопытства. Лололошка не отступал. Он отвечал. Его колено намеренно скользило по внутренней стороне бедра Тадмавриэля при сложном па. Его рука, лежавшая на плече, опустилась ниже, к груди, пальцы впились в бархат над соском. Он прижимался всем телом при медленном проходе, чувствуя, как напрягается каждый мускул эльфа, как учащенно бьется сердце под роскошной тканью. Его дыхание срывалось, но улыбка, ехидная и вызывающая, не покидала губ. Они не танцевали. Они сражались. Телами. Взглядами (сквозь черные очки и бледно-зеленые озера). Дыханием. Каждый шаг, каждый поворот, каждый жест был вызовом, нарушением границы, попыткой сломить. Музыка лилась вокруг – томная, чувственная, но для них она была лишь грохотом битвы. Жар от тел, смешанный с яростью и чем-то неименуемо-горячим, плыл вокруг них волнами. Зрители забыли танцевать. Они наблюдали за дуэлью, где ставкой было нечто большее, чем деньги или репутация. Ставкой было господство. И сдаваться никто не собирался. Танец затягивался, становясь все более опасным, все более откровенным, все более невыносимо-сладостным. Азарт витал в воздухе, густой, как дым сигары, опьяняющий, как Petrus. Игра достигла точки кипения.

***

Черный ход «La Nuit Étoilée» захлопнулся за ним, как крышка гроба. Лололошка прислонился к холодной кирпичной стене переулка, задыхаясь. Не от бега – от ярости и той нечеловеческой усталости, что скручивала мышцы в тугой узел. Эхо дерзких прикосновений Тадмавриэля все еще жгло кожу сквозь ткань смокинка. Каждый нерв звенел от перенапряжения танца-битвы. Он сорвал ненавистный пиджак, скомкал его в мячик, швырнул в сумку. Белая рубашка, прилипшая к спине, казалась саваном. Быстрые, резкие движения – смена на белую толстовку, черные шаровары. Голубой шарф он намотал на шею с такой силой, будто пытался задушить себя. Черные очки – последний щит – втолкнул на переносицу. Мир сузился до безопасных размытых пятен и собственного прерывистого дыхания. Он вытолкнул себя из переулка на ночную улицу. Контраст оглушил: вместо джазового тепла – ледяной ветер, режущий лицо. Вместо сияния люстр – резкие блики фонарей в лужах. Он шагнул, поставив ногу на асфальт, как на минное поле. Каждый шаг отдавался болью в перегруженных мышцах, каждое движение требовало усилия. Он шел, сгорбившись, руки глубоко в карманах шаровар, капюшон низко над очками. Высокомерие? Растоптано усталостью. Осталось лишь упрямое движение вперед, сквозь вязкую трясину изнеможения. И тогда он услышал это. Не гудок. Не рев мотора. Тихий, бархатный шелест шин по мокрому асфальту. Ровный, неотступный. Как дыхание хищника. Он обернулся. Позади, в нескольких метрах, плыл Rolls-Royce Phantom. Не просто черный. Цвет космической пустоты, поглощающий свет. Огромный, бесшумный, как призрак роскоши. За тонированными стеклами – лишь смутное отражение уличных огней и его собственной, согбенной фигуры. Но он знал. Знает эти стекла. Знает, кто сидит внутри. Лололошка стиснул зубы. Волна бессильной ярости подкатила к горлу, горькая, как энергетик утром. Он ускорил шаг. Резко. Неровно. Пытался слиться с редкими прохожими, свернуть в узкий проход между домами. Шелест шин не отставал. Машина двигалась с его жалкой пешеходной скоростью, сохраняя дистанцию. Настойчиво. Немигающие фары, как глаза совы, выслеживающей мышь в ночи. Она не приближалась, не пыталась его обогнать. Она просто была там. Напоминание. Насмешка. Нарушение границ даже здесь, на грязном тротуаре. Он не выдержал. Резко остановился, развернулся к черной громадине. Адреналин, последние крохи сил, вырвал из него движение. Он достал телефон. Его пальцы, обычно такие точные, дрожали от усталости и бешенства. Он поднес аппарат к уху, громко, нарочито, чтобы слышали из машины: «Алло? Полиция? Да, меня преследует ненормальный! На черном Rolls-Royce Phantom, номер…» – он намеренно громко прочел номер, выхваченный взглядом из подсознания. – «Он едет за мной уже десять минут! Я чувствую угрозу! Да, я на углу Виноградной и…» Он не договорил. Тихое хихиканье. Оно донеслось не из телефона. Оно прозвучало сквозь чуть приоткрытое заднее стекло Phantom. Короткое, легкое, абсолютно искреннее. Звук человека, которому только что рассказали потрясающе смешной анекдот. В нем не было злобы. Была чистая, ледяная, бьющая через край потеха. Лололошка замер. Телефон прилип к уху. Его собственное дыхание застряло в горле. Унижение, острое и жгучее, залило лицо жаром под маской очков. Он только что кричал в пустоту. Он разыгрывал жалкий спектакль. А тот, внутри этой черной капсулы власти и денег, смеялся. Смеялся над его бессилием, над его угрозами, которые для Тадмавриэля были не страшнее комариного писка. Стекло плавно поднялось, отрезав его от источника этого хихиканья. Rolls-Royce тихо тронулся с места, проехал мимо него с достоинством океанского лайнера. Задние фонари мелькнули в ночи, как два красных, насмешливых глаза, и исчезли за поворотом. Лололошка стоял посреди тротуара. Телефон безвольно опустился. Ветер трепал его шарф. Усталость навалилась с новой, удвоенной силой, смешавшись с горьким осадком стыда и леденящим пониманием. Полиция? Против него? Шутка. Жалкая, унизительная шутка. Он пошатнулся, сделал шаг. Потом еще один. Шаг робота. В голове гудело. Остатки адреналина выгорели, оставив пустоту и жгучую ненависть, направленную и на преследователя, и на самого себя за эту слабость. Но сильнее всего горело осознание: игра вышла за стены ресторана. Ставки выросли. А противник был сильнее, богаче и… безумно предсказуем в своем непредсказуемом нахальстве. Ночь поглотила его, одинокую фигуру в белом и черном, бредущую по холодному асфальту под аккомпанемент далекого гудка поезда – хриплого, одинокого саксофона в оркестре ночного мегаполиса. Соло проигравшего. Пока что.

***

Роллс-Ройс был не просто машиной. Это была черная капсула абсолютного превосходства, скользящая по ночному городу как тень его владельца. Тадмавриэль откинулся на кожаном сиденье цвета воронова крыла, длинные пальцы барабанили по подлокотнику в такт "Night and Day", лившейся из безупречной акустики. Но внутри него бушевал хаос, далекий от томного свинга. Отголоски танца жгли кожу. Каждое место, где касался этот... официант. Где его дерзкие пальцы впивались в бархат смокинга над соском. Где колено намеренно скользнуло по внутренней стороне бедра. Волна тепла, низкая, грязная, все еще катилась от паха к животу. Он сжал бедра, ощущая под тонкой тканью брюк неприличную, каменную твердость. Это было не просто возбуждение. Это был стояк, выкованный из чистого азарта и бешеной ярости. Он осмелился... ЭТОЙ пылью под моими каблуками... Осмелился играть со мной так?! Мысль должна была вызвать презрение. Вызвала лишь новую волну жара. Он представил, как срывает с Лололошки этот идиотский смокинг, как фарфоровая кожа обнажается под его руками, как те самые черно-голубые ногти впиваются ему в спину... Видение растворилось, как дым. Он снова видел тот момент ухода. Лололошка, весь в поту, дыхание сбитое, но высокомерие, словно броня, вернулось на его фарфоровое лицо. Он не сказал ни слова. Просто бросил взгляд – сквозь черные очки, но Тадмавриэль почувствовал его. Взгляд был как пощечина: Ты – развлечение. Дорогое, но всего лишь развлечение. Сеанс окончен. И развернулся. Ушел. Не оглянувшись. Оставил Тадмавриэля одного посреди паркета, с неостывшей яростью и этим... неприличным напряжением в паху. Унижение было острым, как нож. Ярость кипела в жилах. Он вышел из ресторана не плавно, а резким шагом, от которого его длинные серебристые волосы взметнулись. Его водитель, тень в форме, мгновенно открыл дверь Phantom. Тадмавриэль не сел, а рухнул в кресло, с силой захлопнув дверь сам. "Домой," – бросил он сквозь зубы, даже не глядя на водителя. Тот понял по тону – тишина была предпочтительнее. В салоне пахло кожей, дорогим табаком и его собственным возбуждением. Он расстегнул несколько пуговиц рубашки, пытаясь вдохнуть глубже. Бесполезно. Воздух был густ от воспоминаний. Дерзкие руки Лололошки на нем. Его ехидная улыбка в сантиметре от губ. Запах его кожи – смесь пота, дешевого мыла и чего-то неуловимого, дикого. Пыль! Он всего лишь пыль! – кричал внутренний голос превосходства. Но тело не слушалось. Стояк не спадал. Он провел ладонью по бархату брюк, ощущая под тканью пульсацию. Мысль о том, чтобы унять это самому, вызвала лишь новую волну презрения – к себе. Он не мастурбировал. Он обладал. Или уничтожал. Лололошка не дал ему ни того, ни другого. Он лишь подразнил и ушел. Когда Phantom вывернул из-за угла, Тадмавриэль увидел его. Лололошка. Сгорбленный, в своей смешной белой толстовке, черных шароварах, с голубым шарфом и черными очками, бредущий как загнанный зверь. Вид этого краха высокомерия, этой уязвимости после танца-битвы, вызвал в Тадмавриэле первую искру настоящего удовольствия за весь вечер. Вот он. Настоящий. Без масок. Жалкий. "Следовать за ним," – приказал Тадмавриэль водителю, голос ровный, но с легкой дрожью возбуждения. "Медленно." Он наблюдал, как Лололошка ускоряется, сворачивает, пытается скрыться. Игра кошки с мышью. Каждая неуклюжая попытка избежать преследования забавляла. Каждый взгляд через плечо на черную громадину Rolls-Royce – доставлял сладкое чувство власти. Он видел, как тот остановился, достал телефон. Слышал его голос, неестественно громкий, фальшивый: "Полиция! Меня преследует ненормальный!" Хихиканье вырвалось само. Короткое, резкое, искреннее. Он не смог сдержаться. Это было так... жалко. Так предсказуемо. Так человечно в своей беспомощности. Он приказал опустить стекло на долю секунды – ровно настолько, чтобы его смех достиг ушей Лололошки. Чтобы тот услышал презрение. Увидел, как фигура официанта замерла, как плечи напряглись от унижения. Сладость момента была почти оргазмической. Он дал знак водителю. Phantom плавно поравнялся с Лололошкой. Тадмавриэль снова опустил стекло – не до конца, лишь на щель. Его бледно-зеленые глаза, холодные и оценивающие, встретились с черными очками. "Лололошка," – его голос был бархатной сталью, громче, чем нужно, чтобы перекрыть шум улицы. В нем не было гнева. Было... предложение. Вызов. "Ты выглядишь измотанным. Дорога в никуда – долгая. Позволь подвезти." Он сделал паузу, позволив намеку повиснуть в воздухе. Смешок, легкий, едва уловимый, сорвался с его губ – не насмешка, а интимное приглашение к продолжению игры. Попробуй отказать снова. Посмотрим, как далеко ты уйдешь. Он видел, как сжались кулаки Лололошки в карманах шаровар. Видел, как голова резко повернулась к нему. За черными стеклами, он знал, горели те самые искры – ярости, азарта, может, даже страха. Музыка. "Иди на хуй," – донеслось сквозь шум города. Голос Лололошки был хриплым, сдавленным, но абсолютно четким. Без колебаний. Тадмавриэль не разозлился. Улыбка тронула его губы. Широкая, холодная, хищная. Он медленно поднял руку – длинные пальцы, только что мечтавшие сжать фарфоровую кожу, – и небрежно щелкнул пальцами. Стекло поползло вверх, отрезая его от уличного мира и от этой непокорной пылинки. "Поехали," – сказал он водителю, не отводя глаз от фигуры в белом, которая уже повернулась и зашагала прочь, не оглядываясь. Азарт лился по венам, горячее, чем кровь. Стояк, наконец, начал спадать, оставляя после себя не удовлетворение, а лихорадочное предвкушение. Он достал сигару, медленно обрезал кончик. Зажег. Густой дым заполнил салон. Он сказал "иди на хуй", – думал Тадмавриэль, вдыхая аромат Гаваны. Прекрасно. Идеально. Теперь игра стала... честной. Он наблюдал в зеркало заднего вида, как фигура Лололошки уменьшается, сливаясь с ночью. Он не сомневался, что увидит ее снова. Завтра. В своем ресторане. За своим столиком. И на этот раз... на этот раз он не станет довольствоваться танцем. Он сломает эту фарфоровую куклу. Или заставит ее петь только для него. Разницы он уже не видел. Главное – победа. И та невыносимая сладость полного обладания, которая ждала его в конце этой джазовой партии. Он пустил кольцо дыма в темноту салона. Игра только начиналась.

***

Новый день впился в сознание Лололошки ледяными когтями. Будильник – все тот же металлический визг. Усталость была не просто фоном, а тяжелым, мокрым одеялом, наброшенным на душу и тело. Каждое движение – сквозь сироп. Единственный огонек в этом мраке: завтра выходной. Завтра – не «La Nuit Étoilée». Завтра – не он. Эта мысль, крошечная, но упрямая, как росток сквозь асфальт, давала силы выкарабкаться из постели. Дорога на работу была маршем зомби. Ветер, казалось, дул сквозь него. Черные очки – щит от мира и собственного изнеможения. Люди – размытые препятствия. Его высокомерие не исчезло, оно просто утонуло в усталости, стало тяжелым, как свинцовый плащ. Он шел, а не плыл, шаркая ногами по грязному тротуару. Кухня «La Nuit Étoilée» встретила привычным хаосом, но сегодня запахи – дорогой трюфель, жареное мясо – вызвали у него легкую тошноту. Шеф-повар, красный от плиты, бросил на него оценивающий взгляд, пока Лололошка принимал поднос с заказами. «Ну что, Лоло?» – шеф хрипло крикнул, перекрывая лязг посуды. Глаза его блестели нездоровым любопытством. «Слыхал, вчера ты звездой танцпола блистал? С нашим... особым гостем?» Он многозначительно кивнул в сторону углового столика, пока еще пустого. Лололошка замер. Под толстовкой, под смокингом, который ему предстояло надеть, все мышцы напряглись. Вспышка ярости – чистой, белой горячки – ослепила его на миг. Он видел насмешливые взгляды других поваров, слышал приглушенный смешок посудомойки. Сплетни. Уже. «Работа, шеф,» – выдавил он, голос ровный, но стальной. Он поставил поднос на пассию с таким стуком, что шеф вздрогнул. «Я тут еду разношу, а не сплетничаю. Или вам сегодня клиенты не нужны?» Взгляд его, даже сквозь черные стекла, был как удар хлыста. Шеф открыл рот, хотел парировать, но увидел что-то в позе Лололошки – опасную, сжатую пружину, готовую разорваться. Он фыркнул, махнул рукой: «Ладно, ладно, не кипятись. Просто... осторожнее с тем. Он не из тех, кто прощает фамильярность.» «Он простит все, что захочет, пока платит,» – бросил Лололошка через плечо, уже направляясь в зал. Цинизм был его второй кожей. Но внутри все еще тлел стыд и гнев от всеобщего обсуждения. Он ненавидел это. Ненавидел их. Ненавидел его. Рабочий день тянулся как старая жвачка. Усталость давила виски. Каждый заказ, каждое «спасибо» требовали усилия. Он ловил себя на том, что взгляд его постоянно скользит к входу, к угловому столику. Пусто. Разочарование, острое и нелепое, смешивалось с облегчением. Но и с тревогой. Где он? Что задумал? Вечер. Зал наполнялся. Джаз лился томный, но Лололошка его не слышал. Его нервы были натянуты как струны контрабаса. Он заметил знакомую серебристую голову у входа. Сердце ёкнуло. Но это был не он. Просто еще один богатый ублюдок с претензией. Лололошка отвернулся, разочарованный и злой на себя. Он стоял у серванта с чистыми бокалами, в небольшой нише за колонной, скрытый от основного зала. Выслеживал. Не клиента. Тень. Ту, что преследовала его вчера. Глаза за черными стеклами сканировали толпу, ища знакомый силуэт в бархате, холодные зеленые глаза. Ничего. Беспокойство росло, смешиваясь с усталостью, превращаясь в паранойю. Он чувствовал чужой взгляд на затылке. Постоянно оборачивался. Никого. Сходишь с ума, Лоло, – прошипел он сам себе. И вот, когда он снова резко обернулся, чтобы проверить пустующее пространство за спиной, его локоть со всего размаху... ЩЕЛЧОК! Звук был громким, резким, влажным. Как хлопок паруса на сильном ветру. Как удар тарелки, разбившейся об пол в тишине зала. Лололошка замер. Его рука, только что описывавшая дугу в пустоте, застыла в воздухе. Он почувствовал шоковую волну, прошедшую по его собственным костям от кончиков пальцев до плеча. И тепло. Тепло и упругость человеческой кожи под тонкой дорогой тканью. Перед ним стоял Тадмавриэль. Эльф возник как призрак, абсолютно бесшумно, в двух шагах сзади. Он стоял чуть склонив голову, его длинные серебристые волосы скрывали часть лица. На его идеально бледной, высокомерной щеке расцветал яркий, четкий отпечаток ладони Лололошки. Пальцы, краснота – все видно. От виска почти до скулы. Тишина. Не просто пауза. Абсолютный вакуум. Даже джаз оркестра на сцене на миг захлебнулся. Воздух вымер. Все вокруг – замершие фигуры официантов у серванта, звуки зала – исчезли. Существовали только они двое. Лололошка, с рукой, все еще застывшей в воздухе, в позе совершенного, животного ужаса. И Тадмавриэль. Реакция Тадмавриэля была медленной, как движение ледника. Сначала – онемение. Его бледно-зеленые глаза, всегда такие холодные и расчетливые, стали абсолютно пустыми. Широкими. Как у совы, ослепленной вспышкой. Он даже не моргнул. Просто смотрел сквозь Лололошку, в какую-то точку в пространстве за ним, переваривая невообразимое. Потом – осознание. Оно пришло волной. Легкое дрожание начало пробегать по его длинным пальцам, сжатым в кулаки по швам. Мышцы на его идеально выбритых, высоких скулах заиграли, как струны. Краснота от пощечины стала еще ярче, пунцовой на фоне мертвенной бледности. Появилась капелька крови в уголке его тонких, обычно презрительно сжатых губ. Он, видимо, прикусил ее. И наконец – ярость. Она не вырвалась наружу криком или движением. Она сосредоточилась. Сгустилась в его глазах. Из пустоты они превратились в два куска ядовито-зеленого льда, раскаленных изнутри белым пламенем бешенства. В них не было ни капли прежнего азарта, ни намека на вожделение. Только чистая, первобытная, убийственная ярость. Ярость существа, впервые в жизни физически униженного. И униженного тем, кого оно считало пылью. Он медленно, очень медленно, повернул голову. Прямо на Лололошку. Шея двигалась с хрустом льда. Его дыхание стало медленным, глубоким, шипящим, как дыхание дракона перед выдохом пламени. Он не сказал ни слова. Не надо было. Вся его поза, каждый мускул, каждый атом его существа кричали об одном: Смерть. Немедленная, мучительная, тотальная. Лололошка отпрянул на шаг. Его рука наконец упала. Паника, дикая, слепая, вытеснила все остальное. Он понимал. Понимал абсолютно. Он только что подписал себе смертный приговор. Рефлекс, испуг – не имели значения. Он ударил Тадмавриэля. По лицу. При свидетелях. Игра кончилась. Началось что-то другое. Нечто темное, необратимое и очень, очень личное. Тишина вокруг них треснула, на смену пришел нарастающий гул зала, но для них двоих мир сузился до ярко-красного отпечатка на бледной коже и двух пар глаз, замерших в немом поединке ужаса и ярости под бесстрастные звуки саксофона.

***

Тишина длилась вечность, сжатая в три секунды. Пульс Лололошки бился в висках молотом, заглушая внезапно громкий саксофон. Он видел, как зеленый лед в глазах Тадмавриэля трескается, обнажая раскаленную магму бешенства. Видел, как капля крови – алый бриллиант на фоне мертвенной бледности – медленно сползает по уголку его тонких губ. Видел, как длинные пальцы эльфа, до этого расслабленные, судорожно сжались в кулаки, костяшки побелели. Лололошка отпрянул еще на шаг. Его спина уперлась в холодную стену серванта. Путь к отступлению отрезан. Паника, липкая и холодная, сковала горло. Он хотел что-то крикнуть – оправдание, проклятие, – но язык прилип к небу. Он лишь бессмысленно втянул воздух, звук вышел хриплым, как предсмертный вздох. Тадмавриэль не двинулся с места. Он стоял, статуя ярости, лишь голова его медленно покачивалась из стороны в сторону, будто отмеряя невидимые удары. Его дыхание было теперь слышно – низкое, шипящее, как пар из перегретого котла. Казалось, само пространство вокруг него искривилось от сконцентрированной ненависти. Первое движение. Не к Лололошке. Тадмавриэль медленно, с ледяной театральностью, поднял руку. Длинные, изящные пальцы приблизились к его собственной щеке, к тому месту, где пылал отпечаток ладони официанта. Он коснулся красноты. Легко. Кончиками пальцев. Как ученый, исследующий необычный образец. Потом провел по коже, смазав каплю крови. Посмотрел на алый след на подушечке указательного пальца. Его взгляд поднялся на Лололошку. Теперь в нем не было пустоты. Было всепонимание. И обетование. Безмолвное, но громче любого крика. Ты мой. Ты подписал контракт кровью – моей кровью. И я взыщу сполна. "Месье Тадмавриэль! Боже мой! Что случилось?!" – истеричный визг метрдотеля ворвался в напряженный пузырь тишины. Маленький человечек в безупречном фраке метнулся к ним, его лицо было маской ужаса. Он увидел отпечаток. Увидел кровь. Его взгляд, полный немого обвинения, впился в Лололошку. Тадмавриэль медленно опустил окровавленный палец. Он даже не взглянул на метрдотеля. Его глаза, два ядовито-зеленых прожектора, не отрывались от Лололошки. "Ничего," – голос Тадмавриэля прозвучал тихо, ровно, без единой дрожи. Но в этой ровности была ледяная глубина, от которой кровь стыла в жилах. "Просто... недоразумение. Ваш официант, видимо, слишком ревностно выполняет свои обязанности. Стремится... очистить пространство." Он слегка наклонил голову, его серебристые волосы упали на пунцовую щеку, скрывая часть позора, но не уменьшая его. "Однако, его энтузиазм оказался... избыточным." Лололошка почувствовал, как земля уходит из-под ног. Цинизм этой формулировки, эта извращенная вежливость, прикрывающая смертельную угрозу, была страшнее крика. Анри забормотал что-то о немедленном увольнении, о вызове полиции, о глубоких извинениях. "Полиция? Зачем?" – Тадмавриэль наконец отвел взгляд от Лололошки, устремив его на метрдотеля. Его губы растянулись в холодную, абсолютно безжизненную улыбку. "Разве вы не видите? Это был несчастный случай. Господин Лололошка... споткнулся." Он сделал паузу, давая словам впитаться, как яду. "Такое бывает. Особенно когда... нервы на пределе." Его взгляд снова скользнул к официанту. Короткий. Режущий. "Увольнять не стоит. Он... ценный сотрудник. Я бы даже сказал... незаменимый. Для меня." Каждое слово било Лололошку по лицу сильнее его собственной пощечины. Он понимал. Он был в ловушке. Тадмавриэль не просто простил. Он принял его вызов. Игра не закончилась. Она перешла на новый, смертельный уровень, где ставкой была уже не гордость, а, возможно, сама жизнь. И Тадмавриэль дал понять всем: этот официант – его собственность. Его игрушка. Его проблема. Трогать нельзя. "Но... месье... ваша щека..." – лепетал Анри. "Пустяк," – Тадмавриэль махнул рукой с окровавленным пальцем, как будто смахивая назойливую муху. "Капля жидкой дерзости. Она высохнет." Он повернулся, чтобы уйти, его бархатный смокинг колыхнулся, как крыло ночной птицы. Но на последнем шаге он замер. Не оборачиваясь, бросил через плечо, голос пониженный, но каждый слог отчеканен, как пуля: "Лололошка. Мой столик. Через пять минут. Не опоздай. И принеси... лед. Много льда. Для вина." Пауза. "И... для щеки." Он ушел. Не к своему угловому трону, а прямо к выходу. Его фигура растворилась в вестибюле, унося с собой ледяную бурю его ярости, но оставив после себя невыносимую тяжесть обетования. Анри обернулся к Лололошке. Его лицо было серым. "Ты... ты с ума сошел?! Он тебя сожрет заживо! Что ты наделал?!" Лололошка не ответил. Он смотрел на свою ладонь. Ту самую, что только что встретилась со щекой эльфа. Она горела. Не от удара. От прикосновения. От той невероятной, ледяной гладкости кожи под его пальцами. От капли крови, невидимо впитавшейся в линии жизни. Он сжал ладонь в кулак, так сильно, что ногти впились в кожу. Страх смешивался с диким, неконтролируемым кайфом. Он ударил бога. И бог не убил его на месте. Бог назначил свидание. Он поднял голову. За черными стеклами его глаза были невидимы, но губы, бледные и сжатые, тронула исступленная, почти безумная усмешка. "Лед," – хрипло сказал он Анри, отталкиваясь от серванта. Голос был чужим. "Вы слышали. Много льда. И... самое дорогое вино. Какое есть." Он выпрямился, поправил шарф. Высокомерие вернулось, но теперь оно было искалеченным, опасным, как клинок с зазубринами. "Кажется, месье Тадмавриэль сегодня хочет... охладить пыл." Он пошел выполнять приказ. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте его черепа: Пять минут. Лед. Вино. И расплата. Музыка в зале сменилась на что-то резкое, диссонирующее – свободный джаз, вопли саксофона, рвущие нервы. Идеальный саундтрек к началу конца. Или к новому, еще более опасному акту безумной игры.

***

Лололошка шел к угловому столику, и каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Поднос в его руках – ледяное ведерко, щипцы, тяжелая бутылка Petrus 1990 – дрожал почти незаметно. Но это была не дрожь страха. Это был сжатый до предела пар ярости, готовый разорвать его изнутри. Его черные очки скрывали глаза, но фарфоровая кожа лица была мертвенно-бледна, только два ярких пятна горели на скулах – следы унизительного адреналина. Голубой шарф, туго обтягивавший шею, казался удавкой. Тадмавриэль восседал в своем кресле-троне. Щека, под серебристой прядью волос, все еще пылала алым отпечатком. Он не прикрывал ее. Напротив, он откинулся, выставив отметину напоказ, как трофей или вызов. На губах играла едва уловимая, ледяная усмешка. Его бледно-зеленые глаза, лишенные былого высокомерного тумана, горели чистым, хищным интересом. Он наблюдал. Наслаждался. Каждым напряженным мускулом, каждой микро-дрожью этого разъяренного, загнанного существа, приближающегося к нему. Картина была восхитительна: его "милый ангелочек" гнева, его личная буря в человеческом обличье. Лололошка поставил поднос на стол с чуть большим стуком, чем требовал этикет. Весь его вид кричал: Вот твой чертов лед, ублюдок. Подавись. "Ваш лед, месье Тадмавриэль," – голос Лололошки был низким, бархатистым громом, но пронизанным стальными зазубринами. Он не стал открывать вино, не стал разливать. Просто стоял, сжатый пружина, глядя сквозь черные стекла туда, где должны были быть глаза эльфа. "И Petrus. Как приказано." Как своему псу. Тадмавриэль медленно провел кончиком языка по уголку губ, смазывая запекшуюся каплю крови. Жест был нарочито медленным, чувственным, оскорбительным. "Прекрасно," – прошептал он, его голос звучал томно, как струйка дыма. "Ты такой... исполнительный сегодня, Лололошка. Особенно учитывая твой... спонтанный творческий порыв у серванта." Он слегка наклонил голову, обнажая пунцовый отпечаток. "Это был новый вид сервиса? Физическое... очищение пространства от нежелательных элементов?" Ярость, как волна, накатила на Лололошку. Его пальцы вцепились в край стола так, что костяшки побелели. Высокомерие, его щит и меч, вспыхнуло ярче боли и страха. "Очищение?" – он выдохнул слово с ледяным презрением. "Я бы назвал это рефлексом. Как на таракана, который подкрадывается сзади в темноте." Его голос зазвенел. "Зачем вы стояли там? За моей спиной? Наслаждались видом? Или просто привыкли подкрадываться, как какой-то извращенный вуайерист?!" Самодовольный, подлый ублюдок. Тадмавриэль не смутился. Наоборот, его усмешка стала шире, обнажая острые клыки. Он протянул руку, не к ведерку, а к щипцам для льда. Взял один идеальный кубик. Держал его на ладони, любуясь, как он тает под теплом кожи. "Подкрадываться? Нет, мой драгоценный гневный ангел," – он произнес ласково-ядовито. "Я просто... наблюдал. Ты был так погружен в свои мысли. Так напряжен. Так... восхитительно уязвим." Он поднес кубик льда к пылающей щеке. Зашипел от мнимого или реального холода. "А ты знаешь, я коллекционирую редкие моменты. Особенно моменты потери контроля у тех, кто так тщательно его строит." Его взгляд скользнул вниз по фигуре Лололошки, оценивающе, медленно. "Твоя спина... она очень выразительна, когда ты не знаешь, что за тобой следят. Напряжена. Как струна перед срывом." Лололошка почувствовал, как жар стыда и бешенства заливает шею под шарфом. "Вы больной," – выдохнул он с леденящим презрением. "Больной, зацикленный на своей значимости ублюдок, которому нечем заняться, кроме как мучить тех, кто ниже по статусу. Нашли себе игрушку? Наслаждаетесь, как она трещит по швам?" Ниже. Но не слабее. Никогда не слабее. "Ниже по статусу?" – Тадмавриэль рассмеялся тихим, бархатным смехом. Он отложил тающий кубик, взял салфетку, аккуратно промокнул щеку. "О, милый мой, ты так заблуждаешься. После сегодняшнего... инцидента... наши статусы приобрели некую... пикантную интимность, не находишь?" Он наклонился чуть ближе через стол. Запах его – холодный цитрус, дорогая кожа и едва уловимая железка крови – ударил в ноздри Лололошки. "Ты коснулся меня. Оставил след. Свой след. На моей коже. Это делает тебя... уникальным. Моей личной, драгоценной проблемой." Его голос понизился до интимного шепота. "А игрушки... их обычно ломают. Или... играют с ними до изнеможения. Что, по-твоему, я выберу для тебя?" Пошлый подкол висел в воздухе, густой и невыносимый. Лололошка сглотнул ком ярости. Его "ангельское" личико под маской очков исказила гримаса чистой ненависти. "Выбирайте что угодно, месье," – прошипел он, подчеркивая обращение с ядовитой вежливостью. "Но помните, даже самая дорогая игрушка может укусить. Или разбиться вам в лицо." Попробуй только, тварь. Я тебе всю эту твою бархатную морду исковеркаю. Тадмавриэль откинулся на спинку кресла, его глаза сузились от удовольствия. Он взял бутылку Petrus – не щипцами, а просто рукой, демонстрируя пренебрежение к церемонии и к самому вину. Поднес горлышко к носу, вдохнул аромат, но его взгляд не отрывался от Лололошки. "Укусить?" – он повторил, играя словом. "Ммм... Это звучит... интригующе. Особенно учитывая твою сегодняшнюю... экспрессивность." Он поставил бутылку обратно на стол, не открывая. "Но ломаться... нет. Я не хочу, чтобы ты ломался, Лололошка. Я хочу, чтобы ты играл. Так же страстно, как сегодня вечером. Так же... физически." Он провел пальцем по краю бокала, издав тонкий, звенящий звук. "Начнем с малого. Открой вино. Аккуратно. Как хороший официант. И налей мне. А потом... сядь. Напротив. Мы поговорим. О цене твоей... дерзости. О компенсации за мой испорченный вечер." Пауза. Его взгляд стал томным, опасным. "И о том, чем именно ты будешь искупать эту каплю моей крови на твоей ладони." Он откинулся, сложив руки на груди, ожидая. Картина была завершена: Повелитель, требующий повиновения после нанесенной обиды. Жертва, кипящая ненавистью, но загнанная в угол его властью, деньгами и этой невыносимой, порочной игрой, которую он вел. Искра, зажженная пощечиной, не погасла. Она разгоралась в адское пламя, освещая путь в неизвестность их следующего, еще более опасного хода. Лололошка стоял, вся его сущность кричала "Нет!", но пальцы, предательски послушные, уже тянулись к штопору. Игра продолжалась. Ставки взлетели до небес.

***

Лололошка стоял секунду, его пальцы сжимали штопор так, что металл впивался в кожу. Каждая клетка тела вопила против унижения, против этого театра покорности. Но тень Анри металась у стойки, а пунцовый отпечаток на щеке Тадмавриэля светился как предупреждающий маяк: Попробуй отказаться. Попробуй. Он двинулся. Резко, отрывисто. Движения были выверенными, но лишенными обычной плавности – механический танец обиды. Штопор вонзился в пробку с глухим хрустом. Рычаг опустился – слишком резко, вино чуть не взбрызнуло. Он налил Petrus в бокал – темно-гранатовая река плеснула через край на белоснежную салфетку. Намеренно? Случайно? Неважно. Послание было ясно: На, подавись своим чертовым вином. "Ваше вино, месье," – голос был лезвием, обернутым в бархат. Он поставил бокал перед Тадмавриэлем с таким стуком, что хрусталь запел. Тадмавриэль не отреагировал на пролитую каплю. Его взгляд, томный и невероятно сосредоточенный, скользил по каждому жесту Лололошки, как по драгоценному ритуалу. Он поднес пальцы к вину, но не пил. Просто вращал бокал, наблюдая, как "слезы" стекают по стенкам. "Сядь, Лололошка," – приказал он мягко, почти нежно, указывая на кресло напротив. Тон не оставлял места для возражений. Лололошка замер на мгновение, его спина – струна. Потом, с видимым усилием, словно опускаясь в кипящее масло, он рухнул в кресло. Сидел небрежно, откинувшись, одна нога закинута на другую, руки скрещены на груди – поза защитной брони. Черные очки были непроницаемы, но все его существо излучало концентрированную ненависть. "Ну?" – выдохнул он, голос хриплый от сдавленной ярости. "Довольны? Удовлетворили вашу пошлую потребность унижать? Насладились видом прыгающего пуделя?" Он наклонился вперед, его голос упал до опасного шепота, полного ледяного презрения. "Скажи, тебе нравится быть тем ублюдком, который получает кайф, ломая жизни? Который дышит чужим дискомфортом? Для кого весь мир – просто коробка с игрушками, чтобы портить их одну за другой?" Тадмавриэль не ответил сразу. Он взял бокал, сделал крошечный глоток. Его глаза, эти бледно-зеленые бездны, сияли странным светом – смесью абсолютной, хищной опасности и... обожания. Как коллекционер, нашедший редчайший, ядовитый, но невероятно красивый экземпляр. Его губы растянулись в ехидную, одержимую улыбку. "Ломать жизни? О, нет, мой драгоценный гневный ангел," – он заговорил томно, словно признаваясь в любви. "Я их... раскрываю. Снимаю слои фальши, высокомерия, защитных масок." Его взгляд скользнул по черным очкам Лололошки, будто видя сквозь них. "Ты под своей броней из шарфа и стекол... ты невероятно живой. Каждая твоя яростная искорка... она восхитительна. Как вспышка молнии в ночи." Он поставил бокал, его пальцы протянулись через стол, не дотрагиваясь, но словно очерчивая контур лица Лололошки в воздухе. "А что до кайфа... – его голос стал низким, интимным, пошлым. – Видишь ли, вид твоей шеи, когда ты сжимаешь кулаки и кровь приливает к коже под этим милым шарфиком... Вид того, как твои губы, обычно такие презрительные, дрожат от бессильной злости... Это не просто кайф, Лололошка. Это... нечто большее." Он облизал губы, медленно. "Это как смотреть, как дикий зверь бьется в клетке, зная, что скоро... скоро ты коснешься его шерсти. Или ощутишь его клыки." Лололошка содрогнулся от отвращения, но и от чего-то еще – жгучего, нездорового любопытства. "Ты больной," – прошипел он. "Больной на всю голову. И твои пошлые намеки... они отвратительны." "Отвратительны?" – Тадмавриэль притворно удивился, его глаза сверкнули азартом. "Или... запретны? Как тот ортолан? Ты помнишь его вкус, Лололошка? Греховный, насыщенный... не для всех." Он наклонился еще ближе, его дыхание, пахнущее Petrus и чем-то металлическим, коснулось кожи официанта. "То, что между нами... это как тот ортолан. Запретный плод. Адреналин, смешанный с опасностью. И я намерен его... попробовать до конца. Каждую каплю твоего гнева, твоей ненависти... твоей жизни." Он откинулся, его взгляд стал томным, как будто он представлял что-то очень конкретное и очень пошлое. "А теперь о компенсации," – продолжил он, голос снова стал деловым, но с подтекстом. "Моя щека горит. Моя гордость... уязвлена. Ты должен возместить ущерб. И я придумал, как." Он улыбнулся, как кот, приготовившийся к игре с мышкой. "Ты останешься здесь. После закрытия. Мы... поговорим. Без масок. Без этих глупых очков. Ты снимешь их для меня. И твой шарф... он тоже мешает." Его голос стал шепотом, густым от обещания. "Я хочу увидеть, где бьется твой пульс, когда ты злишься на меня. Хочу услышать, как срывается твое дыхание, когда ты теряешь контроль. Это будет твоя первая... плата." Лололошка сидел, как каменный. Ненависть и отвращение боролись с леденящим ужасом и... азартом. Он попал в ловушку, выстроенную из денег, власти и больной одержимости. И единственный выход, который предлагал Тадмавриэль, вел вглубь этой одержимости. Игра достигла точки невозврата. И Тадмавриэль смотрел на него, влюбленный в бурю, которую сам же и вызвал, готовый погрузиться в ее самое пекло.

***

Рабочий день умер медленной, мучительной смертью. Каждая минута в «La Nuit Étoilée» была иглой под ногтем для Лололошки. Он ловил на себе взгляды коллег – смесь страха, любопытства и немого осуждения. Анри метался, как ужаленный, бросая на него взгляды, полные немого вопроса: «Ты еще здесь?» Но уйти было нельзя. Призрак с пунцовым отпечатком на щеке и глазами хищного призрака витал над угловым столиком, незримо приковывая его к этому месту. Высокомерный ублюдок купил его время. Купил его. Когда последние гости покинули зал, а оркестр смолк, оставив после себя гулкую, тревожную тишину, Тадмавриэль поднялся. Не слова. Просто взгляд – тяжелый, неоспоримый – и легкий кивок в сторону лестницы, ведущей на второй этаж, в приватные зоны, куда персоналу вход был заказан. Лололошка почувствовал, как лед пробегает по спине. Бежать? Сейчас? Но ноги, предательски тяжелые, понесли его за эльфом, по мраморным ступеням, минующим темные залы для дегустаций и переговоров. Тадмавриэль открыл тяжелую дверь, обитую темно-синим бархатом, и втолкнул Лололошку внутрь. Замок щелкнул с пугающей окончательностью. Они оказались в небольшой, роскошной курительной комнате. Глубокие кресла, низкие столики из черного дерева, запах старого коньяка и дорогого табака. Но воздух был наэлектризован иным – безумием и похотью. Еще Лололошка не успел обернуться, как руки Тадмавриэля сжали его талию сзади – стальные тиски, не оставляющие сомнений в силе. Горячее дыхание обожгло шею. "Отпусти, тварь!" – Лололошка рванулся, уперся ладонями в бархат смокинга на плечах эльфа, пытаясь оттолкнуть эту человеческую (эльфийскую?) скалу. "Я сказал, ОТПУСТИ!" Но Тадмавриэль был недвижим. Его губы прижались к чувствительному месту под ухом Лололошки. Не поцелуй. Укус. Острый, болезненный, оставляющий след. Лололошка вскрикнул – звук ярости и неожиданной боли. "Ах ты сука!.." – он извивался, бил локтями назад, но попадал лишь в пустоту или в непробиваемые мышцы. Руки Тадмавриэля скользили вниз, сковывая бедра, прижимая его спину к своей груди. Другой укус – на плечо, сквозь тонкую ткань рубашки. Потом на предплечье, когда Лололошка пытался отмахнуться. Каждый укус был меткой, заявлением, смесью боли и невыносимого, унизительного возбуждения. "Перестань брыкаться, мой дикий ангел," – прошептал Тадмавриэль прямо в ухо, его голос хриплый от желания. "Ты только делаешь это... восхитительнее." И тогда он развернул Лололошку к себе. Одной рукой все так же сковывая запястья за спиной, другой вцепившись в волосы у затылка. Его губы нашли губы Лололошки – не просьба, не вопрос, а захват. Поцелуй был огненным, властным, полным одержимой страсти. Язык Тадмавриэля настойчиво требовал входа. Лололошка стиснул зубы, отворачивался, но эльф следовал за ним, его поцелуй был неумолим. Горький вкус собственного страха, дорогого вина и чего-то неистово *чужого* заполнил рот Лололошки, когда он на мгновение ослабил защиту. Язык вторгся – влажный, требовательный, исследующий. Лололошка стонал в этот поцелуй, не от удовольствия, а от бессильной ярости и подавленного стыда за предательскую реакцию собственного тела. Руки Тадмавриэля не теряли времени. Пуговицы смокинга Лололошки летели одна за другой. Ремень. Брюки. Все срывалось с яростной, грубой эффективностью. Лололошка бился, как рыба на крючке, его удары локтями и коленями становились отчаяннее, но лишь натыкались на железную хватку и насмешливые стоны Тадмавриэля, который, казалось, получал кайф от каждого шипящего "Отстань!" и каждого тщетного толчка. Вскоре Лололошка стоял перед ним, содрогаясь от холода и ярости, полностью обнаженный. Его фарфоровая кожа, обычно скрытая под слоями одежды и высокомерия, мерцала в тусклом свете комнаты, покрытая уже краснеющими следами укусов на шее, плечах, груди. Тадмавриэль смотрел на него, как на шедевр – глаза горели одержимостью, смешанной с голодом. "Невероятный," – прошептал он хрипло. И прежде чем Лололошка успел среагировать, Тадмавриэль наклонился, подхватил его на руки – легко, словно перо. Лололошка взвыл от унижения, забился, но его понесли через комнату к огромному, низкому дивану, обитому темнейшей, невероятно мягкой кожей – словно черное масло. Это была не просто мебель. Это был пьедестал, алтарь. Его бросили на эту платформу роскоши. Кожа была холодной и нежной против его разгоряченной спины. Прежде чем он смог подняться, Тадмавриэль был уже над ним, его колени зажали бедра Лололошки, руки прижали запястья к кожаному ложу над головой. И началось. Укусы. Повсюду. На внутренней стороне бедер, чувствительных до дрожи. На выпуклости ключиц. На плоском животе. На сосках, которые Тадмавриэль зажал губами, заставляя Лололошку выгибаться с хриплым стоном. Каждый укус был тщательным, медленным – не для причинения сильной боли, а для отметки, для вызова волн мучительного, стыдного возбуждения. Лололошка стонал, ахал, выкрикивал проклятия, извивался под хваткой. Его попытки вырваться, ударить ногами, только заставляли его тело тереться о тело эльфа, о его все еще одетую в бархат и шелк плоть, усугубляя и без того невыносимое напряжение. Каждое движение "боя" лишь сильнее прижимало его к коже, лишь ярче обнажало его реакцию, которую Тадмавриэль наблюдал с ехидным, влюбленным вниманием. "Прекрати... ах!... Дьявол!... Отвали!" – Лололошка вырывался, но его запястья были закованы в одной руке Тадмавриэля, как в кандалах. Другой рукой эльф расстегивал свой собственный смокинг, сбрасывая его, затем рубашку. Его торс обнажился – не просто сильный, а выточенный, бледный и идеальный, как мраморная статуя, ожившая с единственной целью – обладать. Он отпустил запястья Лололошки лишь для того, чтобы схватить его за бедра, грубо раздвинуть шире. Лололошка попытался сомкнуть ноги, ударить – но Тадмавриэль легко парировал, прижал колено к груди, обнажая его полностью, уязвимо. Фарфоровая кожа внутренней поверхности бедер, темный завиток волос, сжимающийся вход – все было выставлено на обозрение под горящим, одержимым взглядом. "Не... не смей..." – прошипел Лололошка, голос сорванный, полный ужаса и последних крупиц гордости. Тадмавриэль лишь усмехнулся своей ехидной, влюбленной усмешкой. Он наклонился. Не к члену Лололошки, который стоял, предательски твердый, несмотря на весь гнев. А ниже. Его язык, горячий и влажный, лизнул напряженное колечко мышц. Лололошка вздрогнул всем телом, издав звук, средний между стоном и рычанием. "ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ, УБЛЮДОК?!" Тадмавриэль проигнорировал. Он облизал снова, медленно, целенаправленно, заставляя мышцу дрожать. Потом плюнул. Теплая, вязкая слюна капнула на вход. Длинные, изящные пальцы эльфа, смазанные слюной, коснулись нежной кожи. "Расслабься," – прошептал Тадмавриэль, но в его тоне не было просьбы. Было ожидание спектакля. – "Или не расслабляйся. Борись. Мне нравится, как ты борешься." Палец – один, осторожный, но неумолимый – начал входить. Лололошка заорал, выгнулся дугой, пытаясь сжать мышцы, вытолкнуть захватчика. Но сопротивление было тщетным. Палец скользнул внутрь, исследуя, растягивая. Больно? Унизительно? Да. Но хуже всего были волны электричества, бежавшие от этого вторжения по всему телу, смешиваясь с яростью. Он бил кулаками по спине, по плечам Тадмавриэля, бил ногами – но эльф лишь глубже вводил палец, потом второй, работая ими с жестокой, методичной нежностью, растягивая, готовя. Каждое движение пальцев внутри вызывало новый взрыв ругани и судорожных попыток вырваться, которые лишь загоняли их глубже, лишь сильнее терли о чувствительные точки, выбивая из Лололошки предательские всхлипы и ахи сквозь стиснутые зубы. "Прекрати... ах!... Я убью тебя... клянусь... нннннн..." "Ты восхитителен," – дышал Тадмавриэль ему в шею, его собственное дыхание сбивчиво от возбуждения. Второй палец присоединился к первому, растягивая, смачивая. – "Каждый твой стон... каждый удар... это музыка." Когда Тадмавриэль посчитал подготовку достаточной (или просто не смог больше ждать), он отстранился. Его руки снова приковали запястья Лололошки к кожаному ложу. Его глаза, горящие зеленым адским пламенем одержимости, не отрывались от лица официанта, искаженного яростью, стыдом и неконтролируемым физиологическим откликом. Он освободил свой член – огромный, твердый, влажный от предэякулята, пульсирующий желанием. Он пристроился. Головка уперлась в растянутый, смазанный слюной вход. Лололошка замер, глаза за черными очками широко распахнулись от ужаса и предвкушения неотвратимого. "Нет..." – выдохнул он, последний шепот бунта. "Да," – прошептал Тадмавриэль, и одним мощным, неостанавливаемым толчком вошел в него до конца. Боль. Острая, разрывающая. Лололошка закричал – крик ярости, боли и абсолютной потери контроля. Его тело взметнулось в дугу, но Тадмавриэль прижал его, глубоко засев внутри, давая телу адаптироваться, но не давая ни миллиметра отступления. Его взгляд впился в Лололошку, пожирая каждую гримасу, каждый содрогающийся мускул. "Боже... ты... туго..." – прохрипел Тадмавриэль, его голос был диким от наслаждения. Он начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, вымеряя каждый сантиметр, каждый нервный отклик тела под ним. Потом ритм ускорился. Грубые, мощные толчки, загоняющие Лололошку в кожу дивана. Нежность? Она была в редких моментах – когда его губы находили след укуса на шее и ласкали его языком, когда пальцы сплетались с пальцами Лололошки, прижимая их к коже. Но в основном – это была страсть, вывернутая наизнанку, грубая, захватническая, одержимая. Это было обладание в самой примитивной, животной форме. Лололошка бился. Он вырывал руки, бил по спине, по бокам Тадмавриэля, пытался оттолкнуть его ногами, упереться в живот. Но каждое его движение, каждый толчок ногой лишь загонял член Тадмавриэля глубже, лишь усиливал трение, лишь выбивал из него новые, предательские звуки – стоны, смешанные с руганью, ахи, переходящие в всхлипы. Его сопротивление не ослабляло Тадмавриэля; оно его заводило. Каждый удар, каждое проклятие были частью их безумного танца, частью той яростной близости, которую он жаждал. "Борись!" – рычал Тадмавриэль, его бедра бились о ягодицы Лололошки с влажным шлепком. "Борись сильнее! Покажи мне весь свой огонь!" И Лололошка бился. Он кусал губу до крови, пытаясь заглушить стоны, он выкручивался, пытаясь вырваться из стальных объятий. Но его тело предавало его. Боль сменялась волнами невыносимого, постыдного удовольствия. Его собственный член, зажатый между их животами, терся о бархатистую кожу эльфа, пульсируя в такт грубым толчкам. Его ноги, пытавшиеся оттолкнуть, обвивались вокруг бедер Тадмавриэля в моменты особенно глубоких проникновений, предавая его собственное желание. Его борьба лишь разжигала пламя, лишь усугубляла его падение в бездну этой извращенной, болезненной, всепоглощающей страсти. Он ненавидел Тадмавриэля. Ненавидел себя за эту слабость. Но тело, его предательское тело, отвечало на каждое движение, на каждый грубый толчок, на каждое прикосновение этих одержимых губ. И в глазах Тадмавриэля, неотрывно наблюдавших за его мукой и его наслаждением, горела победа безумной, всепоглощающей влюбленности.

***

Три часа. Четыре? Время потеряло смысл, растворилось в липком от пота воздухе курительной комнаты, в ритме шлепков кожи о кожу, в хриплом прерывистом дыхании. Лололошка лежал на спине, ноги закинуты на плечи Тадмавриэлю, который, стоя на коленях между его бедер, вбивал его в кожаную бездну дивана с нечеловеческой, неослабевающей силой. Третий раз волна конвульсивного, почти болезненного удовольствия накрыла Лололошку с головой. Его тело выгнулось в немой гримасе экстаза, семя брызнуло полосками на его собственный живот и грудь, горячими каплями на холодную кожу Тадмавриэля. Он застонал – долго, пронзительно, звук, полный стыда и абсолютной потери воли. Но Тадмавриэль не остановился. Даже на миг. Наоборот. Вид этого нового, насильственного пика у его «дикого ангела» лишь подлил масла в огонь его собственной одержимости. Его бледно-зеленые глаза, горящие в полумраке, сузились до щелочек безумного азарта. Он прибавил темп. Грубые, размашистые толчки стали еще яростнее, еще глубже, заставляя изможденное тело Лололошки подскакивать на диване, как марионетку. Казалось, он хотел пронзить его насквозь, вбить в самую сердцевину роскошного ложа. «Еще!» – прохрипел Тадмавриэль, его голос был хриплым от напряжения, по лицу стекали струйки пота, смешиваясь с серебристыми прядями волос. «Ты можешь больше! Я знаю!» Он впился пальцами в бедра Лололошки, оставляя новые синяки на истерзанной коже. Лололошка бессильно мотал головой, его губы шептали что-то нечленораздельное – мольбу, проклятие, отречение. Его тело было разбитой скорлупой, переполненной до краев чужим огнем. Еще один толчок – и он закричал, не от удовольствия, а от переизбытка, от невозможности вынести больше. И тогда Тадмавриэль изменил правила. Резко. Он вытащил свой член – огромный, влажный, невероятно твердый, пульсирующий неудовлетворенной яростью желания. Прежде чем Лололошка успел понять, что происходит, его подхватили как тряпичную куклу. Тадмавриэль сел на край дивана, спиной к его спинке. Его руки, стальные и неумолимые, обхватили бедра Лололошки и посадили его сверху, спиной к своей груди. Член, все еще покрытый их смешанными соками, уперся в растянутый, покрасневший вход. «Нет… не… не могу…» – захныкал Лололошка, пытаясь ослабить хватку на своих бедрах, но его силы иссякли. Он мог только повиснуть на этих руках, его голова запрокинулась на плечо Тадмавриэля. «Можешь,» – прошептал эльф ему в самое ухо, его голос был густым, как патока, и смертельно опасным. «И будешь.» Его руки под бедрами Лололошки напряглись, мощные мышцы играли под кожей. Он поднял его. Высоко. Достаточно высоко, чтобы член лишь касался входа. Лололошка завис в этой невыносимой пустоте, чувствуя холод воздуха там, где мгновение назад было жгучее заполнение. И резко опустил. Член вошел глубже, чем когда-либо прежде. Безжалостно, до самого основания. Лололошка взвыл. Длинный, протяжный стон, вырвавшийся из самой глубины его измученной души. Звук был диким – в нем смешалась нестерпимая полнота, остаточная боль от растяжения, стыд за свою пассивность и… червоточина неконтролируемого удовольствия от этой глубины. Его тело обмякло на секунду, затем судорожно сжалось вокруг вторжения. «Да… вот так…» – зашипел Тадмавриэль, наслаждаясь конвульсивным сжатием вокруг своего члена. Он снова поднял Лололошку за бедра – легко, будто тот невесом. Мускулы на руках эльфа напрягались, как тросы. И снова резко опустил. Шлепок кожи о кожу, влажный звук глубокого проникновения. «А-А-АХ!» – стон вырвался сам собой, протяжный, вибрирующий, полный похоти и беспомощности. Лололошка закусил губу, пытаясь заглушить следующий, но Тадмавриэль уже поднимал его снова. И снова ронял вниз, заставляя его самого насаживаться на всю длину. Каждое падение вниз било током по перегруженным нервам, вышибало из груди новый стон – все более громкий, все менее контролируемый, все более постыдный. Его голова бессильно болталась на плече Тадмавриэля, рот приоткрыт, слюна тонкой нитью стекала по подбородку. Слезы жжения стояли в уголках глаз, спрятанных за сползшими, запотевшими черными очками. Ритм ускорялся. Подъем – пауза наверху, где Лололошка висел, чувствуя лишь холодное ожидание и пульсацию члена у входа. И резкое, влажное падение вниз, в бездонную полноту, сопровождаемое его собственным, все более разбитым стоном. Тадмавриэль правил этим телом, как инструментом, выжимая из него звуки, которые сводили его с ума. Он наблюдал, как лицо Лололошки искажается в немом крике при каждом глубоком входе, как его собственный, полувялый член отчаянно подрагивает, пытаясь реагировать на насильственную стимуляцию простаты. «Пой для меня, ангел,» – прошептал Тадмавриэль, его губы коснулись мокрого виска Лололошки. «Пой свою ярость. Свой стыд. Свою похоть. Все это… мое.» И Лололошка «пел». Его стоны, хриплые, разбитые, полные ненависти и вымученного наслаждения, заполняли комнату. Они были музыкой одержимости Тадмавриэля, саундтреком его окончательной, жестокой победы. Каждое падение вниз, каждый влажный шлепок, каждый вырванный стон приближали неотвратимую развязку – не для Лололошки, чье тело уже было выжато досуха, а для его мучителя, который, наконец, почувствовал, как его собственное безумие достигло критической точки, готовое взорваться внутри того, кого он так страстно ненавидел и желал.

***

Еще час. Вечность в аду извращенной неги. Лололошка перестал биться. Его тело, изможденное до дрожи, стало послушной тряпичной куклой в руках Тадмавриэля. Мускулы, еще недавно напряженные в яростном сопротивлении, теперь лишь судорожно сжимались вокруг члена эльфа при каждом глубоком, неумолимом толчке снизу вверх. Стоны превратились в хриплое, прерывистое всхлипывание. Каждое падение на твердую, влажную плоть внутри него било током по перегруженным нервам, выжимая уже не крики похоти, а слезы бессилия и стыда. Они текли из-под сползших, запотевших черных очков, смешиваясь с потом на его фарфоровых щеках, оставляя соленые дорожки на коже Тадмавриэля, к которой он был прижат спиной. Силы покидали его. Огромный член, все так же неумолимо двигающийся внутри, растягивающий, заполняющий до тошноты, стал символом невыносимой пытки. Больше не было ярости. Остался только животный ужас перед бесконечностью этого кошмара и отчаянная потребность в конце. "П-пожалуйста..." – хрип вырвался из его пересохшего горла, едва слышный над влажными шлепками их тел. Он повернул голову, его губы, потрескавшиеся и опухшие, нашли мочку уха Тадмавриэля. Не поцелуй. Жалкое, отчаянное прикосновение. "Хватит... умоляю..." Тадмавриэль лишь глубже всадил его на себя, заставив Лололошку вскрикнуть от внезапной острой боли-полноты. Его руки, раньше пытавшиеся оттолкнуть, теперь беспомощно уцепились за плечи эльфа, пальцы впились в горячую, влажную кожу не для борьбы, а для жалкой опоры. Он прижался лбом к виску Тадмавриэля, его дыхание – горячие, прерывистые рывки воздуха – обжигало кожу. "Пожалуйста... Тадмавриэль..." – имя, вырванное стыдом и отчаянием, прозвучало как последняя мольба. Его губы скользнули по скуле эльфа – неуклюже, дрожаще. "Кончай... ради всего святого... я больше не могу... отпусти... прошу..." Каждое слово давалось мукой, каждое движение губ было капитуляцией его гордости. Эти мольбы, эти жалкие, унизительные поцелуи, эта абсолютная покорность... они не успокоили Тадмавриэля. Они взорвали его. Вместо жалости в его бледно-зеленых глазах вспыхнул новый виток безумной, одержимой страсти. Грубый стон вырвался из его груди. Его руки, сковывавшие бедра Лололошки, сжались с такой силой, что кости затрещали. Ритм, и без того яростный, стал просто бешеным. Он уже не поднимал Лололошку плавно – он дергал его вверх, почти отрывая от члена, и с силой, граничащей с жестокостью, швырял вниз, загоняя его на всю длину с глухим, влажным ударом. "ДА!" – рычал он, его голос сорвался на хрип. Каждое падение Лололошки на него заставляло его глаза закатываться от наслаждения. Он видел, как лицо официанта искажается в немом крике, как слезы текут непрерывным потоком, как губы шепчут бессвязные мольбы. И это зрелище полного, абсолютного подчинения, этой сломленной красоты, молящей его о конце, было сильнейшим афродизиаком. "Вот так... моли меня! Умоляй! Ты... ты прекрасен в своем падении, мой ангел!" Он впился зубами в шею Лололошки – не укус, а скорее жадное, влажное прижатие, пока его бедра продолжали свою разрушительную работу снизу. Его руки соскользнули с бедер на талию, прижимая Лололошку к себе так плотно, что их тела слились в один потный, дрожащий комок страдания и неутоленной ярости желания. Лололошка рыдал. От боли, от унижения, от невозможности вырваться, от предательских искр, которые все еще пробивались сквозь мрак его изнеможения при особенно глубоких толчках. Его мольбы стали бессвязным бормотанием, перемешанным с икотой и всхлипами. Он целовал – вернее, прижимал губы – к плечу Тадмавриэля, к ключице, куда доставал, в немом отчаянии, как будто лаской можно было ускорить развязку. Его пальцы не царапали, а лишь судорожно сжимали мускулы плеч эльфа. "Пожалуйста... кончай... я все... сделаю... что захочешь... только... СТОП! А-А-АХ!" – его крик слился с особенно сильным толчком, который, казалось, пронзил его насквозь. Тадмавриэль зарычал в ответ – звук торжества и нарастающей лавины. Он почувствовал, как его собственное безумие достигло пика. Вид этой сломленной, плачущей красоты, молящей его о милости, которую он не собирался давать до последнего, довел его до края. Его движения стали хаотичными, порывистыми, теряя ритм, но не силу. Он прижал Лололошку к себе так, что тому перехватило дыхание, его пальцы впились в его бока, оставляя синяки. Он больше не контролировал – его захлестывало волной собственной, запредельной одержимости, спровоцированной до предела этой жалкой, прекрасной капитуляцией. Конца не было видно. Только бесконечное падение вниз на стальной стержень, рыдания, горячие слезы, жалкие прикосновения губ к коже врага и дикий, торжествующий рык Тадмавриэля в его ухо, сливавшийся с влажным грохотом их тел. Лололошка сдался, но его сдача лишь подлила масла в адское пламя, пожиравшее их обоих.

***

Еще десять минут. Двадцать? Время капало, как кровь из раны. Лололошка перестал молить. Он просто существовал – тяжелое, липкое от пота и слез дыхание, прерывистые всхлипы, когда особенно глубокий толчок выбивал остатки воздуха. Его тело было пустой оболочкой, насаживаемой на стальной стержень желания Тадмавриэля. Сознание плавало где-то на грани, в тумане боли, стыда и абсолютной опустошенности. Сопротивление умерло. Осталось только терпеть, пока этот кошмар не закончится. И тогда Тадмавриэль замер. Не просто остановился – окаменел. Его руки, впившиеся в бока Лололошки, сжались как тиски. Глубокий, животный стон, больше похожий на рычание раненого зверя, вырвался из его груди и разнесся по тихой комнате. Его бедра резко, конвульсивно дернулись вверх, впиваясь в Лололошку с последней, нечеловеческой силой. Лололошка почувствовал это – не просто пульсацию, а настоящий взрыв внутри себя. Горячая, почти обжигающая волна накрыла его изнутри, заполняя, метя, заявляя права с первобытной силой. Тадмавриэль кончил. Долго, мощно, содрогаясь всем телом, как в эпилептическом припадке страсти и одержимости. В момент кульминации его хватка на бедрах Лололошки ослабла. Совсем. Не было больше силы держать, контролировать, вбивать в себя. Лололошка, как подкошенный, рухнул вниз всем весом, прямо на еще пульсирующий член внутри него, а затем, лишенный последних сил, просто сполз с него, тяжелый и безвольный, прямо на грудь Тадмавриэля. Он упал лицом в потную впадину между ключиц эльфа, его дыхание – горячее, прерывистое – обжигало кожу. Тело его было тряпичным, холодным от испарины, дрожащим мелкой дрожью абсолютного истощения. Он не мог пошевелиться. Не хотел. Мир сузился до жжения внутри, липкости между ног и на животе, и до огненного тепла тела под ним. Тадмавриэль не оттолкнул его. Наоборот. Его руки, только что калечащие, обвили Лололошку – одну вокруг спины, другую вокруг плеч – и прижали его ближе. Плотно, почти удушающе, к своей груди. Его собственное дыхание постепенно выравнивалось, но в нем все еще слышалось глубокое, удовлетворенное рычание хищника, насытившегося досыта. И началось нечто невообразимое. Тонкие, изящные губы Тадмавриэля коснулись виска Лололошки. Не поцелуй страсти. Нежность. Нежная, почти исследующая ласка. Они скользнули по мокрой коже, собирая соленые капли слез и пота. Потом спустились к скуле. К уголку дрожащих губ. Он целовал его лицо – медленно, методично, с какой-то болезненной тщательностью, будто запечатлевая каждую черточку, каждый след страдания, которое сам же и причинил. Его пальцы нашли руку Лололошки, бессильно лежащую на его груди. Он поднял ее. Ладонь была холодной, пальцы слабо сжаты. Тадмавриэль прижал к ней свои губы. Сначала к костяшкам, потом к внутренней стороне запястья, где бешено бился ослабевший пульс. Касания были легкими, как перышко, но невероятно... интимными. Собственническими. "Мой..." – прошептал он хрипло, губы скользнули по чувствительной коже внутренней стороны предплечья Лололошки. "Мой дикий... сломленный... ангел." Его голос был низким, густым от удовлетворения и той самой безумной одержимости, что не угасла, а лишь сменила форму. Лололошка не сопротивлялся. У него не было сил даже на отвращение. Он лишь слабо застонал, когда губы Тадмавриэля коснулись особенно чувствительного места у локтевого сгиба. Это был стон усталости, а не протеста. Его тело, преданное и измученное, подло тянулось к этому теплу, к этой ласке, пусть исходящей от источника его кошмара. Он был слишком разбит, чтобы ненавидеть в эту секунду. Слишком опустошен. Тадмавриэль чувствовал эту податливость, эту временную, купленную болью и истощением капитуляцию. И это сводило его с ума сильнее любой борьбы. Он прижимал его еще крепче, его руки гладили дрожащую спину, его губы продолжали свой путь – по щеке, к шее, оставляя теперь не укусы, а лишь влажные, нежные следы. Он целовал следы своих собственных укусов на шее Лололошки, как будто зализывая раны, которые сам нанес. "Ты вынес так много..." – шептал он, его дыхание горячим шелестом обжигало мочку уха Лололошки. "Был так... силен в своем падении." Его пальцы вплелись в влажные шатеновые пряди у виска официанта. "Теперь отдыхай. Ты заслужил... мое внимание." И он продолжал. Ласкал. Целовал. Держал. Как бесценный трофей, как добычу, которую не собирался отпускать ни сейчас, ни, возможно, никогда. В роскошной тишине курительной комнаты, пропитанной запахом секса, пота и дорогого табака, звучали только их дыхание – одно ровное и удовлетворенное, другое прерывистое и разбитое – и тихие, влажные звуки поцелуев Тадмавриэля, маркирующего свою абсолютную, безумную победу над тем, кто осмелился его ударить. Лололошка лежал пластом, его мир сузился до тепла вражеского тела и невыносимой нежности, которая пугала его куда больше, чем любая жестокость. Битва была проиграна. Теперь начиналось нечто иное, куда более опасное и неопределенное. Плен.

***

Они лежали, слипшиеся от пота, слез и других жидкостей, в гнетущей тишине курительной комнаты. Дыхание Лололошки выравнивалось, переходя в тяжелый, беспробудный сон полного истощения. Его тело, еще недавно горевшее яростью, теперь было холодным и податливым, как тряпка, на груди Тадмавриэля. Эльф продолжал свои нежные, исследующие поцелуи – по виску, по влажным ресницам, по запястью, где все еще бешено стучал пульс под тонкой кожей. Но в его бледно-зеленых глазах, когда он поднял голову, чтобы окинуть взглядом свое "золотце", не было сонливости. Было холодное, ясное решение. "Не дело оставлять тебя здесь, среди пыли и окурков," – прошептал он, его голос был тихим, но властным. Он аккуратно, с почти хирургической точностью, высвободился из-под спящего Лололошки, уложив его на прохладную кожу дивана. Тот даже не шевельнулся, лишь глубже ушел в беспамятство. Тадмавриэль собрал разбросанную одежду Лололошки с полу. Белую толстовку, черные шаровары, голубой шарф. Черные очки нашел под диваном. Одевал он его бережно, но быстро, как дорогую, хрупкую куклу. Каждое прикосновение к фарфоровой коже, покрытой синяками и следами укусов, вызывало в нем прилив странного, собственнического удовлетворения. Натянул шарф, поправил очки на бледном лице, скрывая самые явные следы их ночи. Поднял на руки – тело Лололошки было легким, безвольным. Он прижал его к себе, чувствуя слабый жар, исходящий от спящего. Роллс ждал у служебного входа, черный и безмолвный, как гроб. Тадмавриэль уложил Лололошку на заднее сиденье, как сверток, поправив шарф, чтобы тот не задохнулся. Сам сел за руль. Мотор заурчал тихо, сливаясь с первыми проблесками рассвета на горизонте. Дорога к его особняку на окраине города пролетела в тишине. Тадмавриэль периодически бросал взгляды в зеркало заднего вида. Лололошка спал, его лицо за очками было спокойным, почти невинным, в разительном контрасте с тем, что с ним произошло. Особняк, холодный и величественный, встретил их мраморным безмолвием холла. И тут же из тени возник старый дворецкий, Эдгар, его лицо, обычно бесстрастное, исказилось беспокойством. "Месье Тадмавриэль! Благослови Господи, вы живы! Где вы были? На рассвете уже! Мы волновались..." – его голос дрожал от неподдельного испуга. Тадмавриэль не остановился. Он прошел мимо, неся свою ношу. "Дела, Эдгар. Неотложные," – бросил он через плечо, голос ровный, но не терпящий вопросов. Дворецкий замолчал, увидев свисающую руку и шатеновую голову, прижатую к плечу хозяина. Его глаза расширились на мгновение – удивление, смешанное с немым вопросом и... пониманием? Он быстро опустил взгляд. "Простите, месье. Рад, что вы в порядке," – пробормотал он, отступая в тень так же бесшумно, как и появился. Тадмавриэль поднялся по широкой мраморной лестнице в свои апартаменты. Комната была огромной, аскетичной и роскошной одновременно: темные тона, огромная кровать с черным шелковым покрывалом, панорамные окна, в которые уже лился холодный свет утра. Он положил Лололошку на кровать и снова принялся его раздевать. Толстовка, шаровары, очки, шарф – все было снято с той же методичной бережностью. Тело, обнаженное в лучах рассвета, выглядело хрупким и израненным – синяки, следы пальцев, покраснения. Тадмавриэль нахмурился, его пальцы легонько коснулись особенно темного синяка на бедре. Затем он достал из шкафа просторную темно-синюю шелковую пижамную рубашку – свою. Одевая в нее Лололошку, он напоминал археолога, облачающего бесценную находку. Рубашка была огромна на нем, свисала почти до колен, скрывая большую часть следов. Уложил на подушки, накрыл легким шелковым одеялом. Лололошка даже не пискнул, погруженный в пучину глубокого, защитного сна. Тадмавриэль скинул свою помятую, пропахшую потом и сексом одежду, принял быстрый душ. Вернулся в спальню в черных шелковых шортах. Подошел к кровати, посмотрел на спящего. В свете утра, в его огромной рубашке, с разметавшимися шатеновыми волосами, Лололошка казался почти ребенком. Хрупким. Беззащитным. Совсем не тем яростным демоном, что пытался его задушить. Странное чувство – нежность, смешанная с всепоглощающим обладанием – сжало ему грудь. Он лег рядом. Не просто лег, а притянул спящего к себе, обвил руками, прижал спиной к своей груди, как драгоценный трофей. Его нос уткнулся в шею Лололошки, вдохнул запах его кожи, своей шелковой рубашки и едва уловимый остаточный запах "La Nuit Étoilée". Он заснул почти мгновенно, его дыхание стало ровным и глубоким, а руки не отпускали свою добычу ни на секунду.

***

Лололошка проснулся первым. Пробуждение было медленным, мучительным, как всплытие со дна темного, вязкого болота. Сначала осознание тепла. Потом – жесткой мышечной боли, которая, казалось, пропитала каждую клетку его тела. Голова гудела, как улей. Во рту стоял мерзкий привкус меди и чего-то чужого. Он открыл глаза. Незнакомая комната. Богатая, холодная. Сквозь огромные окна лился слепящий утренний свет. И самое главное – он чувствовал его. Горячее дыхание на своей шее. Тяжелую руку, лежащую на его талии поверх шелковой ткани. Твердое тело, прижатое к его спине. Память хлынула лавиной. Ресторан. Лестница. Комната. Руки. Укусы. Боль. Глубина. Стоны. Слезы. Унижение. Абсолютное, тотальное унижение. И этот... этот монстр, который все это сделал, теперь спал рядом, как ни в чем не бывало, держал его, как свою вещь! Волна физического отвращения подкатила к горлу. Его стошнило бы, если бы желудок не был пуст. Чувство грязи, липкое и всепроникающее, покрывало его кожу под чужой шелковой рубашкой. Он чувствовал липкость и сухость между ног, тупую боль внутри. Синяки ныли. И ярость. Чистая, белая, всепоглощающая ярость. Она вспыхнула, как пожар в сухой траве, выжигая остатки слабости, стыда, страха. Этот ублюдок. Этот высокомерный, извращенный ублюдок усыпил его, привез сюда, переодел в свою пошлую пижаму и теперь... теперь обнимал?! Лололошка лежал неподвижно, но внутри него бушевал ураган. Его дыхание участилось. Руки, лежащие поверх одеяла, сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Он чувствовал шею Тадмавриэля в сантиметре от своих пальцев. Чувствовал ритмичный, спокойный пульс под кожей, которую он ненавидел больше всего на свете. Сейчас. Сейчас же. Медленно, с кошачьей осторожностью, подавляя дрожь не от страха, а от адреналина чистой ненависти, он повернулся. Лицо Тадмавриэля было безмятежным в сне, серебристые волосы растрепаны, губы чуть приоткрыты. Выглядел почти... беззащитным. Это лишь подлило масла в огонь ярости Лололошки. Лицемер. Монстр. Его руки двинулись сами. Быстро, бездумно, ведомые слепой яростью. Пальцы, сильные, несмотря на усталость, впились в горло спящего эльфа. Большими пальцами он с силой надавил на кадык, сжимая дыхательное горло. Он хотел чувствовать, как перехватывает дыхание. Хотел видеть, как открываются эти бледно-зеленые глаза в ужасе. Хотел конца. Тадмавриэль проснулся мгновенно. Не от удушья – тело опередило сознание. Его глаза распахнулись – не с ужасом, а с ледяной ясностью и... диким, безумным восхищением. Его руки молниеносно среагировали, схватив Лололошку за запястья. Хватка была железной, не для того чтобы сразу сбросить, а чтобы остановить движение, зафиксировать угрозу. Они замерли. Лололошка сверху, его пальцы все еще впивались в шею Тадмавриэля, но уже не могли сдавить из-за хватки на запястьях. Его лицо, бледное, искажено гримасой чистой, немой ненависти. Дыхание срывалось на хрип. Тадмавриэль снизу смотрел на него, его губы растянулись в ехидную, восторженную усмешку. В его глазах не было страха. Было ликование. Его "дикий ангел" не сдался. Он проснулся и сразу в бой. "Какое... бодрое... утро, моя радость," – прохрипел Тадмавриэль сквозь сдавленное горло, его голос был хриплым, но полным искреннего веселья. Его пальцы на запястьях Лололошки не ослабевали, но и не причиняли боли. Просто держали. Контролировали. "Я так и знал... твои руки... созданы не только для... подачи вина..." Он закашлялся, но усмешка не сошла с его губ. Игра продолжалась. И для него она только начиналась. По-настоящему.

***

Лололошка трясся от ярости. Каждое слово вылетало как плевок, горячее и острое, сквозь сжатые зубы: «Сука! Тварь! Отпусти! Я тебя убью, слышишь?! У-Б-Ь-Ю!» Его пальцы, все еще впившиеся в шею Тадмавриэля, дрожали от бессилия и адреналина. «Гнида! Ты что, думал, я смирюсь?! Что я буду твоей куклой?! Ты... ты конченый выродок! Больной на всю голову ублюдок!» Он рванулся, пытаясь всей тяжестью тела вдавить пальцы глубже, но хватка Тадмавриэля на его запястьях была неумолима. Железные пальцы эльфа не причиняли боли, но и не позволяли завершить задуманное. Они просто держали. Фиксировали. Как булавкой бабочку. «Психическая больница! – выкрикнул Лололошка, его голос сорвался на визг. – Тебя туда! В смирительную рубашку! И ключ выбросить! Тварь! Тва-а-а-а-рь!» А Тадмавриэль... Тадмавриэль улыбался. Не ехидно. Не зловеще. С какой-то безумной, светящейся нежностью. Его бледно-зеленые глаза, широко открытые, впитывали каждую черточку искаженного яростью лица над ним, каждый блеск слюны на перекошенных губах, каждую дрожь век за сползшими очками. «Какая ты... яркая,» – прохрипел он сквозь сжатое горло, его голос был хриплым, но полным искреннего восхищения. Он даже не пытался оттолкнуть. Он просто смотрел. Как коллекционер на редкий, ядовитый цветок, расцветающий у него на груди. «Каждое слово... каждое усилие... как искра. Такой... живой». «Живой?! – Лололошка буквально взвыл от ярости. – Я тебя сейчас умертвлю, кретин! Ты слышал?! ОТПУСТИ!» Он дернулся всем телом, пытаясь вырвать запястья, но лишь сильнее прижался к Тадмавриэлю. Их тела соприкасались через тонкий шелк рубашки – горячее, влажное, ненавидящее и... безумно желанное для одного из них. «"Кретин"... – повторил Тадмавриэль, и в его глазах вспыхнул настоящий восторг. – Какое... ласковое прозвище. У тебя талант, золотце мое. Талант... зажигать.» Он слабо кашлянул, но улыбка не дрогнула. Его большие пальцы легонько погладили внутренние стороны запястий Лололошки – там, где бился бешеный пульс. Жест был парадоксально нежным. «Эти ручки... они так стараются. Так отчаянно хотят меня достать. Это... прелестно.» «Прелестно?!» – Лололошка чуть не задохнулся от бешенства. Он наклонился ниже, его лицо в сантиметре от лица Тадмавриэля, дыхание смешалось – одно хриплое, яростное, другое... спокойное, почти томное. «Ты совсем ебанутый?! Я тебя ДУШУ! Понимаешь?! ДУ-ШУ! Хочу, чтоб ты сдох! Чтоб захрипел и издох!» «Понимаю,» – тихо ответил Тадмавриэль. Его взгляд смягчился, стал почти... умиленным. «И в этом... весь ты. Несломленный. Несмотря ни на что. Даже сейчас, когда каждая мышца ноет... ты бьешься.» Он ослабил хватку на одном запястье, не отпуская, а просто позволив Лололошке сильнее вдавить пальцы в свою шею. «Вот так... Сильнее. Покажи мне весь свой огонь, ангел мой гневный. Я хочу его чувствовать. На своей коже.» Лололошка замер. Его пальцы все еще сжимали горло. Он видел, как кожа под ними белеет. Слышал, как дыхание Тадмавриэля становится чуть более прерывистым. Но в этих бледно-зеленых глазах не было страха. Была... благодарность? Экстаз? Любовь безумца к своему кошмару? «Ты... ненормальный...» – выдохнул Лололошка, его голос внезапно сдал, стал хриплым и сломленным. Ярость все еще клокотала, но ее смешивала леденящая жуть от этой... радости, с которой Тадмавриэль принимал его попытку убийства. «Больной... конченый...» «Возможно,» – легко согласился Тадмавриэль, его губы растянулись в самой широкой, самой искренней и самой пугающей улыбке за все время их знакомства. Он медленно поднял руку, ту, что держала второе запястье Лололошки, и коснулся пальцами его щеки. Лололошка вздрогнул, но не отдернулся – слишком потрясенный. «Но это мое безумие... оно нашло тебя. И ты... ты его идеальное воплощение. Мой идеальный кошмар. Мой идеальный... ангел возмездия в шелковой рубашке.» Он осторожно, с невероятной нежностью, снял сползшие черные очки с лица Лололошки. Глаза, темные как грозовое небо с искрами-звездами, были полны слез ярости, боли и полнейшего, абсолютного недоумения перед этой безумной любовью. «Души меня, если хочешь,» – прошептал Тадмавриэль, его голос был бархатной пропастью. «Бей. Ругайся. Посылай на хуй. Но знай... каждое твое слово, каждый жест ненависти... они лишь убеждают меня, что ты – мое. И ничто и никогда не изменит этого.» Его рука скользнула с щеки на затылок Лололошки. И потянула его вниз. Не к поцелую. Просто прижала его лоб к своему плечу. Лололошка не сопротивлялся. Его руки, все еще лежащие на шее Тадмавриэля, больше не сжимались. Они просто... дрожали. Он лежал, прижатый к груди своего мучителя и обожателя, слушая ровный, спокойный пульс под ухом, и чувствовал, как его собственная ярость тонет в океане абсурда, усталости и леденящего ужаса от этой бесконечной, безумной игры, выход из которой он только что пытался найти руками. И не нашел.

***

Мгновение тишины, натянутой как струна, лопнуло. Не криком. Не проклятием. Глухим, сдавленным всхлипом, вырвавшимся из самой глубины израненной души. Слезы, которые копились всю ночь – слезы боли, унижения, бессилия и этой невыносимой, извращенной нежности – хлынули потоком. Они заливали бледные щеки, капали на шелк рубашки Тадмавриэля, оставляя темные пятна. «Н-нет...» – прохрипел Лололошка, его голос был разбитым, чужим. «Нет... нет... нет...» Слово превратилось в бессвязный стон, в рыдание, которое сотрясало все его тело. Он отдернул руки от шеи Тадмавриэля, как от раскаленного железа. Не для атаки. Для защиты. Он сжался, пытаясь закрыться, спрятаться от этого взгляда, от этой реальности, от собственного позора и боли. Но убежать было некуда. Его кулаки, сжатые от бессилия, сами нашли цель. Не для убийства. Для выражения невыразимой агонии. Они опустились на грудь Тадмавриэля – не яростно, а трясущимися, беспомощными ударами. Туда-сюда. Слепые, слабые плевки ярости, потерявшей направление. Тук. По твердой мышце. Тук. По гладкой коже. Тук. Тук. Тук. Все слабее. Все безнадежнее. Каждый удар сопровождался прерывистым рыданием. «Зачем... – всхлип вырвался сквозь слезы. – Зачем ты... это сделал?..» Удар. «Мне больно...» Еще удар, уже едва ощутимый. «Всюду... болит...» Его кулаки разжались, превратившись в слабые ладони, которые просто били по груди перед собой, как ребенок в истерике. «Ты... испортил... все...» Слова тонули в рыданиях. «Я... ненавижу... тебя... ненавижу... себя...» Он бил. Не причиняя вреда. Причиняя только себе, выплескивая море стыда, отвращения и непонимания. Его тело содрогалось в конвульсиях плача, лицо было искажено гримасой абсолютного страдания, глаза, красные и опухшие, залитые слезами, смотрели сквозь Тадмавриэля в пустоту. Он был разбит. Не просто побежден. Уничтожен. Тадмавриэль не остановил его. Не схватил запястья снова. Он лежал, наблюдая. Его бледно-зеленые глаза, еще секунду назад сиявшие безумным восторгом, теперь стали глубокими, бездонными колодцами. В них не было насмешки. Не было триумфа. Было... что-то невообразимо сложное. Голод? Да. Но и щемящая, болезненная нежность. Боль? Возможно. И безусловное, патологическое принятие всего этого потока горя. Он поднял руку. Не для того, чтобы блокировать удары. Его пальцы коснулись мокрой щеки Лололошки. Стерли слезу. Потом другую. Ладонь легла на его затылок, нежно притягивая рыдающую голову к своей груди, туда, куда падали эти жалкие, исступленные удары. «Знаю,» – прошептал он, его голос был тихим, хриплым, лишенным обычной бархатной уверенности. В нем звучала странная, чужая нота – почти раскаяние? Или просто осознание масштаба содеянного? «Знаю, что больно. Знаю, что ненавидишь.» Его пальцы вплелись в мокрые шатеновые волосы, гладили, успокаивали, как испуганного зверька. «Бей, если нужно. Рыдай. Это твое. Все это... твое право.» Лололошка уткнулся лицом в его грудь. Удары прекратились. Остались только глухие, разбитые рыдания, сотрясавшие их обоих. Его руки бессильно сжали складки шелковой рубашки на спине Тадмавриэля. Он не обнимал. Он цеплялся. За единственную опору в этом рухнувшем мире, даже если этой опорой был источник его кошмара. Тадмавриэль держал его. Крепко. Его взгляд был устремлен куда-то в потолок, в роскошную лепнину. В его глазах мелькали искры той самой одержимости, но теперь приглушенные, затемненные чем-то тяжелым. Он чувствовал горячие слезы на своей коже, слышал этот надрывный, детский плач. И это зрелище его "дикого ангела", разбитого в прах, вызывало не только привычное обладательское удовлетворение, но и щемящую, опасную жалость. Он разрушил. До основанья. И теперь держал осколки, не зная, что с ними делать, но и не желая отпускать. Никогда. «Я здесь,» – прошептал он в мокрые волосы, и это было одновременно и обещание, и приговор. «Все кончено. Прошлое. Оно сгорело. Теперь... ты здесь. Со мной.» Его рука продолжала гладить дрожащую спину. «И я не отпущу. Никогда. Даже если будешь бить. Даже если будешь ненавидеть. Ты мой. Мой сломанный, плачущий... совершенный ангел.» Лололошка всхлипнул глубже, его тело обмякло в этой чудовищной, нежеланной, но единственно возможной сейчас близости. Рыдания постепенно стихали, переходя в прерывистые всхлипы, а затем в полную, беспробудную тишину истощения. Он уснул. Прямо на груди у своего мучителя и странного утешителя, в луже собственных слез и под неусыпным взглядом безумных, влюбленных в его падение, зеленых глаз. Тадмавриэль не спал. Он просто держал. И думал. О цене победы. И о том, что игра теперь перешла в совершенно новую, неизведанную и, возможно, еще более опасную фазу. Фазу обладания не только телом, но и сломанной душой.

***

Тишина. Тяжелая, липкая, наполненная остатками рыданий и стыда. Лололошка лежал, прижавшись щекой к влажному от слез шелку на груди Тадмавриэля, слушая его слишком спокойное сердцебиение. Каждая мышца горела, голова раскалывалась, а внутри – пустота, выжженная слезами и яростью, которая выплеснулась в беспомощные удары. Тадмавриэль осторожно, чтобы не потревожить, поднял руку, коснувшись пальцами влажных шатеновых волос. «Лололошка?» – его голос был непривычно тихим, лишенным бархатной уверенности. Почти... осторожным. Как будто боялся разбить что-то хрупкое, что только что держал. «Ты... кушать хочешь? Или... может, водички?» Вопрос, такой обыденный, такой человечный, повис в воздухе, казался абсурдным на фоне только что случившегося ада. Лололошка не шевельнулся. Но его желудок, пустой и скрученный спазмом, предательски урчал. Горло пересохло до боли, обожженное криками и рыданиями. Физиология предала его снова. Он сделал крошечный, почти незаметный кивок, уткнувшись лицом глубже в грудь Тадмавриэля. Не доверяя голосу. Не желая давать ему удовлетворения от просьбы. Но потребность была сильнее гордости. Сильнее ненависти. В этом была новая, унизительная капитуляция. «Да,» – выдавил он шепотом, звук был хриплым, чужим. Ему хотелось исчезнуть. Он почувствовал, как Тадмавриэль слегка напрягся под ним, затем осторожно начал высвобождаться. Его руки, державшие Лололошку, разжались с нежной медлительностью. Он приподнялся, укладывая Лололошку обратно на подушки, поправляя сбившееся одеяло. Его пальцы на мгновение задержались на запястье Лололошки – там, где кожа была красной от его же собственной хватки. «Хорошо,» – просто сказал Тадмавриэль. Его взгляд скользнул по заплаканному лицу, спрятанному в подушку, по телу, сжавшемуся в комок под его огромной рубашкой. В его бледно-зеленых глазах не было привычной ехидцы. Было... сосредоточенное внимание. Как будто перед ним была сложнейшая задача – накормить и напоить дикого, раненого зверя, не будучи укушенным снова. «Отдохни. Я принесу.» Он встал с кровати легко, беззвучно. Высокий, бледный, в одних шелковых шортах, он выглядел хозяином этого мира. Хозяином, который только что получил то, что хотел, и теперь снисходил до заботы о своей добыче. Лололошка слышал его шаги, удаляющиеся по мраморному полу. Дверь в коридор тихо закрылась. Тишина снова накрыла комнату, но теперь она была другой. Невыносимо громкой от мыслей, которые рванули в голову Лололошки лавиной. Что я наделал? Он лежал, уставившись в узор на черном шелке подушки. Стыд накатывал новой, жгучей волной, сильнее любой физической боли. Он плакал. Перед ним. Рыдал, как ребенок. Бился кулаками по его груди в беспомощной истерике. И этот... этот выблядок... видел все. Видел его сломленным, униженным, плачущим. Держал его, пока он захлебывался слезами. А теперь... теперь он пошел принести ему воды и еды? Как благодетель? Как хозяин, успокаивающий избитого пса? Зачем? Зачем я дал ему это? Зачем показал слабость? Он сжал кулаки под одеялом, ногти впились в ладони. Гнев, направленный внутрь, был страшнее, чем на Тадмавриэля. Он позволил этому случиться. Он разбился на куски перед своим мучителем. Он сказал "да" на его жалкий вопрос о воде. Конченый идиот! Нужно было плюнуть ему в лицо! Вырваться! Сбежать! Но его тело, измученное, пустое, предательски жаждало того самого стакана воды. И куска хлеба. И это делало его соучастником своего унижения. Он вспомнил руки Тадмавриэля, вытирающие его слезы. Его голос, шепчущий "Знаю, что больно". Это было хуже любой жестокости. Эта ложная, извращенная нежность. Эта игра в заботу после того, как он сам разорвал его на части. Это заставляло чувствовать себя не просто жертвой, а... чем-то меньшим. Вещью, о которой временно позаботились после грубого использования. Он наслаждается и этим, – пронеслось в голове с леденящей ясностью. Видеть меня таким... зависимым... жалким... это часть его игры. Его больной, одержимой игры. Снаружи доносились приглушенные звуки – шаги в коридоре, возможно, голос Эдгара, сдавленный ответ Тадмавриэля. Лололошка зажмурился. Он представлял, как эльф стоит на той огромной, холодной кухне, наливает воду в хрустальный стакан, достает что-то из холодильника. Действует спокойно, методично. Как будто ничего не произошло. Как будто он не держал на этой самой кухне несколько часов назад плачущего, полураздетого человека, которого только что... Он содрогнулся. Физическая боль внутри снова дала о себе знать, напоминая о цене своей слабости, своей нужды. Он ненавидел себя. Ненавидел Тадмавриэля. Ненавидел этот особняк, эту комнату, эту шелковую рубашку, пахнущую врагом. Но сильнее всего он ненавидел ту часть себя, которая ждала стакан воды и кусок хлеба от руки, только что пытавшейся его задушить – и добившейся куда более страшной победы, разбив его изнутри. Шаги вернулись. Ближе. Дверь открылась. Лололошка не повернулся. Он замер, притворяясь спящим, чувствуя, как волна нового, жгучего стыда накрывает его при звуке приближающихся шагов. Игра продолжалась. И он, ненавидя себя до глубины души, был вынужден в ней участвовать. Ради глотка воды. Ради крохи силы, чтобы когда-нибудь... когда-нибудь сбежать. Или убить.

***

Тадмавриэль вернулся бесшумно, держа в руках небольшой серебряный поднос. Не хрусталь и не фарфор – практичный металл. На нем стояла высокая прозрачная бутылка с водой, конденсатом на стенках, и глубокая широкая чашка. Из чашки поднимался легкий пар, а внутри переливалась густая кремовая масса – что-то вроде смузи, с кусочками банана, ягодами и семенами чиа. Рядом лежала небольшая серебряная ложка. Никаких изысков. Пища для выздоравливающего. Он поставил поднос на прикроватный столик из черного дерева. Лололошка лежал к нему спиной, зарывшись лицом в подушку, плечи напряжены, выдав его бодрствование. Тадмавриэль не стал комментировать. Он сел на край кровати, пружины мягко прогнулись. «Вода,» – тихо сказал он, наливая в стакан. Звук льющейся воды был невероятно громким в тишине. Он протянул стакан, держа его так, чтобы Лололошке не пришлось разворачиваться полностью. «И... кое-что легкое. Банан, овсянка, йогурт. Мед.» Лололошка медленно, с видимым усилием, повернулся на спину. Не глядя на Тадмавриэля. Он взял стакан дрожащей рукой, сделал несколько жадных, больших глотков. Вода была прохладной, чистой, как горный ручей. Она смыла вкус соли и горечи. Он поставил пустой стакан обратно на поднос с глухим стуком. Потом его взгляд упал на чашку. Голод, настоящий, животный, скрутил желудок. Он не мог сопротивляться. Он взял ложку. Его движения были скованными, неуклюжими, будто он заново учился есть. Первая ложка смузи попала в рот. Сладкий, нежный вкус банана, кислинка йогурта. Он застонал невольно – не от удовольствия, а от облегчения, что его пустой желудок наконец-то получил что-то. И тут случилось то, чего он не ожидал. Теплая, тяжелая ладонь легла ему на голову. Тадмавриэль нежно, почти по-отечески, погладил его спутанные шатеновые волосы. Движение было медленным, ритмичным, успокаивающим. Лололошка замер, ложка застыла на полпути ко рту. Каждая клетка его тела кричала отторгнуть эту ласку! Это был враг! Мучитель! Но... его рука, гладившая волосы... она была твердой и теплой. А его измученное тело, его перегруженная нервная система... они отчаянно жаждали этого спокойствия, этой точки опоры в хаосе. Он ненавидел себя в эту секунду сильнее, чем когда-либо. Он опустил глаза, яростно сконцентрировавшись на еде. Ложка за ложкой. Он ел быстро, почти жадно, не поднимая глаз, стараясь игнорировать руку на своей голове. Но игнорировать было невозможно. Каждое поглаживание по волосам, каждое легкое касание пальцами виска посылало противоречивые сигналы – стыд и жгучую ненависть смешивались с предательским ощущением... безопасности? Нет. Не безопасности. Принятия. Даже после всего. Тадмавриэль молчал. Он просто сидел, гладил его по голове и смотрел, как он ест. Его бледно-зеленые глаза были пристальными, но лишенными обычной насмешки или триумфа. Было что-то созерцательное. Изучающее. Как будто он видел не только человека, но и процесс его восстановления после нанесенных им же ран. Когда чашка опустела, Лололошка поставил ложку на поднос с громким лязком, словно ставя точку. Он все еще не смотрел на Тадмавриэля. Грудь вздымалась от ровного, но все еще напряженного дыхания. Тогда Тадмавриэль наклонился. Быстро, нежно. Его губы коснулись макушки Лололошки – мимолетное, теплое прикосновение, пахнущее дорогим мылом и чем-то невыразимо его. Голос эльфа прозвучал прямо над его ухом, тихий, бархатистый, и от этого еще более невыносимый: «Умница,» – прошептал он. И добавил, с легкой, едва уловимой усмешкой в голосе, но без злобы: «Молодец. Вижу, аппетит не испортился.» Лололошка содрогнулся всем телом. Не от прикосновения губ. От слов. "Умница". "Молодец". Как будто он был ребенком, съевшим кашу. Как будто ничего не случилось. Как будто он заслужил похвалу за то, что просто... поел. Унижение было тотальным, изощренным. Оно вонзилось глубже любого ножа. Он резко дернул головой, вырываясь из ласкающей руки. Его глаза, наконец, встретились с бледно-зелеными. В них не было слез. Только ледяная, абсолютная, обещающая возмездие ненависть. «Не трогай меня,» – прошипел он, голос был низким, хриплым и смертельно опасным. «И никогда... НИКОГДА... не называй меня так снова.» Тадмавриэль отстранился. Его рука повисла в воздухе на мгновение, затем он убрал ее. Улыбка не сошла с его губ. Она стала тоньше, острее. Более... привычной. «Как скажешь,» – легко согласился он, поднимая поднос. Его глаза все еще горели тем же странным смешением голода, нежности и абсолютного обладания. «Отдыхай. Если захочешь ванну... или душ... скажи. Или просто позови Эдгара. Он принесет обезболивающее.» Он встал. «А я... я позабочусь, чтобы у тебя была новая одежда. Этот шелк, вижу, тебя раздражает.» Он повернулся и ушел, оставив Лололошку одного с пустой чашкой, полным стаканом воды, остатками стыда на щеках и ледяным комом ненависти в груди, который теперь был единственным, что не давало ему окончательно развалиться. Похвала за съеденную кашу. Это был новый уровень издевательства. И Лололошка поклялся себе, что рано или поздно он заставит Тадмавриэля подавиться этой "похвалой". Но сначала... сначала ему нужно было встать. А для этого нужны были силы. Он с ненавистью потянулся к стакану с водой. Игра продолжалась.

***

Боль. Она проснулась вместе с ним, тупой, всепроникающей волной, когда Лололошка попытался пошевелить ногами. Шелковая рубашка Тадмавриэля скользила по коже, напоминая о каждом синяке, каждом растянутом мускуле. Тупая, гнетущая тяжесть и липкость там заставили его сжаться. Мыться. Нужно было смыть всё: запах Тадмавриэля, запах секса, запах собственных слез и унижения. Но где ванная? Где этот чертов Эдгар? Стиснув зубы, он перевалился на край огромной кровати. Пол под босыми ногами был ледяным мрамором. Первый шаг – словно нож в пах. Он ахнул, схватившись за спинку кровати, чтобы не рухнуть. Каждый мускул в бедрах, спине, животе кричал. Он выпрямился, опираясь на мебель, и заковылял к двери, хромая так, будто одна нога была короче другой. Походка его, всегда такая плавная и высокомерная, была карикатурно жалкой. Коридор особняка был длинным, безмолвным и пугающе роскошным. Темное дерево, портреты строгих предков, холодный свет из высоких окон. Лололошка прислонился к стене, переводя дух, чувствуя, как пот от усилия выступает на лбу. Где тут люди? Где слуги? Где хоть кто-то? И тогда из тени арки прямо перед ним материализовалась фигура. Эдгар. Бесшумный, как всегда, в безупречном темном костюме, лицо – маска вежливой невозмутимости. Но в глазах, когда он увидел Лололошку, прислонившегося к стене, бледного, в огромной шелковой рубашке, дрожащего от боли и усилия, мелькнуло что-то – не жалость, но профессиональное сочувствие? Или просто понимание масштаба произошедшего? Лололошка вздрогнул, увидев его так внезапно. Гордость заставила его оттолкнуться от стены, попытаться выпрямиться. Большой палец ноги подвернулся на гладком камне. Он пошатнулся, заведя руками в пустоте, чтобы удержать равновесие. Падение казалось неизбежным. Эдгар среагировал мгновенно. Не бросился, а сделал один точный, быстрый шаг вперед. Его рука, сильная и уверенная, обхватила Лололошку выше локтя, стабилизируя. Хватка была крепкой, но не грубой. Без лишнего фамильярства. Профессиональная поддержка. «Осторожно, молодой человек,» – произнес Эдгар ровным, спокойным голосом. Никаких вопросов. Никаких «что случилось?». Только факт и помощь. Лололошка почувствовал прилив жгучего стыда. Его поддержали. Как инвалида. Перед этим слугой. Он попытался вырвать руку, но слабость и боль были сильнее гордости. «Ванная,» – выдавил он сквозь зубы, глядя куда-то мимо плеча Эдгара. «Мне нужно... помыться.» «Конечно,» – кивнул Эдгар, не отпуская его руку, но и не настаивая на более тесном контакте. «Пожалуйста, следуйте за мной. И... позвольте поддержать. Полы скользкие.» Лололошка хотел отказаться. Крикнуть «Не надо!». Но шагнуть самостоятельно он не мог без риска снова упасть. Молча, сжав губы до белизны, он позволил Эдгару вести его, лишь слегка опираясь на его руку, стараясь минимизировать контакт. Каждый шаг был пыткой. Каждый скрип их шагов по мрамору – унижением. Он чувствовал на себе невозмутимый взгляд дворецкого, который видел все: его хромоту, его бледность, его попытки сохранить остатки достоинства в чужой роскошной рубашке. Ванная комната была огромной и ослепительной. Мрамор, золотые детали, огромная ванна на львиных лапах. Эдгар помог ему дойти до края ванны, затем отступил на шаг. «Все необходимое здесь,» – сказал он, указывая на полотенца, халат, туалетные принадлежности. Его взгляд скользнул по Лололошке, оценивая его шаткое состояние. «Если вам потребуется помощь... просто позвоните в колокольчик.» Он кивнул на шелковый шнур у стены. «Я буду неподалеку.» И он вышел, закрыв дверь с мягким щелчком, оставив Лололошку наедине с его болью, стыдом и роскошью, которая казалась насмешкой.

***

Мыться было больно. Каждое движение отзывалось эхом во всем теле. Горячая вода обжигала синяки. Он тер кожу мочалкой до красноты, пытаясь смыть невидимую грязь, запах Тадмавриэля, ощущение его рук, его губ, его... всего. Слезы снова подступили к горлу, но он сглотнул их. Здесь, в этой чужой блестящей пещере, плакать было еще унизительнее. Он выбрался из ванны, едва устояв на дрожащих ногах. Чистая кожа под шелком рубашки (он не стал надевать предложенный халат – еще один символ плена) казалась лишь временным облегчением. Боль никуда не делась. Стыд – тоже. Открыв дверь, он увидел Эдгара, стоящего в почтительной позе в нескольких шагах, будто караулившего, но не желающего вторгаться. «Я готов,» – буркнул Лололошка, пытаясь сделать шаг в коридор. Нога подкосилась. Мгновенная потеря равновесия. Темнота перед глазами. Эдгар был рядом мгновенно. Его руки снова обхватили Лололошку за локти, удерживая от падения с той же эффективной, безэмоциональной точностью. «Позвольте,» – сказал он просто, не спрашивая, помогая Лололошке выпрямиться. Его поддержка была твердой, ненавязчивой, но неоспоримой. Он не спеша, подстраиваясь под шаткую походку Лололошки, повел его обратно по длинному коридору к двери спальни. У двери Лололошка резко выдернул руки. «Спасибо,» – пробормотал он, глядя в пол. Слово обожгло язык, как ложь. Он ненавидел эту благодарность, вырванную необходимостью. Ненавидел себя за эту слабость. Эдгар лишь слегка склонил голову. «Всегда к вашим услугам, молодой человек. Если что-то понадобится – звоните.» Лололошка толкнул дверь спальни и зашел, опираясь на косяк. Он не оглядывался. Дверь закрылась за ним, отрезав от безупречного, понимающего взгляда дворецкого и оставив наедине с роскошной клеткой, запахом дорогих духов и гнетущим знанием, что его борьба только началась. И первым врагом в ней было его собственное, преданное им же телом, изможденное тело. А за дверью, как он знал, его ждал другой враг. Или хозяин? Разница стиралась.

***

Дверь открылась бесшумно. Тадмавриэль вошел, неся в руках не пакеты, а аккуратно сложенную стопку ткани – темный тонкий свитер, черные брюки из мягкой шерсти, белье, носки. Все выглядело дорогим, безупречно новым, но лишенным вычурности. Практичная роскошь. Он остановился на пороге, его бледно-зеленые глаза мгновенно нашли Лололошку. Тот сидел на краю кровати, спиной к двери, опираясь локтями на колени. Поза говорила об усталости и попытке собрать остатки сил. Шелковая рубашка Тадмавриэля все еще болталась на нем, подчеркивая хрупкость. Запах свежести и мыла витал в воздухе, смешиваясь с остаточным напряжением. «Вернулся,» – произнес Тадмавриэль, его голос был ровным, без прежней бархатной томности или ехидства. Деловой. «Нашел кое-что. Должно подойти.» Он положил одежду на стул рядом с кроватью. Его взгляд скользнул по влажным прядям волос на шее Лололошки, по напряженной линии плеч под шелком. «Чистое белье тоже там. И обезболивающее Эдгар принес?» Лололошка не обернулся. Не ответил. Он лишь слегка напрягся, как дикий зверь, почуявший приближение. Его пальцы вцепились в край матраса. Тадмавриэль не настаивал. Он подошел к окну, отдернул тяжелую портьеру, впуская в комнату поток холодного утреннего света. Лололошка невольно зажмурился. «Солнце,» – констатировал Тадмавриэль, глядя в сад. Потом повернулся, его глаза снова приковались к сидящей фигуре. «Ты выглядишь... чище. Но не сильнее.» Замечание было не злым, а констатирующим факт. Он подошел ближе, остановившись в шаге. «Одевайся. Эта рубашка тебе не к лицу.» Лололошка наконец повернул голову. Его глаза, темные и пустые, встретились с зелеными. В них не было прежней яростной ненависти, лишь глубокая усталость и ледяное отчуждение. «Уйди,» – сказал он просто. Голос был хриплым, но четким. Не просьба. Констатация. «Пока я одеваюсь.» Уголок губ Тадмавриэля дрогнул – не улыбка, а тень чего-то нечитаемого. Он не ушел. Наоборот, сделал шаг вперед. «Полагаю, после вчерашнего... и сегодняшнего утра, стесняться уже нечего,» – произнес он спокойно. Его рука протянулась, не к одежде на стуле, а к воротнику шелковой рубашки на Лололошке. Пальцы коснулись ткани. «Но если настаиваешь...» Лололошка рванулся назад, как от удара током. «Не трогай!» – вырвалось резко, с прежней искрой ярости, быстро погасшей под грузом усталости. Он встал, шатаясь, оперся о спинку кровати. «Я сам.» Тадмавриэль отступил на шаг, руки за спиной. Его взгляд был наблюдательным, как у ученого перед интересным экспериментом. «Как знаешь.» Процесс одевания был мучительным спектаклем слабости. Каждое движение – снять шелковую рубашку (он швырнул ее на пол с немым презрением), натянуть чистое белье, брюки – требовало усилия, вызывало гримасу боли. Он поворачивался спиной к Тадмавриэлю, но чувствовал его взгляд на каждом сантиметре обнаженной кожи, на каждом вздрагивающем мускуле. Стыд жёг, но сил прятаться не было. Когда он наконец натянул свитер (мягкий, дорогой, идеально сидящий по фигуре, но все равно – чужой), он был бледен и дышал тяжело, как после пробежки. Он не смотрел на Тадмавриэля. Просто стоял, глядя в окно, в роскошный, чужой сад. Приближающиеся шаги. Тадмавриэль остановился прямо перед ним. Его пальцы потянулись к воротнику свитера, поправить несуществующую складку. Лололошка замер, не отстраняясь, но и не позволяя. Его взгляд уперся в пуговицу на груди эльфа. «Лучше,» – констатировал Тадмавриэль, его голос был низким, без эмоций. Пальцы скользнули с воротника на плечо, легкое, почти случайное касание. «Цвет к тебе идет.» Пауза. «Но ты все еще хромаешь. И бледен.» Лололошка молчал. Что можно было ответить на это? Благодарить? Проклинать? Он чувствовал только ледяную пустоту и жгучую потребность быть не здесь. «Комната рядом – твоя,» – продолжил Тадмавриэль, как будто решал вопрос с размещением гостя. «Или оставайся здесь. Решай сам. Но сегодня ты никуда не уйдешь.» Фраза прозвучала не как угроза, а как констатация непреложного факта, как прогноз погоды. «Твоя работа... я позаботился. Отпросил. На неопределенный срок.» Лололошка резко поднял глаза. Впервые за это утро в них вспыхнул настоящий огонь – не ненависти, а паники. «Ты... что?» «Они не задавали вопросов,» – Тадмавриэль пожал плечами, его губы тронула та самая ехидная, знакомая усмешка. «Деньги, как известно, решают многие неудобные вопросы. Ты – мой... гость на время выздоровления.» Он сделал шаг назад, окидывая Лололошку оценивающим взглядом от головы до ног. «А теперь... отдохни. Или не отдохни. Побей посуду. Попробуй снова меня задушить. Выбирай.» Он повернулся к двери. «Я буду в библиотеке. Если решишь поесть – Эдгар рядом.» Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Не как жест доверия. Как напоминание о наблюдателе. О тюремщике. О хозяине, который позволил пленнику сменить пижаму, но не дал иллюзий свободы. Лололошка стоял посреди чужой роскошной комнаты, в чужой идеально сидящей одежде, с чужой "заботой", давящей тяжелее цепей. Пустота внутри снова заполнилась ледяным ужасом. Неопределенный срок. Гость. Он был пойман не только телом. Он был пойман обстоятельствами, созданными руками этого безумного эльфа. И единственный выход, который он видел сейчас, был запертой дверью библиотеки, куда ушел его тюремщик. Он медленно опустился на край кровати, чувствуя, как новая, более страшная волна бессилия накрывает его с головой. Бежать было некуда. Да и не на чем.

***

Жгучее желание сбежать вспыхнуло в Лололошке, как последняя искра в пепле. Он больше не мог терпеть этот роскошный плен, этот запах Тадмавриэля в воздухе, эту унизительную заботу, которая душила сильнее цепей. Собрав остатки сил, он нашел свои старые вещи – помятые шаровары, толстовку, голубой шарф, черные очки – аккуратно сложенные на стуле в углу, как насмешка. Одевался быстро, игнорируя боль в мышцах, в суставах, там. Каждое движение было вызовом, каждое застегивание пуговицы – шагом к свободе. Шарф он намотал на шею с привычной резкостью, очки втолкнул на переносицу – щит, броня, возвращение к себе. Пусть хромал, пусть шатался – он уйдет. Он выбрался в коридор, прислушиваясь к тишине особняка. Шаги были неровными, походка – жалкой пародией на его обычную королевскую поступь, но он двигался вперед, к главному холлу, к огромным дверям, за которыми была улица, свобода, пусть и грязная, но своя. И тогда из арки, ведущей в восточное крыло, возник он. Тадмавриэль. Шел неспешно, просматривая какие-то бумаги в тонкой кожаной папке, весь – воплощение непринужденной власти. Увидев Лололошку, замер на мгновение, бледно-зеленые глаза загорелись холодным, мгновенным пониманием за черными стеклами очков. «Лололошка?» – его голос был спокойным, как поверхность горного озера перед бурей. Он отложил папку на резной консоль у стены. «Что ты делаешь?» Лололошка остановился, выпрямился во весь свой невысокий рост, стараясь скрыть дрожь в ногах. Голос его, когда зазвучал, был хриплым, но твердым: «Ухожу. Мне здесь не нравится. Вообще.» Он сделал шаг вперед, к двери. Вызов. Тадмавриэль не двинулся с места. Тень усмешки тронула его губы. «Уходишь?» – он повторил мягко, как будто размышляя вслух. «Интересно. И куда? К своей каморке над закусочной? К работе, от которой я тебя «отпросил»?» Он сделал шаг навстречу, его взгляд скользнул по шарфу, по очкам, по напряженной позе. «Ты едва стоишь на ногах, золотце мое. Весь город знает твое лицо в связи со мной. Кто тебя возьмет? Кто тебе поможет?» «Не твое дело!» – выпалил Лололошка, чувствуя, как ярость поднимается по груди, сжимая горло. «Я выберусь! Найду что-нибудь! Лучше под мостом спать, чем здесь!» Он снова шагнул к выходу, хромая, но решительно. «Под мостом?» – Тадмавриэль покачал головой с притворной грустью. «О нет. Я не могу этого допустить.» Он был уже в двух шагах. Его глаза горели не гневом, а тем самым безумным, собственническим огнем. «Видишь ли, у меня другие планы. На сегодня. На завтра. На... неопределенный срок. И ты в них – центральная фигура.» Лололошка понял намерение секундой раньше, чем Тадмавриэль двинулся. Он попытался отпрыгнуть назад, поднять руки в защиту – но его тело, измученное, медленное, не успело. Руки Тадмавриэля – быстрые, точные, невероятно сильные – обхватили его. Одна – вокруг спины, подмышками, другая – под коленями. «НЕТ! ОТПУСТИ!» – завопил Лололошка, дико забился. Он колотил кулаками по груди, по плечам эльфа, пытался ударить ногами, вырваться из этой железной хватки. «СУКА! ПОСТАВЬ МЕНЯ! Я УЙДУ!» Но Тадмавриэль уже поднял его на руки, легко, как перышко, игнорируя удары, которые лишь отдавались глухими стуками по его мускулам. Лололошка завис в воздухе, беспомощный и униженный, его ноги болтались, очки сползли на кончик носа. «Тише, тише, мой дикарь,» – прошипел Тадмавриэль, его голос был низким, горячим от возбуждения, которое вызывала эта борьба. Он прижал Лололошку ближе к своей груди, почти удушающе. «Ты только порвешь себе швы. Или мне костюм. А это никому не нужно.» Он развернулся и понес его обратно по коридору, мимо безмолвных портретов предков, к зловеще знакомой двери спальни. Лололошка не сдавался. Он царапал шелковую рубашку Тадмавриэля, пытался укусить его за плечо, выкрикивал самые грязные ругательства, какие знал. Но каждое его движение лишь сильнее прижимало его к телу эльфа, лишь заставляло руки Тадмавриэля сжиматься крепче. Он был пойман. Снова. И на этот раз его унесли на глазах у этого проклятого особняка. Тадмавриэль занес его через порог спальни и не поставил на ноги, а плавно опустил на кровать. Нежно, как драгоценность, но с неоспоримой властью в каждом движении. Он не отпустил сразу, а навис над ним, упираясь руками в матрас по обе стороны от его головы, заковывая его в клетку из своего тела и взгляда. «Планы, Лололошка,» – прошептал он, его дыхание горячим облаком коснулось лица официанта. Глаза горели зеленым адом одержимости. «У меня большие планы. И твоя... необузданность... лишь разжигает аппетит.» Он провел пальцем по шарфу на шее Лололошки. «Отдыхай. Набирайся сил. Тебе понадобится вся твоя ярость. Ибо игра...» – он отступил, распрямился во весь свой рост, глядя сверху вниз на побежденного, – «…только начинается. И выход отсюда – только через меня. Через мою волю. Запомни это.» Он вышел, закрыв дверь. На этот раз ключ повернулся в замке с громким, окончательным щелчком. Лололошка лежал на шелковых простынях, скомканный, дышащий прерывисто, его шарф съехал, очки висели на одном ухе. Звук щелчка замка отозвался в его груди ледяным эхом. Он был не просто пленником. Он был игрушкой в руках безумца, который наслаждался каждой его попыткой вырваться. И выходов не оставалось. Ни физических. Ни, казалось, душевных. Только бесконечная игра с правилами, которые писал один человек.

***

Щелчок замка отозвался в тишине комнаты не просто звуком. Это был звук хлопнувшей клетки. Последней надежды. Последней иллюзии контроля. Лололошка лежал на шелке, дыхание сбивчивое, ненависть кипящая, но бессильная. Физически вырваться? Невозможно. Его тело было сломанной игрушкой в руках безумного коллекционера. Слова? Они лишь разжигали его. И тогда родилась новая стратегия. Отчаянная. Последняя крепость, которую он мог защитить. Молчание. Отказ. Полный и окончательный. Он медленно поднялся, поправил очки, съехавшие при борьбе. Снял шарф, аккуратно сложил его, положил рядом с очками на прикроватный столик. Потом стянул толстовку и шаровары, оставшись в белье. Чужая одежда – символ плена. Он не хотел ее касаться. Осторожно, превозмогая боль, он устроился на кровати, спиной к резной спинке, вытянув перед собой одеяло. Подобрал ноги. Выпрямил спину. Поднял подбородок. Взгляд, темный и пустой за стеклами очков, уставился в противоположную стену. Статуя. Непокорная, хрупкая, но статуя. Он не будет больше играть в их больные игры. Не будет отвечать на провокации. Не будет принимать его "заботу". Он просто... перестанет существовать для него. Насколько это возможно в этих стенах. Дверь открылась через час. Тадмавриэль вошел, неся серебряный поднос с завтраком – ароматным кофе, идеальным круассаном, яркими ягодами. Он поставил его на столик рядом с аккуратно сложенным шарфом Лололошки. Взгляд его скользнул по неподвижной фигуре на кровати. «Кофе?» – спросил он ровно. Никакой ехидцы. Простой вопрос. Молчание. Лололошка не шевельнулся. Даже взгляд не дрогнул. Он смотрел сквозь стену, сквозь Тадмавриэля, в какую-то точку в никуда. Тадмавриэль подождал пару секунд. Его пальцы постучали по крышке кофейника. «Круассан свежий. Миндальный. Твой любимый, кажется?» – тон оставался спокойным, но в нем появилась стальная ниточка. Проверка. Никакой реакции. Даже малейшего поворота головы на запах. Лололошка дышал ровно, глубоко. Его поза была воплощением ледяного, безмолвного презрения. Тадмавриэль нахмурился. Легкая тень раздражения мелькнула в его глазах. Он подошел к кровати, встал так, чтобы оказаться в поле зрения Лололошки, даже если тот смотрел в стену. «Лололошка. Ты слышишь меня?» Тишина. Только ровное дыхание. «Голодовка?» – предположил Тадмавриэль, его губы искривились в холодную усмешку. «Романтично. Драматично. Но крайне неразумно. Твое тело и так на пределе.» Он наклонился чуть ближе, пытаясь поймать взгляд за очками. «Ты думаешь, это меня остановит? Или заставит отпустить?» Лололошка мог бы сказать многое. Что лучше умереть, чем быть его игрушкой. Что его молчание – единственная свобода, которая осталась. Но он не проронил ни звука. Он просто был. Недвижимый. Недоступный. Тадмавриэль выпрямился. Раздражение сменилось холодной оценкой. «Как хочешь,» – произнес он, разворачиваясь к двери. «Поднос здесь. Когда проголодаешься – поешь. Но помни, мое терпение... не безгранично. А твои силы – тем более.» Он ушел. Завтрак остался нетронутым. Аромат кофе смешался с запахом пыли и роскоши. Так началась их новая война. Война тишины против воли.

***

День первый: Тадмавриэль приходил трижды. С едой. С водой. С вопросами о самочувствии («Не болит ли голова? Хочешь обезболивающее?»). С предложением книг, музыки, вида из окна. Каждый раз – безупречно вежливый, деловитый. Каждый раз – встречал каменную стену молчания. Лололошка сидел или лежал в той же позе, изредка меняя положение из-за боли, но никогда не глядя на Тадмавриэля, никогда не отвечая. К вечеру его бледность усилилась. Тени под глазами стали глубже. Но подбородок был все так же высоко поднят. День второй: Еда менялась. Легкие супы. Фруктовые пюре. Теплое молоко с медом. Тадмавриэль ставил поднос, иногда задерживался, наблюдая за неподвижной фигурой. Его вопросы стали короче: «Есть?» «Пить?» Ответом была тишина. Однажды он протянул руку, чтобы поправить сползшее одеяло. Лололошка резко отдернул ногу, как от прикосновения гадюки. Первый признак жизни – отрицательный. Тадмавриэль усмехнулся – коротко, беззвучно. Вечером Эдгар принес свечи, когда Лололошка сидел в темноте, уставившись в окно на первые звезды. Статуя в полумраке. День третий: Молчание Лололошки стало тяжелее. Дыхание чуть поверхностнее. Синяки под глазами – фиолетовыми тенями. Он реже менял позу, как будто каждое движение требовало невероятных усилий. Тадмавриэль пришел утром с подносом (бульон, сухарики) и остановился у кровати дольше обычного. Его взгляд был пристальным, аналитическим. «Ты слабеешь,» – констатировал он ровно. Не угроза. Факт. «Твое упрямство убивает тебя быстрее, чем я когда-либо смог бы.» Он поставил стакан с водой прямо на тумбочку у локтя Лололошки. «Жажда – худшая смерть. Она делает людей... неразборчивыми.» Лололошка не повернул головы. Но его рука, лежащая на одеяле, слегка дрогнула. Тадмавриэль заметил это. Улыбка, холодная и безрадостная, тронула его губы. Он ушел. Вода простояла нетронутой до вечера, когда Эдгар унес поднос. День четвертый: Статуя начала трескаться. Лололошка лежал на боку, лицом к стене, свернувшись калачиком. Дыхание было частым, поверхностным. Периодически его сотрясал легкий озноб. Жажда стала физической пыткой, сухость во рту – наждачной бумагой. Голод превратился в тупую, всепоглощающую пустоту и тошноту. Тадмавриэль вошел без подноса. Он подошел к кровати и сел на край, так близко, что Лололошка почувствовал тепло его тела и запах холодного цитруса. Молчание висело густое, тягучее. «Довольно,» – сказал Тадмавриэль тихо. Его голос был лишен бархата, только сталь и странная усталость. «Эта игра зашла слишком далеко.» Он протянул руку, не к телу, а к очкам на лице Лололошки. Аккуратно снял их. Темные глаза, запавшие, с безумным блеском лихорадки и ненависти, встретились с его бледно-зелеными. «Ты победил. Своим упрямством. Своей готовностью умереть здесь, на моих шелках.» Он наклонился ближе. «Но я не позволю. Ты мой. Даже в смерти. Но особенно – в жизни.» Он не спрашивал. Он встал, подошел к столику, налил воды в стакан. Вернулся. Присел снова. Поднес стакан к потрескавшимся губам Лололошки. «Пей,» – приказал он. Голос не терпел возражений. В его глазах горело не только привычное безумие, но и что-то новое – тревога? Ярость против этой самоубийственной воли? «Пей. Или я волью ее тебе в глотку силой. Выбирай. Но твоя голодовка... она окончена. Здесь и сейчас.» Лололошка смотрел на него. Сквозь пелену слабости, боли и жажды он видел не триумф, а... досаду? Раздражение? Его молчаливая война достигла цели – она вывела Тадмавриэля из равновесия. Но цена... цена была слишком высока. Его тело, предавшее его раз за разом, теперь предавалось окончательно, крича о воде, о жизни, пусть и в плену. Он медленно, с невероятным усилием, приподнял голову. Его губы дрогнули. Он не сказал "да". Но он не оттолкнул стакан. Его взгляд, полный немой ненависти и признания поражения в этой конкретной битве, встретился с взглядом Тадмавриэля. И он позволил холодному, невероятно сладкому глотку воды коснуться губ. Молчание было сломлено не словом, а этим глотком. Но война была далека от завершения. Она просто перешла в новую, еще более изощренную фазу, где ставкой была уже не свобода, а сама воля к существованию в клетке безумной любви. Тадмавриэль наблюдал, как он пьет, и в его глазах снова вспыхнули знакомые искры – облегчения, обладания и бесконечной, ненасытной одержимости. Он выиграл этот раунд. Но статуя, хоть и давшая трещину, не упала. Она просто выжидала.

***

Дни в особняке текли, как густой, отравленный сироп. Молчаливая война продолжалась, но баланс сил начал исподволь меняться. Физическая слабость Лололошки медленно отступала под натиском вынужденного отдыха, еды (которую он теперь принимал с ледяным, молчаливым достоинством, как топливо для ненависти) и скрытой ярости, закалявшей его изнутри. Боль утихла до тупого фона, синяки побледнели. Он больше не шатался. Он ходил по своей "комнате-тюрьме" и коридору, куда его иногда выпускали под присмотром Эдгара, с осторожной, но уверенной грацией. Высокомерие вернулось – не показное, а глубинное, как стальной стержень в позвоночнике. Он изучал особняк: замки на окнах, расположение дверей, распорядок Эдгара, часы, когда Тадмавриэль уезжал по делам. Планировал. Ждал. Тадмавриэль чувствовал эту перемену. Его безумная одержимость лишь крепла, но теперь в ней появился новый оттенок – азарт охотника, чья добыча оправилась и готова к новой схватке. Он чаще появлялся в комнате Лололошки, приносил книги (Лололошка не притрагивался), включал музыку (Лололошка сидел неподвижно, лицом к стене), пытался заговорить о чем-то отвлеченном – искусстве, вине, политике (встречал глухую стену молчания). Но его руки... его руки все чаще "случайно" касались Лололошки при передаче чашки, поправлении шторы, проходе мимо. Легкое прикосновение к плечу, скольжение пальцев по тыльной стороне ладони, задевание бедра. Каждый раз – мимолетное, двусмысленное, оставляющее на коже Лололошки невидимый ожог. Провокация. Напоминание: Ты здесь. Ты мой. Мои прикосновения – закон. Лололошка терпел. Сжимал зубы. Отстранялся на сантиметр. Но не реагировал открыто. Он копил силы. Выжидал момент, когда сможет ответить так, чтобы это было не истерикой, а холодным, точным ударом. И момент настал. Они стояли у огромного окна в библиотеке. Тадмавриэль показывал редкое издание какого-то трактата по астрономии, его голос был бархатным, убедительным. Лололошка смотрел не на книгу, а в сад, спиной к эльфу, руки заложены за спину. Он чувствовал его приближение – теплый шлейф дорогого одеколона и чего-то неуловимо его. Тадмавриэль подошел вплотную сзади, его грудь почти касалась спины Лололошки. Он протянул руку мимо него, чтобы указать что-то на странице, которую держал в другой руке. Но движение было нарочито неловким. Его ладонь не легла на страницу, а скользнула вниз, по внешней стороне бедра Лололошки, к самому чувствительному месту у паха. Прикосновение было не грубым, но интимным, властным, задерживающимся на долю секунды дольше допустимого. «Вот здесь, видишь ли, изображение...» – начал было Тадмавриэль, его дыхание коснулось затылка Лололошки. Он не успел закончить. Лололошка развернулся молниеносно. Его движение было не порывистым, а выверенным, как удар змеи. Он не отпрянул. Он наступил. Одновременно его рука взметнулась вверх – не кулаком, а открытой ладонью, со всей силой, на которую было способно его восстановившееся тело. ЩЕЛЧОК! Звук был громким, влажным, абсолютно четким в тишине библиотеки. Ладонь Лололошки со всей мощи врезалась в щеку Тадмавриэля. Голова эльфа резко дернулась в сторону, серебристые волосы взметнулись. На идеально бледной коже мгновенно расцвел яркий, четкий отпечаток пальцев. Время замерло. Тадмавриэль застыл. Его бледно-зеленые глаза, секунду назад сиявшие азартом и одержимостью, стали абсолютно пустыми, как у человека, внезапно ослепленного вспышкой. Он медленно, очень медленно, повернул голову обратно. Его взгляд, тяжелый и невероятно медленный, поднялся на Лололошку. В глазах не было ярости. Сначала – чистое, неразбавленное недоумение. Он ударил меня? Снова? Потом – осознание оскорбления, унижения, столь глубокого, что оно вытеснило даже привычный безумный восторг. Краска – не от удара, а от ярости – залила его шею и уши. Капля крови выступила на нижней губе, которую он, видимо, прикусил от неожиданности. Лололошка не отступил ни на шаг. Он стоял прямо, подбородок приподнят, глаза за очками горели не пламенем, а холодным, абсолютным, уничтожающим презрением. Его рука, только что нанесшая удар, была опущена, но пальцы слегка дрожали не от страха, а от адреналина и сдерживаемой ярости. Он дышал ровно, глубоко. Молчал. Его поза, его взгляд – все кричало: Попробуй снова. Просто попробуй. «Ты...» – начал Тадмавриэль, его голос был хриплым, лишенным привычной бархатной уверенности. Он поднес пальцы к щеке, коснулся пылающей отметины. Его взгляд впился в Лололошку – уже не с одержимостью, а с ледяной, убийственной яростью. «Ты осмелился... снова?» «Ты осмелился прикоснуться,» – парировал Лололошка. Его голос был низким, ровным, как сталь, закаленная в ненависти. Ни крика, ни дрожи. Только констатация и обещание. «Твои руки – твоя проблема. Моя рука – моя реакция. Дотронешься – получишь. Каждый раз. Понял, ублюдок? Или тебе повторить на другой щеке для симметрии?» В его тоне не было бравады. Была простая, неоспоримая угроза. Он больше не жертва. Он – противник. Опасный и готовый к бою. Ярость в глазах Тадмавриэля достигла белого каления. Его пальцы сжались в кулаки. Мышцы на челюсти заиграли. Он сделал шаг вперед, его аура ледяного гнева физически давила. Казалось, он вот-вот бросится, сломает эту дерзкую игрушку в клочья. Лололошка не дрогнул. Он лишь слегка приподнял подбородок, встречая его взгляд. Его рука снова сжалась в кулак, не для защиты, а готовности к новой атаке. В его позе не было страха. Была готовность к цене и абсолютная уверенность, что он заставит Тадмавриэля заплатить дорого. Очень дорого. Они стояли так несколько секунд, два полюса ярости и презрения, разделенные сантиметрами наэлектризованного воздуха. Щека Тадмавриэля пылала. Глаза Лололошки горели холодным огнем за стеклами очков. Наконец, Тадмавриэль резко выдохнул. Не рывок, а сдавленный, шипящий звук. Его кулаки разжались. Он не бросился. Он отступил на шаг. Его взгляд все еще был смертоносным, но в нем появилось нечто новое – не уважение, а признание силы. Силы сопротивления. Силы, которую он сам взрастил своей одержимостью и которая теперь обратилась против него. «Это было... неразумно,» – прошипел он, его голос был ледяной сталью. Он провел языком по запекшейся крови на губе. Жест был угрожающим. «Очень неразумно, Лололошка.» «Неразумно было лезть руками, куда не просят,» – отрезал Лололошка, не опуская взгляда. «Запомнил урок? Или нужна практика?» Тадмавриэль замер. На его губах появилась гримаса, отдаленно напоминающая улыбку, но лишенная всякой теплоты. Улыбка хищника, оценивающего новую опасность в своей добыче. «О, я запомнил,» – прошептал он. Его бледно-зеленые глаза сузились, в них снова заплясали знакомые искры безумия, но теперь смешанные с холодным, расчетливым азартом. «Каждый твой жест... каждая вспышка... лишь убеждают меня, что игра становится все интереснее. И ставки... взлетают до небес.» Он развернулся и направился к двери, его походка была жесткой, властной, но без прежней беспечности. У двери он остановился, не оборачиваясь. «Отдыхай. Набирайся сил. Тебе понадобится вся твоя ярость. В следующий раз... я буду готов.» Дверь закрылась за ним. Лололошка остался стоять у окна. Его рука, нанесшая пощечину, все еще слегка дрожала. Но внутри не было страха. Была ледяная ясность и горькое удовлетворение. Он провел черту. И Тадмавриэль ее увидел. Война вступила в новую фазу. Фазу открытого противостояния, где каждый следующий шаг мог стать роковым. И Лололошка был готов платить по счетам. Но теперь он знал – его удары достигают цели. И это знание было сильнее любых цепей.

***

Лололошка превращался в карикатурное, опасное отражение самого Тадмавриэля. Его высокомерие расцветало не просто как защита, а как оружие, отточенное до блеска и применяемое с жестокой, капризной точностью. Он усвоил главное правило особняка: здесь нет правил, кроме силы воли и готовности перейти любую черту. И он играл в эту игру с лихорадочной, почти самоубийственной дерзостью.

***

Тадмавриэль сидел за столом из светлого дуба, погруженный в финансовый отчет, тонкие пальцы перелистывали страницы. Воздух пах цитрусами и влажной землей. Лололошка вошел без стука, одетый в новые, безупречно скроенные темные брюки и свитер, подчеркивавший его хрупкую фигуру. Черные очки скрывали глаза, но уголок губ был поднят в вызывающей полуулыбке. Он подошел к столу, взял со стола Тадмавриэля нетронутый бокал свежевыжатого апельсинового сока – тот самый, что эльф только что налил себе. Поднес к губам. Сделал театрально долгий глоток, глядя на Тадмавриэля поверх стекол. Поставил пустой бокал обратно – точно на то же место, оставив на хрустале отпечаток своих губ. "Спасибо," – произнес он бархатисто, голосом, удивительно похожим на интонации самого Тадмавриэля в его самые ядовитые моменты. "Освежающе. Но мог бы быть и холоднее." Развернулся и ушел, оставив Тадмавриэля с отчетом и пустым бокалом. Эльф не поднял глаз, лишь указательный палец его левой руки чуть сильнее прижал страницу. Уголок его губ дрогнул – не в гневе, а в странном, почти восхищенном предвкушении. Дерзость. Чистая, как алмаз.

***

Тадмавриэль стоял у глобуса-бара, наливая себе коньяк. Лололошка сидел в глубоком кресле у камина, листая альбом с гравюрами – не читая, просто перелистывая страницы с видом короля, которому смертельно скучно. Внезапно он отложил альбом. Поднялся. Подошел к Тадмавриэлю вплотную, нарушив все мыслимые границы личного пространства. Его взгляд скользнул по лицу эльфа, остановившись на губах. "Ты сегодня бледнее обычного," – заявил Лололошка, его голос был томным, с ноткой ложной заботы. "Слишком много бумаг? Или слишком мало... развлечений?" Прежде чем Тадмавриэль успел среагировать или ответить, Лололошка резко наклонился. Его губы – прохладные, твердые – прижались к губам эльфа. Поцелуй был не нежным, а властным, коротким, как удар хлыста. Отстранился так же резко, как и начал. "Вот. Теперь с цветом лица лучше." Он повернулся и вернулся к креслу, оставив Тадмавриэля стоять с бокалом коньяка, на губах которого горело эхо неожиданного, дерзкого прикосновения. Эльф медленно поднес пальцы к своим губам. В его глазах не было гнева. Был азарт игрока, которому только что бросили новый, головокружительно опасный вызов. Он первым поцеловал меня. Как смеет... как восхитительно.

***

Тадмавриэль шел на встречу с юристом, безупречный в трехчастном костюме цвета антрацита. Лололошка вышел из тени колонны, преградив ему путь. Его лицо было бесстрастным. Он смотрел на Тадмавриэля несколько секунд, оценивающе, как будто разглядывал картину, которая ему не нравится. Потом, без единого слова, без тени эмоции, он резко занес руку. ЩЕЛЧОК! Пощечина была звонкой, точной, со всей силы. Она заставила голову Тадмавриэля дернуться в сторону. На щеке вспыхнуло алое пятно. "За что?" – спросил Тадмавриэль через мгновение, его голос был удивительно спокоен, только в глазах бушевал ураган из ярости и... неистового интереса. Он даже не поднял руку к щеке. Лололошка пожал плечами с преувеличенной небрежностью. Он поправил шарф. "За то, что ты дышишь слишком громко. Или слишком тихо. Неважно. Мне просто показалось, что тебе не хватает... цвета на лице." Он прошел мимо, слегка задев плечом Тадмавриэля, и скрылся за поворотом коридора, оставив эльфа стоять с пылающей щекой и бушующим внутри хаосом чувств.

***

Для Тадмавриэля это не было унижением. Это было высшей формой развлечения, наркотиком, сильнее самого изысканного вина или запретного ортолана. Лололошка стал живым воплощением хаоса в его упорядоченном мире. Он никогда не знал, что ждет: поцелуй или удар, сладкий яд слов или оглушающая тишина. Эта постоянная угроза срыва планов, эта игра в русскую рулетку чувств, держала Тадмавриэля в тонусе, как ничто другое. В дерзости Лололошки Тадмавриэль видел гротескное, но невероятно притягательное отражение самого себя. Это было как смотреть в кривое зеркало – узнаваемое, но извращенное, и потому бесконечно интересное. Он восхищался тем, как быстро его "дикий ангел" усвоил язык власти и научился говорить на нем с таким же презрением к условностям. Каждая выходка Лололошки была вызовом. Каждая пощечина – приглашением к ответному ходу, более изощренному, более опасному. Тадмавриэль видел в этом бесконечный поединок, где ставки постоянно растут, а адреналин льется рекой. Унижение? Оно трансформировалось в азарт. Боль? В сладость предвкушения контратаки. Тадмавриэль презирал слабость. Агрессивное, дерзкое высокомерие Лололошки, пусть и заимствованное, было свидетельством его внутренней силы, его несломленности. Эта сила делала его ценным трофеем, достойным противником в безумной игре, которую затеял сам Тадмавриэль. Сломать такую игрушку было бы куда приятнее, чем беспомощную жертву. Лололошка постоянно балансировал на грани, подбрасывая себя в пасть льва с вызывающей улыбкой. Тадмавриэль завороженно наблюдал за этим танцем на лезвии ножа. Будет ли следующий шаг Лололошки шагом к свободе или к окончательной гибели? Эта неопределенность, это ощущение, что он держит на коротком поводке саму бурю, было самым сладостным наркотиком. Лололошка, в свою очередь, чувствовал эту извращенную реакцию. Он видел блеск в зеленых глазах вместо гнева, усмешку вместо оскала. Это не останавливало его – это подстегивало. Он понимал, что его дерзость – единственное оружие, которое действительно ранит Тадмавриэля, задевая его манию величия и одновременно питая его безумие. Он стал художником, рисующим картины собственного унижения и торжества на холсте души своего мучителя, зная, что каждое его действие – и поцелуй, и пощечина – лишь затягивает петлю их общей, безумной связи. Они заперты в танце взаимного разрушения и притяжения, где высокомерие стало их общим языком, а боль – единственной формой близости, которую они могли допустить. И конца этому танцу не было видно.

***

Тишина особняка той ночью была не просто отсутствием звука. Это была плотная, звенящая материя, пропитанная невысказанным напряжением. Тадмавриэль лежал в своей огромной кровати, не спал, уставившись в темноту потолка. Мысли путались между финансовыми отчетами и навязчивым образом темных глаз за черными стеклами, которые сегодня вечером бросили ему вызов особенно дерзко – опрокинув вазу XVII века "случайно" и не извинившись. Внезапно – щелчок замка. Не в дверях спальни. В дверях его комнаты, смежной. Легкие, почти бесшумные шаги по мрамору. Потом – его дверь отворилась без стука. В проеме, подсвеченный слабым светом из коридора, стоял Лололошка. Не в пижаме, не в чужом шелке. В своих черных шароварах и белой толстовке, голубой шарф небрежно обмотан вокруг шеи. Черные очки сняты. Глаза, темные и пустые, смотрели прямо на Тадмавриэля. Ни ярости, ни вызова, ни страха. Абсолютная, ледяная отрешенность. Он вошел. Закрыл дверь за собой. Тишина снова сгустилась, но теперь в ней висел немой вопрос. Тадмавриэль приподнялся на локте. Шок, холодный и острый, пронзил его привычную маску контроля. Он не ожидал этого. Не нападения, не истерики – этого безмолвного вторжения, этого вида Лололошки, готового к... чему? "Что ты..." – начал он, голос хриплый от неожиданности. Лололошка не дал ему договорить. Он подошел к кровати. Не спеша. Не как любовник, а как человек, выполняющий неприятную обязанность. Остановился у края. Его пальцы нашли пояс шаровар, расстегнули его одним резким движением. Потом – пуговицы толстовки. Он сбросил одежду на пол, стоя перед Тадмавриэлем в одном белье, его фарфоровая кожа мерцала в полумраке. Ни тени стыда, ни вызова. Только холодное исполнение долга, о котором знали только они двое. Молча, он откинул край тяжелого шелкового одеяла и лег на спину, на холодную простыню рядом с Тадмавриэлем. Глаза снова уставились в потолок. Он был здесь. Физически. Всё остальное – стены, возведенные выше крыши. Тадмавриэль замер. Его бледно-зеленые глаза, широко открытые, скользили по профилю Лололошки, по резкой линии скулы, по неподвижным губам. Шок сменился волной незнакомого, почти болезненного чувства. Не триумфа. Не обладания. Что-то щемящее и странное – как будто ему подсунули дорогой подарок, завернутый в колючую проволоку. Он протянул руку, медленно, неуверенно, коснулся прохладной кожи плеча Лололошки. Тот не дрогнул. Не отвел взгляда от потолка. Тадмавриэль почувствовал, как его собственное дыхание перехватило. Он привык брать силой, вырывать сопротивление, наслаждаться борьбой. Эта... капитуляция без капитуляции? Эта молчаливая жертва? Она парализовала его. Он лег на спину рядом, не касаясь больше. Темнота поглотила их обоих, разделенных сантиметрами шелка и пропастью непонимания.

***

Но тишина продержалась недолго. Напряжение, витавшее между ними, было слишком взрывоопасным. Несколько дней спустя, в ту же спальню, но в ином ключе. Лололошка, раззадоренный собственной безнаказанностью (или отчаянием?), решил перейти новую, опасную черту в их извращенной игре. Тадмавриэль был возбужден – их словесная перепалка за ужином, полная ядовитых намеков и скрытых угроз, разожгла в нем знакомый огонь. Он прижал Лололошку к стене в спальне, его губы были грубы, руки – требовательны, как всегда. Но Лололошка сегодня играл в другую игру. Вместо сопротивления или ледяного отстранения – он ответил. Сначала поцелуем, таким же агрессивным, потом укусом в нижнюю губу Тадмавриэля – не игривым, а до крови. Его руки не отталкивали, а впивались в волосы эльфа, притягивая ближе, его бедра двигались навстречу с вызывающей откровенностью. "Боишься потерять контроль, повелитель?" – прошипел он прямо в окровавленные губы Тадмавриэля, его голос был низким, хриплым, полным смертельно опасного вызова. "Или боишься, что я окажусь сильнее? Здесь? Сейчас?" Его пальцы скользнули вниз по спине Тадмавриэля, под рубашку, к поясу брюк, с намеренным, медленным обещанием. Он видел, как зрачки Тадмавриэля расширились до черных бездн, как дыхание его сорвалось. Лололошка знал, что нажимает на кнопку самоуничтожения. И нажал сильнее. Его язык провел по кровоточащей ране на губе эльфа. "Или ты только умеешь брать силой то, что не можешь заслужить?" Это было слишком. Слишком близко к правде. Слишком сильный вызов его власти, его контролю, его самой сути. Граница, которую Лололошка перешел, оказалась пропастью. Рык, низкий, животный, вырвался из груди Тадмавриэля. Не гнев – чистая, неконтролируемая ярость, смешанная с взрывом первобытного вожделения. Он не просто схватил Лололошку – он сорвал его со стены, швырнул на кровать так, что пружины взвыли. Его движения потеряли всякую остаточную нежность, превратившись в акт агрессивного обладания. Одежда рвалась под его руками. Поцелуи стали укусами, оставляющими синяки. Прикосновения – грубыми, исследующими, граничащими с болью. И началась симфония ночи, которую слышали, наверное, даже каменные стены особняка: Хлопки: Резкие, влажные – то ли по ягодицам в такт яростным толчкам, то ли по щекам в ответ на особенно дерзкий взгляд или стон. Стоны: Лололошки – сдавленные, хриплые, не от удовольствия, а от боли, от невозможности вырваться, от бессильной ярости, смешанной с предательскими волнами вымученного наслаждения. Тадмавриэля – низкие, рычащие, полные животной победы и неутоленной жажды. Вздохи: Прерывистые, тяжелые – борьба за воздух в этом удушающем танце, смешанные с шипением проклятий или стертых поцелуем угроз. Пощечины: Звонкие, точные – от Лололошки, пытавшегося хоть как-то ответить, вернуть контроль, от Тадмавриэля – как наказание, как способ загнать глубже, заставить подчиниться, как знак его абсолютного господства в этот момент. Звуки поцелуев: Не нежные сливания, а влажные, жадные, болезненные столкновения губ, зубов, языков – больше похожие на укусы, на попытки проглотить, поглотить друг друга целиком, стереть границы через боль и ярость. Прерываемые хриплым: "Ненавижу... я ненавижу тебя...!" – от Лололошки, на что следовало лишь глухое рычание или еще более грубый толчок. Лололошка ненавидел каждую секунду. Ненавидел руки, сковывающие его. Ненавидел губы, жгущие его кожу. Ненавидел свое тело, предательски откликающееся на эту грубую стимуляцию. Ненавидел Тадмавриэля – за силу, за власть, за то безумие, которое тот в нем пробудил и теперь использовал как оружие. Ненавидел себя – за то, что позволил, за то, что не смог сломаться окончательно, за те жалкие искры чего-то еще, что пробивались сквозь ненависть в самые неподходящие моменты. Его сопротивление было отчаянным, но бесполезным – физически он был сломлен, его ярость лишь подливала масла в огонь страсти Тадмавриэля. Тадмавриэль же видел все иначе. В этой бурной, жестокой близости он не видел ненависти. Он видел страсть. Неистовую, первобытную, очищающую. Для него стоны Лололошки были музыкой желания, его попытки ударить – игрой, его проклятия – признанием силы их связи. Он ощущал не борьбу, а слияние – огненное, разрушительное, но слияние. Каждый укус, каждый хлопок, каждый стон убеждали его: это не пленник и тюремщик. Это два противоборствующих элемента, столкнувшиеся в адском, но необходимом единении. Его "дикий ангел" не сдался – он отдался буре, которую они создали вместе. И в этом, для Тадмавриэля, заключалась высшая, извращенная форма любви. Любви, выкованной в ненависти, боли и абсолютном, взаимном разрушении границ. К утру, когда первые лучи солнца пробились сквозь щели ставней, они лежали рядом, изможденные, покрытые синяками, царапинами и следами зубов. Лололошка отвернулся к стене, его дыхание было ровным, но в каждом мускуле сквозила непрощающая ненависть. Тадмавриэль смотрел на его спину, на линию плеча, на след своих зубов на шее. Его рука потянулась, коснулась этого следа – нежно, почти с благоговением. Он видел не рану. Он видел метку. Доказательство их страшной, всепоглощающей связи. И в его измученных, но сияющих безумием глазах читалось одно: Он мой. Навеки. И ничто – даже его ненависть – не изменит этого.

***

Рассвет. Холодный, безжалостный свет пробивался сквозь щели ставней, разрезая полумрак спальни на полосы пыли и теней. Симфония ночи – хлопки, стоны, проклятия – отзвучала, оставив после себя гулкую, гнетущую тишину, густую от запахов пота, крови, секса и чего-то горького – сожженной гордости. Лололошка лежал на спине. Не спал. Его глаза, широко открытые, пустые, уставились в потолок с лепниной, которая плыла и расплывалась в его затуманенном сознании. Дыхание поверхностное, прерывистое. Каждая клетка его тела кричала о разрушении. Мускулы, перенапряженные в бесполезной борьбе, горели тупой, всепроникающей болью. Суставы ныли, будто их вывихнули и вправили обратно грубыми руками. Внутри… там была пустота, выжженная адреналином и унижением, смешанная с липким, отвратительным осадком физиологического отклика, который он ненавидел больше всего. Он чувствовал липкость между ног, сухость и боль там, где его насиловали с жестокой эффективностью. Синяки на бедрах, запястьях, шее пульсировали. Губы были распухшими, с трещинами – от его собственных укусов в попытке заглушить стоны или от зубов Тадмавриэля. Он не мог пошевелиться. Не хотел. Попытка сглотнуть вызвала спазм в пересохшем горле. Попытка повернуть голову – волну тошноты и головокружения. Он был разбитой куклой, брошенной на окровавленные шелковые простыни. Существо, из которого выжали все – волю, ярость, физическую силу – до последней капли. Осталось только лежать и дышать, сгорая от стыда и ненависти, направленной и на мучителя, и на собственное предательское тело. Тадмавриэль лежал рядом. Дышал ровно, глубоко, его тело излучало усталое, но глубокое удовлетворение хищника, насытившегося досыта. Его бледно-зеленые глаза были закрыты, но Лололошка знал – он не спит. Он чувствует его. Наслаждается картиной его разгрома. Прошло время. Минута? Час? Лололошка не знал. Потом Тадмавриэль пошевелился. Не резко. Медленно, с кошачьей ленью. Он повернулся на бок, оперся на локоть. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по истерзанному телу рядом. Не с жалостью. С холодным, собственническим интересом коллекционера, разглядывающего редкий, поврежденный, но все еще ценный экспонат. "Ну что, ангел мой гневный?" – его голос был хриплым от напряжения ночи, но в нем звучала знакомая бархатная усталость победителя. "Выдохся?" Он протянул руку, нежно, почти ласково, провел тыльной стороной пальцев по влажному виску Лололошки, смахивая капли пота, смешанные, возможно, со слезами. Жест был нежным, но от этого еще более унизительным. Лололошка не ответил. Не смог. Он лишь слабо отвел голову, пытаясь избежать прикосновения, но движение было жалким, беспомощным. Глаза его оставались прикованными к потолку, пустые. Тадмавриэль усмехнулся – коротко, беззвучно. Он откинул одеяло. Встал с кровати легко, несмотря на усталость, его тело – сильное, почти не тронутое борьбой – контрастировало с неподвижной фигурой на простынях. Он потянулся, мышцы спины и плеч играли под кожей. Потом подошел к Лололошке. "Довольно валяться," – произнес он ровно, без упрека, скорее как констатацию. "Тебе нужно в порядок прийти." Он наклонился. Его руки – те самые, что только что сковывали, причиняли боль – скользнули под спину и колени Лололошки. Движения были уверенными, методичными, без лишней нежности, но и без грубости. Как будто поднимал хрупкий, но очень ценный груз. Лололошка ахнул от неожиданности и новой волны боли, когда его оторвали от матраса. Он инстинктивно попытался напрячься, вырваться, но его тело не слушалось. Мускулы дрожали мелкой дрожью, но не могли оказать сопротивления. Он бессильно обмяк на руках Тадмавриэля, его голова откинулась назад, волосы спадали на предплечье эльфа. Веки сомкнулись от стыда и головокружения. Он чувствовал каждое движение сильных рук, державших его, каждое биение сердца Тадмавриэля, которое стучало ровно и спокойно где-то рядом с его ухом. Запах его кожи, пота и секса ударил в ноздри – запах победителя, запах его позора. Тадмавриэль понес его. Не к двери. В огромную, мраморную ванную комнату, примыкавшую к спальне. Шаги были мерными, плавными. Лололошка чувствовал, как его несет, как мир проплывает мимо в размытом пятне потолка и стен. Он был грузом. Безвольным. Униженным до самой основы. Каждое покачивание вызывало новый спазм боли или тошноты. Тадмавриэль осторожно опустил его на краешек широкой раковины из черного камня. Лололошка едва удержал равновесие, его тело качнулось вперед. Руки Тадмавриэля мгновенно поддержали его за плечи. "Сиди," – приказал он мягко, но не оставляя выбора. Он отвернулся, включил воду в огромной ванне. Пар начал подниматься, наполняя воздух влажным теплом и запахом дорогих масел – лаванды, сандала, чего-то успокаивающего, что казалось насмешкой. Пока вода набиралась, Тадмавриэль вернулся к Лололошке. Взял мягкую губку, смочил ее теплой водой из крана. Без лишних слов, с той же методичной точностью, он начал мыть его. Сначала лицо – осторожно, обходя синяк под глазом и распухшую губу. Потом шею, плечи, грудь. Губка скользила по синякам, следам укусов, смывая пот, кровь, сперму, следы их борьбы. Движения были тщательными, почти клиническими. Не ласка. Очищение трофея. Стирание следов битвы, чтобы оставить только свои метки – синяки, которые он нанес. Лололошка сидел, покорный, как кукла. Его голова была опущена, взгляд уставлен в блестящую черную поверхность раковины, где отражалось его собственное изможденное, опустошенное лицо. Он не сопротивлялся. Не было сил. Только глубокая, всепоглощающая апатия и стыд, жгущий изнутри. Он позволял рукам врага касаться своей самой уязвимой кожи, смывать следы его же насилия. Это было последним, окончательным унижением – быть вымытым, как беспомощный младенец, тем, кто только что разбил его на части. Тадмавриэль молчал. Только звук воды, плеск губки, их дыхание. Его концентрация была абсолютной. Он обрабатывал каждую царапину, каждую каплю засохшей крови с педантичной внимательностью. Его пальцы, сильные и ловкие, были нежны при прикосновении к особенно чувствительным местам. Но в этой нежности не было жалости. Было обладание. Маркировка территории после завоевания. Когда тело было вымыто, Тадмавриэль снова поднял его на руки – Лололошка все так же безвольно обмяк – и перенес в наполненную ванну. Теплая вода обожгла синяки, заставив его вздрогнуть и слабо застонать. Тадмавриэль аккуратно усадил его, поддерживая спину, погрузив до плеч в ароматную воду. "Лежи," – сказал он просто. Он остался сидеть на краю ванны, наблюдая, как Лололошка закрывает глаза, его лицо на мгновение расслабляется под воздействием тепла и усталости, прежде чем снова исказиться гримасой физической или душевной боли. Он сидел там, пока вода не начала остывать. Потом снова – руки под спину и колени. Вытащил его из воды, завернул в огромное, пушистое полотенце, впитывающее влагу. Вытер насухо с той же тщательностью, что и мыл. Касания полотенца по коже были чуть грубее губки, но все еще в рамках ритуала очищения. Потом – снова на руках. Обратно в спальню. На кровать, где он сменил испачканные простыни на свежие, хрустящие, пахнущие морозом и дорогим бельевым кондиционером. Он уложил Лололошку на чистую прохладу простыней, укрыл легким шелковым одеялом. Тело Лололошки, чистое, все еще дрожащее от остаточного напряжения и боли, казалось еще более хрупким и беззащитным на фоне роскоши. Тадмавриэль постоял над ним, глядя вниз. Его бледно-зеленые глаза сияли странной смесью: усталое удовлетворение хищника, безраздельное обладание и… что-то еще. Что-то похожее на удовлетворение садовника, ухаживающего за редким, ядовитым, но своим цветком после бури. Он наклонился, его губы коснулись влажного виска Лололошки – легкое, мимолетное прикосновение, больше похожее на печать, чем на поцелуй. "Спи," – прошептал он, его голос был низким, бархатистым, но лишенным прежней ехидцы. "Ты заслужил отдых. Моя драгоценная буря." Он выпрямился, погасил свет и вышел, оставив дверь приоткрытой. Лололошка лежал в чистоте, в тепле, под шелком. Физически чистый. Эмоционально опустошенный. Разбитый. Он слышал удаляющиеся шаги. Чувствовал, как его тело, наконец, начинает отключаться от невыносимой реальности под воздействием истощения. Последней мыслью перед тем, как провалиться в черную бездну забытья, было осознание ужасающей двойственности: он ненавидел эти руки, что носили его. Но в его абсолютной беспомощности они были единственной опорой, предотвращавшей полное падение в небытие. И в этом заключалась самая страшная ловушка из всех.

***

Сцена завтрака в зимнем саду была обманчиво мирной. Солнечные лучи пробивались сквозь стеклянный купол, играя на хрустале и серебре. Тадмавриэль, в безупречном утреннем хакате из темно-бордового шелка, аккуратно намазывал апельсиновый мармелад на теплый круассан. Лололошка сидел напротив, в новых черных брюках и свитере цвета пыльной розы, подаренных/навязанных Тадмавриэлем. Он ковырял вилкой в тарелке с идеальным омлетом с трюфелями, его черные очки скрывали взгляд, направленный куда-то в пространство за спиной эльфа. Воздух вибрировал от невысказанного напряжения после их бурной ночи. "Я решил," – заявил Тадмавриэль вдруг, отложив нож. Его голос был спокойным, деловым, как будто он сообщал о смене поставщика вин. Он взял чашку с ароматным кофе, сделал маленький глоток, не сводя с Лололошки бледно-зеленых глаз. "Я хочу наследника. От тебя." Тишина. Ломтик круассана, который Лололошка только что поднес ко рту, замер в воздухе. Вилка в его руке дрогнула, едва слышно звякнув о фарфор. За черными стеклами его глаза широко распахнулись. Казалось, весь воздух из легких вырвался разом в немом "ЧТО?". "Я хочу, чтобы ты забеременел," – продолжил Тадмавриэль, как будто объясняя очевидное. "И родил мне ребенка. Предпочтительно мальчика. Но девочка тоже подойдет для начала." Он отпил еще кофе, его палец легонько постукивал по ручке чашки. "У нас есть все ресурсы. Лучшие врачи, лучший уход. Ты будешь в полной безопасности." Лололошка медленно, очень медленно, опустил вилку с кусочком омлета обратно на тарелку. Звук был громче, чем нужно. Он снял очки. Его глаза, темные, с фиолетовыми тенями под ними от недосыпа и пережитых бурь, уставились на Тадмавриэля с выражением чистого, неразбавленного, леденящего недоумения, переходящего в откровенное безумие. Он открыл рот. Закрыл. Потом заговорил, голос был тихим, хриплым от сдержанного смеха, граничащего с истерикой. "Ты... – он покачал головой, коротко, резко. – Ты не просто ублюдок, Тадмавриэль. Ты... ты законченный, безнадежный долбаеб." Он подчеркнул последнее слово, вбивая его как гвоздь. Его губы растянулись в гримасе, которая должна была быть улыбкой, но была лишь оскалом ярости и полнейшего презрения. "Во-первых," – он поднял палец, его голос набирал силу, звенел от нарастающего бешенства. "Я – парень. Смотри!" Он ткнул пальцем себе в грудь. "Грудь плоская! Член есть! Хромосомы XY! Я не могу забеременеть! Это биология, идиот элементарный! Даже в твоих проклятых древних эльфийских книжках, наверное, про это написано!" Он чуть не опрокинул стакан с апельсиновым соком, отшвыривая его в сторону. Сок расплескался по скатерти, как яркая кровь. "Во-вторых," – он вскочил, стул с грохотом упал назад. Он оперся руками о стол, наклонившись к Тадмавриэлю, его лицо было в сантиметрах от лица эльфа. Глаза горели холодным, уничтожающим огнем. "Мы не знакомы! Ты понимаешь это? Мы не пара! Мы не любовники! Мы даже не враги в классическом смысле! Единственное, что нас 'связывает' – это то, что ты трахаешь меня против воли в твоем золотом борделе особняка! И даешь крышу над головой, как трофейной кошке! Это не связь, это плен! Изнасилование и содержание под стражей – вот наш 'роман'! И ты лепечешь про детей?!" Он фыркнул, звук был резким, полным чистой, неконтролируемой насмешки. "Ты совсем съехал с катушек? Тебе не хватает острых ощущений? Хочешь поиграть в счастливую семейку? Купи куклу! Или заведи собаку!" Лололошка выпрямился, задыхаясь. Его грудь вздымалась. Он смотрел на Тадмавриэля сверху вниз, хотя физически был ниже. Его взгляд был скалой. "Ребенок? От меня? От нас? Да ты не только извращенец и насильник, ты еще и клинический кретин, не знающий, как делаются дети, и у кого они получаются! Сходи к врачу, Тадмавриэль. Проверь не только щеку после моей ладони, но и голову. Там явно что-то серьезно сломалось. Или всегда было пусто?" Он развернулся и пошел прочь от стола, не оглядываясь. Его шаги были резкими, но уверенными. У двери он остановился, обернулся. Его лицо было бледным, но абсолютно спокойным. "Если хочешь наследника – найди нормальную женщину. Или мужчину, который захочет этого добровольно. Но это – – – он ткнул пальцем в пространство между ними, – "никогда. Не. Случится. Понял, долбаеб?" Он вышел, хлопнув дверью в зимний сад так, что задребезжали стекла. На столе осталась разбитая чашка, лужа апельсинового сока и Тадмавриэль, сидевший неподвижно. Его бледно-зеленые глаза, обычно такие живые – безумием, яростью, азартом – были пусты. Он смотрел на место, где только что стоял Лололошка. Его пальцы сжали край стола так, что костяшки побелели. На щеке, куда Лололошка ткнул пальцем, пульсировало старое, почти зажившее воспоминание о пощечине. "Долбаеб..." – слово висело в воздухе, жужжа, как оса. Впервые за долгое время его безупречная маска контроля дала глубокую трещину, обнажив не ярость, а нечто похожее на ошеломленную, обожженную стыдом пустоту. Идея, казавшаяся ему столь логичной в его искаженной реальности – продолжение их "связи" в новом, вечном существе – была разбита вдребезги не только биологией, но и ледяным, презрительным взглядом на правду, которую он так тщательно игнорировал. Остался только горький привкус кофе и унизительное эхо слова "долбаеб", отдававшееся в его слишком тихом, слишком роскошном одиночестве.

***

День превратился в сюрреалистичный кошмар наяву. Тадмавриэль, казалось, совершенно игнорировал ледяную стену презрения и биологическую реальность, возведенную Лололошкой за завтраком. Его одержимость идеей наследника трансформировалась в назойливую, безумную кампанию, пронизывающую каждую минуту. Лололошка пытался игнорировать эльфа, уткнувшись в случайную книгу по архитектуре барокко. Тадмавриэль материализовался у его кресла, держа чашку чая, явно не для себя. Тадмавриэль томно, поднося чашку: "Чай? Ромашковый. Успокаивает нервы. Полезно для... будущего состояния." Его взгляд скользнул вниз по торсу Лололошки с намекающей улыбкой. Лололошка не поднимая глаз от книги, сквозь зубы: "Отвали. Или я эту чашку тебе в ебальник втирать буду." Тадмавриэль игнорируя угрозу, ставит чашку на столик: "Я обдумал твои возражения. Да, биология... ограничитель. Но разве это проблема в наш век? Суррогатные матери, золотце мое! Совершенно законно, комфортно. Мы лишь предоставим... генетический материал." Он многозначительно приподнял бровь. Лололошка резко хлопает книгой, встает: "Генетический материал? Ты слышишь себя, псина?! Я тебе не бык-производитель на элитной ферме! И 'мы' ничего не предоставим! Ты хочешь ребенка – иди к банке спермы или на помойку, где тебя нашли! И ДАВАЙ ПО ПРЕДЛАГАЕМЫМ ТРЕМ БУКВАМ!" Последняя фраза прозвучала как раскат грома. Он развернулся и вышел, оставив Тадмавриэля созерцать чашку ромашки. Лололошка пытался пройти к выходу в сад запертому, конечно. Тадмавриэль перехватил его у огромной китайской вазы. Тадмавриэль блокируя путь, мягко: "Сад промозглый. Лучше останься. Мы могли бы обсудить... черты характера. Упрямство – несомненно, доминантный признак. Интересно, как оно проявится у..." Лололошка не дослушав: "ХА! Упрямство? Я научу любого твоего выблядка плевать тебе в суп к трем годам! А сейчас – ПШЕЛ НАХУЙ, БЕЗМОЗГЛЫЙ!" Он попытался пройти сквозь, плечом в плечо. Тадмавриэль лишь слегка покачнулся, но не уступил. В ответ Лололошка резко, со всей силы, ткнул его локтем в солнечное сплетение. Эльф ахнул, согнувшись. Лололошка прошел мимо, не оглядываясь. Трапеза проходила в гробовой тишине. Лололошка яростно резал стейк, нож скрежетал по тарелке. Тадмавриэль наблюдал, отпивая вино. Тадмавриэль задумчиво: "Ты невероятно жизнеспособен, знаешь ли. Несмотря на... все. Эта ярость, эта воля. Идеальный генофонд для наследника. Представь..." Лололошка швыряет нож на стол с оглушительным лязгом: "ПРЕДСТАВЛЯЮ! Представляю, как бросаю твоего выродка с крыши этого долбанного особняка в первый же день! Или отвожу в детдом с запиской 'Вернуть отправителю, ошибка природы'! Хочешь представить? Вот тебе!" Он схватил свою тарелку с недоеденным стейком и гарниром и швырнул ее в Тадмавриэля. Тот отбил тарелку рукой с поразительной ловкостью, но соус и куски картофеля разлетелись по его белоснежной рубашке и дорогому ковру. момент Лололошка уже в дверях, орет: "НАСЛАЖДАЙСЯ ОБЕДОМ, ДОЛБАЕБ! И ПРОСЛЕДУЙ ПО ПРЕДЛАГАЕМОМУ МАРШРУТУ – ТРИ БУКВЫ, НАЧИНАЕТСЯ НА 'Х'!" Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задребезжали хрустальные подвески люстры.

***

Лололошка ворвался без стука. Тадмавриэль сидел за столом, разбирая почту, на нем уже чистая рубашка. Лололошка стоя в дверях, дыхание прерывистое от ярости: "Хватит! Кончай нести хуйню про детей! Каждое слово – как гвоздь по стеклу! Я не инкубатор! Не суррогат! Не твоя чертова генетическая копилка! Я тот, кто вышибает тебе мозги каждый раз, как ты открываешь рот для этой ахинеи!" Тадмавриэль спокойно откладывая письмо: "Твоя страсть... она лишь подтверждает мою правоту. Такой огонь должен быть передан..." Лололошка не выдержав, схватил первый попавшийся тяжелый предмет – бронзовую пресс-папье в виде глобуса: "ПОЛУЧАЙ СВОЙ 'ОГОНЬ', УБЛЮДОК!" Он запустил глобус в Тадмавриэля. Тот уклонился с кошачьей грацией, и пресс-папье врезалось в книжный шкаф, оставив вмятину. Прежде чем эльф успел что-то сказать, Лололошка был уже перед ним, схватив его за грудки рубашки. "СЛУШАЙ СВОИ ТРИ БУКВЫ: Х.У.Й! Понял? Хуй тебе, а не ребенок! Хуй на палке! Хуй в космос запусти! Засунь его себе в глотку и подавись им, но ОТЪЕБИСЬ ОТ МЕНЯ С ЭТИМ!" Он с силой оттолкнул Тадмавриэля, так что тот отлетел к креслу. Тадмавриэль поправляя помятую рубашку, в его глазах – не гнев, а лихорадочный, безумный блеск: "Такой... необузданный... Идеально. Представь маленькую версию тебя, бегающую по залам..." Лололошка издал звук, средний между рыком и истерическим смехом: "Я представлю, как маленькая версия меня ПОДЖИГАЕТ ЭТОТ ЗАМОК С ТОБОЙ ВНУТРИ! КОНЕЦ ДИСКУССИИ! ИДИ НА. ХУЙ!" Он выбежал, хлопнув дверью так, что с полки упало несколько фолиантов К концу дня Лололошка был измотан до предела, его голос охрип от крика, а руки слегка дрожали от адреналина и бессильной ярости. Каждая попытка Тадмавриэля заговорить о наследнике встречала немедленную, ядерную реакцию: физическую агрессию (толчки, удары предметами, попытки ударить лично) и словесные залпы, сводившиеся к вариациям "Отъебись", "Долбаеб" и кульминационному "Иди на хуй!". Но безумие Тадмавриэля было бронебойным. Каждая пощечина (физическая или вербальная), каждая сломанная вещь, казалось, лишь укрепляли его в уверенности, что Лололошка – ИДЕАЛЬНЫЙ "родитель" для его наследника. Его настойчивость была чудовищной, абсурдной и абсолютно непробиваемой. Лололошка же чувствовал, что сходит с ума, запертый в золотой клетке с галлюцинирующим эльфом, одержимым размножением. Единственным языком, который Тадмавриэль, казалось, хоть как-то воспринимал, был язык грубой силы и трехбуквенных посланий. И Лололошка использовал его на полную катушку, даже понимая, что это лишь подливает масла в огонь безумия.

***

Лололошка выскользнул из особняка на рассвете, как тень, не оглядываясь. Дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Тадмавриэль наблюдал из окна кабинета второго этажа, как его «дикий ангел» исчезает в утреннем тумане, его силуэт в знакомой черно-белой одежде растворялся в серости предрассветного города. В груди эльфа кольнуло что-то острое и непривычное – не ярость, а… пустота. Острая, гулкая.

***

Без Лололошки особняк превратился в гигантскую, роскошную гробницу. Шаги Эдгара по мрамору гулко отдавались в пустоте. Звон посуды на кухне казался оглушительным. Тадмавриэль бродил по залам, привычные комнаты внезапно показались ему чужими и слишком большими. Даже джаз, льющийся из скрытых колонок, звучал фальшиво – слишком томно, слишком… без адреналина ожидания взрыва. Он устроился в библиотеке, в своем любимом кресле у камина (хотя огонь не разжигал). Перед ним лежали финансовые отчеты, проекты контрактов, но буквы расплывались. Вместо них перед внутренним взором стояли: Ярость в глазах Лололошки за завтраком: "Долбаеб!" Слово жгло, как пощечина. Он впервые за долгие годы ощутил жгучий стыд. Не за идею – за форму ее подачи, за слепоту к очевидному возмущению. Биологическая стена: "Парень". Да. Эта неопровержимая реальность встала перед его манией непреодолимым барьером. Суррогаты? Технически возможно. Но Лололошка был прав – это превращало его в "быка-производителя", в инструмент. А он хотел… чего? Соучастия? Признания этой безумной связи? Фраза Лололошки висела в воздухе библиотеки: "Единственное, что нас 'связывает' – это то, что ты трахаешь меня против воли... И даешь крышу над головой." Это било в самую суть. Их "роман" был порочным кругом насилия, власти, сопротивления и болезненной страсти. Не было ничего, что могло бы стать основой для чего-то вроде… семьи. Ни доверия, ни уважения, ни даже подобия равноправия. Только петля взаимного разрушения. Сквозь туман маниакального желания и привычного эгоцентризма пробился луч холодного, неудобного осознания. Чтобы получить что-то большее даже в его искаженном понимании "большего" – наследника, продолжение их связи, нужно… изменить саму связь. Нельзя выстроить что-то на зыбучих песках насилия и ненависти. Нужен… фундамент. Какой? "Ухаживания" Мысль звучала чуждо даже в его голове: Он с презрением относился к банальным ритуалам ухаживания. Но теперь тупая логика подсказывала: Лололошка не сдаст свою волю, свою ненависть, свою независимость просто так. Его нельзя купить ребенком или особняком (крышей над головой). Его, возможно, можно… расположить? Убедить? Создать иллюзию выбора? Или хотя бы снизить градус ненависти до… терпимости? Привязанности? Что это значит? Тадмавриэль смотрел на языки пламени в камине, который он все же зажег ближе к вечеру, пытаясь рассеять гнетущий холод. Что значит "ухаживать" за этим яростным, сломанным, невероятно сильным существом? Не просто давать кров и еду, это он уже делал, это воспринималось как данность или символ плена. Не только секс, даже страстный и разрушительный, это было, но это лишь усиливало петлю. Возможно… внимание не сексуального характера? Интерес к его… мыслям? Желаниям (кроме желания сбежать или ударить)? Уважение к границам? Мысль казалась абсурдной. Он владел Лололошкой. Границы были установлены им самим и постоянно нарушались. Но разве можно заставить кого-то захотеть чего-то, не считаясь с его волей? Подарки? Не просто одежда, которую Лололошка носил с презрением, а что-то… значимое? Но что значимо для того, кто ненавидит дарителя и весь его мир? Мысли кружились, натыкаясь на стену его собственной натуры и природы их отношений. Он привык брать. Силой, деньгами, манипуляцией. "Ухаживать" означало давать без немедленной гарантии возврата, без ощущения власти в моменте. Это было слабостью. Глупостью. Но… альтернатива была ясна: либо вечная война, в которой он, возможно, и победит, но никогда не получит желаемого (ребенка, как символа вечной связи и продолжения их безумия), либо… попытаться играть по чужим правилам? Хотя бы отчасти? Вечер опустился на особняк. Тадмавриэль сидел в темноте библиотеки, только огонь в камине освещал его профиль. Он приказал Эдгару накрыть ужин на двоих, хотя не был уверен, вернется ли Лололошка до ночи. Он слушал тиканье старинных часов. Каждый удар отдавался в его висках. Он думал о том, как Лололошка выглядел утром – измученным, но непобежденным. Думал о его силе, его ярости, его хрупкости под броней высокомерия. И впервые за долгое время его одержимость смешалась с чем-то другим – с мучительным, незнакомым чувством необходимости заслужить. Не купить, не захватить, а именно заслужить. Хотя как заслужить то, что ты уже сломал и осквернил? Когда наконец заскрипела входная дверь и в холле послышались знакомые, усталые шаги (тяжелее обычного – долгий рабочий день в «La Nuit Étoilée» давал о себе знать), Тадмавриэль не двинулся с места. Он лишь прикрыл глаза, впервые не строя планов немедленного обладания или провокации. Вместо этого в его голове крутился один вопрос, странный и неуклюжий: "Что ему нужно? Чего он хочет... кроме как сбежать от меня?" Ответа не было. Только гулкая тишина особняка и далекий звук шагов его пленника и мучителя, поднимающегося по лестнице в свою комнату – или в их общую ловушку. Ухаживания... С чего, черт возьми, это начинается?

***

Первые недели "ухаживаний" были катастрофой, граничащей с фарсом. Тадмавриэль, лишенный привычных инструментов силы и манипуляции, напоминал механического паука, пытающегося танцевать вальс – неуклюже, опасно и абсурдно. На следующее утро после возвращения Лололошки с работы (молчаливого, мрачного, игнорирующего эльфа за завтраком), на его кровати лежал огромный черный ящик. Внутри – невероятно дорогой, усыпанный черными бриллиантами, мужской браслет от эксклюзивного ювелира. Сопроводительная записка на пергаменте: "К черной глубине твоих глаз". Лололошка взял браслет, взвесил в руке (тяжелый, холодный, безвкусный символ богатства, которое его пленило), и швырнул его в камин с такой силой, что угли разлетелись искрами. "Носил бы сам, если б не боялся, что мозги просветит," – бросил он, проходя мимо ошеломленного Тадмавриэля, наблюдающего за актом вандализма. Услышав, как Лололошка кашляет после холодной прогулки в саду (куда его все еще выпускали, но под наблюдением Эдгара), Тадмавриэль ворвался в его комнату без стука с чашкой "целебного" эльфийского отвара, пахнущего болотом и гнилыми ягодами. "Выпей. Для иммунитета. Будущему..." – он не успел договорить. Лололошка выбил чашку из его рук, облив эльфа и ковер липкой, вонючей жидкостью. "Будущему гробу твоему – да! Вынесу мозги этим горшком, если сунешься сюда без стука снова, кретин!" Лицо Лололошки было искажено не только гневом, но и искренним отвращением к запаху и наглости. Тадмавриэль попробовал завести разговор за ужином. Не о наследниках (после утреннего инцидента он на время замолчал), а о... джазе. О музыке, что играла в "La Nuit Étoilée". "Тот саксофон вчера... напоминал крик раненой птицы. Красиво, не находишь?" Лололошка поднял на него глаза за очками. Взгляд был плоским, как лезвие. "Напоминал звук, когда тебе по роже бьют. Знакомо? И да – красиво." Он вернулся к еде. Тадмавриэль замолчал, поймав себя на мысли, что этот ответ почему-то задел больше, чем брошенный в камин браслет. Лололошка не верил ни секунды. Каждый жест, каждое слово эльфа он воспринимал как новую, изощренную манипуляцию. "Купился на мою истерику? Думаешь, подарками задобришь, а потом снова за свое?" – думал он, глядя на дверь, которую Тадмавриэль теперь СТУЧАЛСЯ открыть. "Играет в добренького? Ждет, когда я расслаблюсь, чтобы снова наброситься с этой долбаебской идеей?" – сжимал он кулаки, когда эльф молча ставил перед ним любимое миндальное пирожное (Лололошка его не тронул; на следующий день оно исчезло). "Пытается узнать слабые места? Что мне нравится, чтобы потом использовать против меня?" – подозревал он, когда Тадмавриэль как бы невзначай спросил мнение о новой картине в холле (абстракция, взрывы цвета). Лололошка буркнул: "Как рвота после твоего болотного зелья. В тему." Но заметил, как эльф слегка сжал губы. Постепенно, мучительно медленно, абсурдность начала спадать, уступая место просто... неловкости. Тадмавриэль учился на ошибках. Вместо бриллиантов – редкое, потрепанное издание стихов русского футуриста, о котором Лололошка как-то обмолвился полгода назад в пылу спора. Книга лежала на тумбочке без записки. Лололошка неделю не прикасался, потом начал листать, делая вид, что проверяет наличие страниц. Не поблагодарил, но и не сжег. Тадмавриэль перестал врываться. Стучался. И если Лололошка бурчал "Отвали" или молчал, он уходил. Иногда оставлял что-то у двери: чашку хорошего кофе (которую Лололошка все же выпивал, когда она остывала), теплый плед (который однажды холодной ночью оказался на нем, когда он задремал в кресле – он скинул его с отвращением, но позже натянул обратно). Тадмавриэль мог говорить о бизнесе, политической интриге, редкой книге – не ожидая ответа, но и не провоцируя. Иногда Лололошка вставлял едкое замечание. "Идиот" или "Кто ж тебе поверит?". Тадмавриэль не огрызался, лишь слегка наклонял голову, как будто принимая к сведению. Однажды, обсуждая нелепый поступок конкурента, Лололошка хмыкнул: "Прям как ты с твоим долбаебским наследником." Тадмавриэль замолчал, потом тихо сказал: "Возможно." И сменил тему. Это "возможно" прозвучало странно искренне. Жизнь в особняке приобрела странный ритм. Война перешла в холодное перемирие, затем в напряженное сосуществование. Завтрак вместе (молчаливый, но без открытой вражды). Вечерний чай/кофе в библиотеке – Лололошка мог читать или смотреть в окно, Тадмавриэль – работать. Иногда звучала музыка – джаз, классика, что-то резкое и современное. Лололошка не комментировал, но и не уходил сразу. Физические провокации Тадмавриэля почти прекратились. Случайные прикосновения стали редкими и осторожными. Секс... случался. Но реже, и не всегда как насилие. Иногда это было похоже на взаимный выплеск напряжения, грубый и молчаливый, но без прежней жестокости. Лололошка все еще ненавидел себя после, но ненависть стала привычной, как боль в старом шраме. Лололошка учился использовать ситуацию: Он требовал определенную еду, книги, доступ в городскую библиотеку (под присмотром). Тадмавриэль выполнял. Лололошка воспринимал это не как подарки, а как компенсацию. Он начал коллекционировать маленькие победы: заставить эльфа поменять вино, получить доступ к закрытому архиву, услышать от Эдгара "Месье Лололошка" без явной иронии. Опасение сменилось настороженным любопытством: "Что он выдумает на этой неделе?" – вместо "Что он задумал?". Лололошка ловил себя на том, что наблюдает за Тадмавриэлем: как он хмурится над бумагами, как проводит пальцем по корешку старой книги, как его взгляд становится рассеянным, почти уязвимым, когда он думает. Это раздражало и... интриговало. "Слабый. Старый. Больной на голову. Но не ломается. Почему?"

***

Особняк больше не казался Лололошке только тюрьмой. Это была его территория тоже. Знакомая, изученная, со своими тенистыми уголками и местами силы (огромное окно в библиотеке с видом на старый дуб; тихая комната с роялем, куда он иногда заходил, чтобы никто не слышал). Он сидел в зимнем саду, заваленный эскизами. Тадмавриэль как-то узнал о его давнем, забытом даже им самим увлечении архитектурой. На следующий день в его комнате появился мольберт, дорогие краски, альбомы с готическими соборами и модернистскими небоскребами. Лололошка хотел сжечь все. Не сжег. Теперь рисовал – мрачные, угловатые фантазии городов, которые никогда не будут построены. Тадмавриэль вошел. Не крадучись, но и не громко. В руках – не чашка, а старая, потрепанная книга. "Нашел у букиниста," – сказал он просто, положив ее на стол рядом с эскизами. Это был трактат по забытой строительной технике средневековых цехов. Редкий. Лололошка знал. Он не посмотрел на книгу сразу. Поднял глаза. Сквозь стекла очков его взгляд встретился с бледно-зеленым. Не было прежней маниакальной одержимости, безумного восторга или ледяной ярости. Было... ожидание? Напряжение? И что-то еще, чего Лололошка не мог назвать. "Спасибо," – сказал Лололошка. Голос был ровным, без восторга, но и без яда. Просто констатация. Он не улыбнулся. Но и не отвернулся. Тадмавриэль кивнул, почти неуловимо. Уголки его губ дрогнули – не в усмешке, а в чем-то похожем на... облегчение? Он не стал мешать. Развернулся и ушел, оставив Лололошку наедине с эскизами и старой книгой. Лололошка взял книгу. Полистал. Пахло пылью и временем. Он положил ее рядом с мольбертом. Не стал открывать сразу. Он посмотрел в окно, на засыпающий сад. В груди не было прежней всепоглощающей ненависти. Была тяжелая, сложная смесь: горечь плена, привычка к этой роскошной клетке, странное уважение к упорству его тюремщика, и... недоумение. Что это было? Признание? Капитуляция? Или просто еще один ход в их бесконечной, извращенной игре? Он не знал. Но знал одно: "долбаебское" предложение о наследнике больше не звучало. А слово "спасибо" сорвалось с его губ почти само. Прошел год. Война не закончилась. Она изменила форму. Они научились не убивать друг друга ежедневно. Они научились сосуществовать. Хрупко. Опасно. Без доверия и без любви. Но с каким-то подобием... перемирия. И в этом перемирии было что-то пугающе устойчивое. Как корни старого дуба за окном, проросшие сквозь камень.

***

Второй год начался с ледяного щелчка дверцы холодильника. Лололошка стоял посреди ночной кухни особняка, роняя капли воды с только что выпитого стакана. Мрамор пола леденил босые ноги. Он повернулся – и наткнулся на Тадмавриэля, замершего в дверном проеме. Эльф в темном шелковом халате, с книгой в руке, смотрел на него с привычной, но усталой наблюдательностью. Ни слова. Просто – столкновение в полумраке. Лололошка не отпрянул. Не огрызнулся. Он… вздохнул. Коротко, раздраженно, но не яростно. И прежде чем мозг успел протестовать, тело сделало шаг. Не назад. Вперед. Он уперся лбом в холодную шелковую ткань на груди Тадмавриэля. Стоял так секунду, две, дыша ровно, чувствуя под щекой замедлившийся, а потом участившийся ритм чужого сердца. Руки его висели плетьми. Это не было объятием. Это было… падением. Кратким, молчаливым признанием истощения. Тадмавриэль замер. Книга чуть не выскользнула из его пальцев. Его бледно-зеленые глаза расширились в абсолютной, немой растерянности. Он не ожидал атаки. Он ожидал колкости, ледяного взгляда, хлопнувшей двери. Не… этого. Не этой внезапной, безмолвной капитуляции тела. Его рука инстинктивно приподнялась, замерла в воздухе, не решаясь коснуться шатеновых волос, прижатых к его груди. Он боялся сдуть это хрупкое, немыслимое мгновение.

***

Лололошка тянулся за солью. Его пальцы скользнули по тыльной стороне руки Тадмавриэля, лежавшей на столе. Раньше он бы дернулся, как от ожога. Сейчас – лишь замер на долю секунды, не отдернул руку сразу. Потом взял солонку. Тадмавриэль не убрал свою руку. Они не смотрели друг на друга. Напряжение в воздухе сменилось странной, густой тишиной. Дождливый вечер. Тадмавриэль разбирал старые карты. Лололошка, под предлогом поиска книги, встал рядом. Очень близко. Их плечи почти соприкасались. Он листал страницы какого-то фолианта, делая вид, что погружен, но все его внимание было сфокусировано на тепле, исходящем от тела эльфа в сантиметре от него. Тадмавриэль перестал дышать. Потом осторожно, будто разминируя бомбу, продолжил раскладывать карты. Никто не заговорил. Никто не отошел. Лололошка сидел, сжав виски, после долгого дня. Тадмавриэль молча подошел, поставил рядом таблетку и стакан воды. Лололошка мрачно кивнул. Выпил. Потом… откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Его рука, лежащая на подлокотнике, бессильно свисала. Тадмавриэль колебался. Потом, с немыслимой осторожностью, присел на корточки рядом и коснулся пальцами его виска. Не массируя. Просто… прикоснулся. Лололошка не открыл глаз. Не оттолкнул. Лишь глубже ушел в кресло, издав тихий, почти неощутимый стон – не боли, а… чего-то другого. Тадмавриэль убрал руку через минуту. Его пальцы дрожали.

***

Его мир перевернулся. Каждое такое прикосновение, каждый момент близости были для него: Он привык брать силой, манипулировать, провоцировать. Добровольная, пусть и осторожная, близость Лололошки была актом, который он не мог ни контролировать, ни предсказать. Это пугало и… опьяняло. Дарованная близость делала его беззащитным. Он ловил себя на том, что замирает, боясь спугнуть, что его сердце бешено колотится от простого касания локтя. Он, всегда безупречно контролирующий себя, стал заложником чужих, непонятных ему импульсов. "Что за этим стоит? Новая тактика? Слабость? Он болен?" – эти мысли терзали его. Он ловил взгляд Лололошки, ища подвох, но видел лишь ту же растерянность, смешанную с упрямством. Как яд, она просачивалась сквозь трещины его цинизма. А что если…? Что если это искренне? Что если его безумный эксперимент с "ухаживаниями" дал какой-то невероятный, извращенный плод? Эта надежда была опаснее любого ножа Лололошки.

***

Он ненавидел себя за эти моменты слабости. Но ненависть была уже иной – усталой, привычной, как старый шрам. Тело, измученное годами напряжения, войны, льда, жаждало простого человеческого тепла. Не секса, не насилия, а просто… контакта. Присутствия. И тело находило его в единственном доступном источнике. Год относительного перемирия стер самые острые углы. Тадмавриэль перестал быть только тюремщиком и насильником. Он стал… константой. Знакомым запахом, привычным голосом в тишине особняка. И в этой привычности таилась опасная условная безопасность. За прекращение безумных разговоров о наследнике. За книги. За пространство. За то, что перестал лезть в душу. Эта "благодарность" не имела слов, но находила выход в молчаливом сокращении дистанции. Он начал видеть трещины в броне Тадмавриэля. Его растерянность, его осторожность, его страх спугнуть этот хрупкий контакт. Это было невероятно, необъяснимо… и притягательно. Как опасный эксперимент над самим собой: "А что будет, если я подойду ближе?"

***

Он работал над эскизом – яростно, до поздней ночи, пытаясь загнать в линии свою смуту. Что-то не клеилось. Бумага рвалась под карандашом. Он вскрикнул от ярости, швырнул карандаш через всю комнату. Тишина. Потом шаги. Тадмавриэль стоял в дверях, без книги, без чая. Просто смотрел. На скомканные эскизы, на дрожащие руки Лололошки, на его лицо, искаженное знакомой, но теперь такой усталой яростью и… отчаянием. Лололошка поднял на него глаза. Не видел врага. Видел свидетеля своего краха. И в этот момент все барьеры рухнули. Он не думал. Он просто шагнул. Не к двери. К нему. И обнял. Сильно, отчаянно, прижавшись лицом к шелку халата на его груди, как в ту ночь на кухне, но теперь уже не падая, а цепляясь. Руки обхватили Тадмавриэля сзади, пальцы впились в ткань. Он не плакал. Он просто держался, как утопающий за обломок в шторм. Тадмавриэль остолбенел. Вечность. Потом его руки, медленно, неуверенно, поднялись. Охватили Лололошку в ответ. Сначала осторожно, боясь сломать. Потом крепче, увереннее, прижимая к себе. Он опустил лицо в его волосы, вдыхая знакомый запах карандашей, кожи и чего-то неуловимого – его. Никто не говорил ни слова. Только прерывистое дыхание, стук двух сердец, сливающихся в один бешеный ритм, и тиканье часов в углу кабинета. Это было не любовью. Это было крушением последних стен. Признанием невозможности жить в вечной войне. Признанием страшной, мучительной потребности друг в друге, выросшей на руинах ненависти и насилия. В этом объятии был весь их второй год – неловкий, мучительный, необъяснимый, но необратимый. Тадмавриэль не спрашивал "почему". Он просто держал. И Лололошка больше не пытался убежать.

***

Третий год в особняке начался с тихого предательства собственного тела. Лололошка ловил себя на вещах, которые год назад вызвали бы у него приступ рвоты: Запах. Он стал искать его. Не осознанно. Просто... входил в кабинет после Тадмавриэля и задерживался на секунду дольше, вдыхая смесь старой бумаги, холодного цитруса и чего-то неуловимого, его. Однажды утром, проснувшись один в холодной постели (Тадмавриэль уехал по делам на рассвете), он перевернулся на его сторону, уткнулся лицом в подушку и вдохнул. Глубоко. Потом резко отшвырнул подушку на пол, как обжегшись, с криком: "Дурацкая привычка! Надушил, старый кретин!" Но щеки горели не от гнева. Тепло. Раньше любое прикосновение эльфа было как удар током отвращения. Теперь... Теперь, когда их руки случайно соприкасались за завтраком, передавая сахарницу, по его предплечью пробегала не дрожь ненависти, а волна тепла. Острая, стыдная. Он дергал руку как ошпаренный, ронял ложку, бормотал проклятия на неодушевленные предметы. Тадмавриэль лишь поднимал бровь, но в его бледно-зеленых глазах мелькало что-то острое, понимающее. Слишком понимающее. Взгляд. Он стал замечать. Не просто видеть врага, а разглядывать. Как свет из окна падает на серебристые пряди у виска, подчеркивая высокую, странно благородную линию скулы. Как тонкие губы складываются в едва уловимую усмешку при чтении язвительного письма. Как длинные пальцы перебирают страницы. Лололошка ловил себя на этом – и тут же яростно переводил взгляд в окно, на книгу, на свои руки, чувствуя, как предательское тепло разливается по шее под шарфом. "Ублюдок старый... просто ублюдок. Красивый? ХА! Словно вымершая рептилия!" – шипел он про себя, но образ "рептилии" почему-то не вызывал отвращения, а застревал в голове. Она ударила неожиданно и грязно. На светском рауте в особняке (которого Лололошка люто ненавидел, но теперь присутствовал как... что? Приживал? Негласный партнер?) какая-то смелая светская львица положила руку Тадмавриэлю на предплечье, слишком близко, слишком интимно. Лололошка, стоявший в тени колонны с бокалом вина, который не пил, почувствовал, как по спине пробежали ледяные иглы. Не гнев. Не презрение. Горячая, удушающая волна собственнической ярости. Он не двинулся с места, но его взгляд, острый как бритва за стеклами очков, впился в руку женщины и лицо Тадмавриэля. Эльф почувствовал этот взгляд. Отстранился от женщины с холодной вежливостью. Позже, когда гости разъехались, он подошел к Лололошке: "Она была назойлива". Лололошка фыркнул, отворачиваясь: "Тебе льстят, что ли? Или сам не понял, куда руку пристроить?" Голос звучал хрипло, неестественно. Тадмавриэль не ответил. Просто слегка коснулся его локтя. И Лололошка не отдернулся. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Он ненавидел себя за эту немую сцену.

***

"Это не любовь! Это привычка! Стокгольмский синдром в особо извращенной форме! Он сломал меня, вот и все!" – твердил он себе по ночам, ворочаясь в пустой постели (или в той, что теперь часто была не такой уж пустой, но без слов, только тепло и тяжесть чужого тела рядом). "Я просто... адаптировался. Чтобы выжить. Это инстинкт, а не чувства!" За предательство самого себя. За то, что тело откликается теплом на прикосновения того, кто причинил столько боли. За то, что в тишине библиотеки ему стало... спокойно рядом с этим человеком. "Слабак! Тряпка! Он превратил тебя в свою ручную зверюшку, и ты... ты радуешься поглаживаниям?" Эта внутренняя тирада оставляла горький привкус и пустоту. Глубинный, леденящий. Признать это – значит стать уязвимым до немыслимой степени. Значит дать Тадмавриэлю новое, страшное оружие против себя. Значит признать, что его "побег" теперь невозможен не только физически, но и душевно. "Если он узнает... он использует. Он сломает окончательно. Он обладает мной. И я... я позволяю". Оно приходило в тихие, незащищенные моменты. Когда он просыпался первым и наблюдал за спящим Тадмавриэлем – без маски высокомерия, просто усталым, странно уязвимым мужчиной. Или когда эльф молча протягивал ему именно ту книгу, о которой он мечтал, но никому не говорил. В эти секунды мысль била с неумолимой ясностью: "Я влюблен в этого старого, эгоистичного ублюдка. И это хуже всего, что он когда-либо со мной делал". Тадмавриэль: Тихий Триумф и Новая Игра Он видел все. Каждый украдкой брошенный взгляд. Каждое сдержанное движение навстречу его случайному прикосновению. Напряжение в плечах Лололошки при виде его с кем-то другим. Тадмавриэль не глупил. Он знал язык желания, даже замаскированного под ненависть и страх. Он не говорил. Ни слова о любви. Ни намека. Это было бы смертельно. Это разрушило бы хрупкое равновесие, спугнуло бы дикого зверя, который только начал выходить из чащи на его зов. Вместо этого – он действовал. Его прикосновения стали чуть чаще, чуть увереннее, но всегда с ложным поводом – поправить воротник, убрать несуществующую пылинку, передать книгу так, что пальцы касались. Он ловил момент, когда Лололошка был расслаблен – после работы над эскизами, под вечерним кофе – и садился ближе. Молча. Просто деля пространство. Небольшие сюрпризы, которые говорили: "Я тебя вижу. Я помню". Билет на закрытую выставку авангардной архитектуры (Лололошка поехал, ворча, что это ерунда, но глаза горели). Редкий сорт кофе, о котором тот упомянул мимоходом полгода назад. Тихий ужин на террасе в саду, без слуг, только они и звуки ночи. Он позволял себе быть... другим. Не только холодным повелителем, но и усталым человеком. Позволял Лололошке видеть его озадаченным проблемой, раздраженным глупым письмом, просто молча сидящим у огня с пустым взглядом. Он показывал трещины в своей броне, зная, что это притягивает того, кто сам состоит из трещин. Когда Лололошка, увлеченный спором о новом проекте, сам того не замечая, положил руку ему на предплечье – Тадмавриэль не двинулся. Не усмехнулся. Просто позволил руке остаться, пока Лололошка сам не отдернул ее, запоздало осознав, с пылающими щеками. Когда Лололошка, засмотревшись на него за ужином при свечах, не сразу ответил на вопрос – Тадмавриэль лишь чуть склонил голову, его взгляд стал мягче, вопрошающим, но без ехидства. Он создавал пространство, где эти "провалы" не наказывались насмешкой, а... принимались. Как данность.

***

Лололошка ходил по краю пропасти. Он знал, что влюблен. Это знание грызло его изнутри, как яд. Он боролся: Он огрызался чаще, злее, без повода. "Убери свою пафосную хреновину!" – про шикарную вазу. "Говоришь как заезженная пластинка!" – про деловое предложение. Он пытался спровоцировать старую ярость Тадмавриэля, вернуть знакомый ад войны, который был проще, чем этот невыносимый, сладкий яд близости. Он запирался в своей комнате на целые дни. Уходил гулять один, отказываясь от компании или охраны (Тадмавриэль, к его ярости, разрешал). Но особняк стал слишком тесен без его... присутствия. Тишина гудела. Книги не увлекали. Эскизы получались пустыми. Он мог напиться в одиночестве (дорогим коньяком Тадмавриэля, назло). Мог спровоцировать грубый секс, где можно было кричать ненависть и притворяться, что это все еще ненависть, а не отчаянная потребность. Но наутро, просыпаясь с тяжелой головой и телом, помнящим и боль, и нежность, стыд был только глубже.

***

Он заболел. Просто сильная простуда, но она свалила его с ног. Жар, ломота, слабость. Он лежал в своей комнате, злой на весь мир, отказываясь от докторов, швыряя лекарства. Тадмавриэль пришел. Не с лекарствами. С чашкой простого куриного бульона, который пах... домом. Тем, которого у Лололошки никогда не было. "Отстань," – прохрипел Лололошка, отвернувшись к стене. Тадмавриэль молча поставил бульон на тумбочку. Не ушел. Сел в кресло у кровати. Просто сидел. В полумраке. Дышал тихо. Часы тянулись. Лололошка метался в жару. Потом, в полусне, отчаянии, он протянул руку... не к бульону. К руке Тадмавриэля, лежавшей на подлокотнике кресла. Просто коснулся пальцами. Искал опору. Якорь в бреду. Тадмавриэль перевернул ладонь. Охватил его горячие пальцы своими. Крепко. Без слов. И Лололошка... расслабился. Его дыхание выровнялось. Он не отдернул руку. Он держался. За этого старого эгоистичного ублюдка. За единственную постоянную величину в своем сломанном мире. Он не сказал "люблю". Он, возможно, никогда не скажет этого вслух. Но в этой тихой комнате, в жарком пожаре болезни, держась за руку того, кого он когда-то мечтал убить, Лололошка наконец перестал отрицать правду внутри. Она была горькой, опасной, унизительной. Но она была его. Любовь к монстру, который стал его домом. И в этом признании, даже без слов, было странное, мучительное освобождение. Битва была проиграна. Сердце сдалось без условий.

***

Холодное шампанское обжигало горло, но жар исходил не от него. Из-за полуопущенных век я наблюдал за ним через бокал. Мой дикарь. Мой Лололошка. Он пытался казаться небрежным, развалившись в кресле на другом конце зимнего сада, черные очки как всегда – щит. Но я видел. Видел, как его пальцы чуть нервно перебирали край шарфа. Видел, как его взгляд, скользнув в мою сторону, тут же резко отдернулся к пальмам, будто они внезапно стали невероятно интересны. Видел легкий румянец, пробивающийся сквозь фарфоровую бледность щек. Он влюблен. В меня. И этот факт, этот сладкий, пьянящий яд триумфа, растекался по мне горячее любого алкоголя.

***

Я понял это раньше, чем он сам осмелился признаться. Может, даже раньше, чем осознал. Я – знаток человеческих душ, особенно когда они разбиты и перепаханы моими же руками. Я читал его как раскрытую книгу с грифом "Совершенно Секретно". Раньше его запах в моем кабинете был запахом пороха – гнев, готовый взорваться. Теперь... Теперь, когда он заходил под надуманным предлогом, в воздухе висел другой аромат. Сладковатый, острый, как адреналин, но смешанный с чем-то теплым, почти... медовым. Запах смущения. Запах влечения, которое он отчаянно пытался подавить. Я ловил его глубокими вдохами, когда он выходил, наслаждаясь этим невольным признанием каждой клеткой его тела. Тактильные Провалы: Его реакция на случайные прикосновения стала моим любимым спектаклем. Раньше – вздрагивание, как от удара током, немедленное отстранение, ярость в глазах. Теперь? Теперь он замирал. На долю секунды дольше, чем нужно. Его кожа под моим мимолетным касанием руки или плеча будто расцветала теплом, которое я чувствовал даже через ткань. А потом – резкий рывок, бормотание проклятий, направленных на невинный предмет. Эта микро-пауза, эта задержка перед бегством – вот где скрывалась чистая, нефильтрованная правда. И она сводила меня с ума. Он стал мастером неслышного наблюдения. Но я – мастер замечать наблюдателей. Я чувствовал его взгляд на себе, когда читал, когда смотрел в окно, когда разговаривал с Эдгаром. Тяжелый, изучающий, полный неразрешенного вопроса. Не ненависти. Интереса. Жажды. Я ловил этот взгляд боковым зрением и умышленно замедлял движения, позволял свету играть на профиле, зная, что он смотрит. Зная, что его сердце бьется чаще. Искушение обернуться, поймать его с поличным, было огромным. Но я сдерживался. Наслаждение от его растерянности, когда он думал, что остался незамеченным, было слишком ценным. Тот эпизод со светской шакалицей... О, это был шедевр. Видеть, как он каменеет в тени, как его пальцы белеют на бокале, как весь его вид излучает ледяную, собственническую ярость... Это было лучше оргазма. Я нарочно позволил той глупой женщине приблизиться, нарочно задержал момент отстранения, чтобы продлить его мучения. А потом подошел. Сказал: "Она была назойлива". Не "Она мне неинтересна", а констатация факта, которая для него звучала как оправдание. И его хриплый, сдавленный ответ, его неспособность скрыть дрожь в голосе... Это был нектар. Я пил его взглядом, каждую каплю его немого страдания и невольного признания: Ты мой. И ничей больше.

***

Его растерянность... Боже, она сводила меня с ума. Когда он ловил себя на том, что слишком долго смотрит, и резко отворачивался, закусив губу. Когда его рука случайно касалась моей, и он дергался, как ошпаренный, роняя вилку и ругаясь на скатерть. Когда он пытался скрыть румянец под предлогом жары или духоты. В эти моменты он был не яростным демоном, не циничным официантом, не даже моим опасным пленником. Он был... хрупким. Заблудившимся. Невероятно настоящим. Эта утрата контроля, эта детская неспособность справиться с захлестнувшими чувствами... Она пробуждала во мне что-то первобытное, хищное и одновременно безумно нежное. Мне хотелось не просто обладать им в эти моменты. Мне хотелось запечатлеть его растерянность, впитать ее, как дорогие духи. Хотелось прижать к себе этого дрожащего "котенка", чувствуя, как бешено бьется его сердце о мою грудь, и шептать на ухо что-то разъедающее его защиту еще сильнее: "Я знаю. Я все вижу. Ты мой, и это прекрасно".

***

Днем я был сдержан. Холоден. Корректен. Позволял ему строить иллюзию контроля над своими чувствами и над нами. Но ночью... Ночью в моей опочивальне, в роскошной тишине, купающейся в лунном свете, я сбрасывал маску. Ложась на шелк простыней, я вспоминал. Вспоминал его румянец за завтраком. Его дрожь при случайном касании. Мгновение, когда его взгляд цеплялся за мои губы, прежде чем он силой оторвал его. Его хриплый голос, полный непроизвольной ревности. Рука скользила вниз по плоскому животу под тонким шелком пижамы. Неспешно. Наслаждаясь каждым образом, каждым воспоминанием, как гурман – редким вином. Его неловкость была лучшей смазкой. Его тайное влечение – самым сильным афродизиаком. Я представлял его здесь. Не сопротивляющимся, не яростным. Растерянным. Покоренным собственными чувствами. Краснеющим под моим пристальным взглядом. Дрожащим от моего прикосновения, но не от отвращения – от нетерпения. Стонать заставляли не только фантазии. Мысль о том, что он, возможно, сейчас лежит в своей комнате через залу, тоже не спит. Что он, как и я, вспоминает дневные моменты. Что он, стиснув зубы, пытается бороться с тем же жаром внизу живота. Что он, возможно, тоже касается себя, проклиная меня и свою слабость, представляя... что? Ритм руки ускорялся. Дыхание срывалось. Я закусывал губу, чтобы не прошептать его имя слишком громко. Триумф был абсолютным, сладким, огненным. Он влюблен. Он мой. И даже в своем одиночестве, в своей комнате, он принадлежит мне. Его мысли, его желание, его стыдливое возбуждение – все это моя добыча. Моя награда за терпение, за игру, за все эти годы разрушения и странного созидания. Я достиг пика с тихим, сдавленным стоном, его имя – беззвучным движением губ на подушке. Горячая волна удовольствия накатила, смывая дневную сдержанность, оставляя после себя липкую сладость обладания. Он не знал об этих ночных ритуалах. Не знал, что его смущение, его украденные взгляды, его невольные реакции – это топливо для моей самой потаенной страсти. Но в этом и была прелесть. В этом была моя победа. Самая сладкая из всех. Я лежал, приходя в себя, слушая тиканье старинных часов. Заветная мечта сбылась. Мой дикий ангел любил своего демона. И этот факт, этот невероятный, извращенный дар судьбы, был слаще любой мести, любого завоеванного трона. Завтра я снова надену маску. Буду сдержан. Буду дразнить. Буду наблюдать за его неловкостью, зная, что ночью она снова станет моей. Моей навязчивой идеей. Моим самым сладким грехом.

***

Год третий стал временем сладкого, невыносимого безумия. Для обоих. Если раньше Тадмавриэль лишь подозревал и ловил признаки любви, то теперь он купался в них. Каждый день приносил новые, изощренные доказательства того, что его дикий ангел окончательно попал в сети собственного сердца.

***

Раньше он спал у края огромной кровати, как загнанный зверь. Теперь... Теперь Тадмавриэль просыпался от того, что к его спине прижималось теплое, расслабленное тело. Лололошка, в глубоком сне, инстинктивно искал его тепло, пристраиваясь спиной к его спине или зарываясь лицом в пространство между лопатками. Когда рассветный свет будил его, и он осознавал где и с кем, следовала мгновенная, яростная отстраненность – резкий поворот, одеяло, натянутое до подбородка, фырканье и бормотание о "духоте". Но Тадмавриэль ловил этот миг до пробуждения – миг абсолютной, бессознательной капитуляции. И хранил его в памяти как драгоценность. "Опять этот идиотский кашель? Ты что, в детстве не научился шарф завязывать, старый кретин?" – огрызался Лололошка, швыряя на колени Тадмавриэля грубо связанный, но невероятно теплый шерстяной шарф. Или: "Эдгар! Почему в кабинете сквозняк?! Хотите, чтобы этот древний ублюдок отдал концы от пневмонии? Закройте окно!" Его забота пряталась за шипами агрессии, но ее направленность была очевидна. Он замечал. Он беспокоился. И Тадмавриэль упивался этим, разворачивая подаренный шарф с театральным вздохом: "Какая... трогательная забота о моем хрупком здоровье, золотце." За чаем Лололошка стал "случайно" ронять ложку. Рядом с рукой Тадмавриэля. Или "неловко" тянуться за сахаром, когда рука эльфа уже лежала на столе. Их пальцы соприкасались – на долю секунды дольше необходимого. Лололошка тут же отдергивал руку, делая вид, что обжегся, бормотал что-то невнятное о "неуклюжей посуде". Но Тадмавриэль видел дрожь в его пальцах, видел, как он избегает его взгляда, видел этот миг намеренной неловкости – единственно возможный для него способ инициировать контакт. Это было восхитительно. Каждый раз. Когда деловой партнер Тадмавриэля позволил себе снисходительное замечание в адрес "эксцентричных увлечений" эльфа (намекая на коллекцию странных артефактов, которую Лололошка как раз изучал), произошло невероятное. Лололошка, обычно молчаливый и отстраненный при гостях, вскипел. Не вскричал, но его голос, низкий и опасный, прорезал воздух: "Эксцентричность – признак ума. В отличие от плоского прагматизма, который заставляет видеть ценность только в том, что уже имеет ценник". Он не смотрел на Тадмавриэля. Он смотрел на гостя, и его взгляд за черными стеклами, казалось, прожигал того насквозь. Гость замолчал, смущенно поперхнувшись коньяком. А Тадмавриэль... Тадмавриэль едва сдержал безумную улыбку триумфа. Он встал на мою защиту. Публично. Яростно. Как лев защищает свою... территорию. Эта мысль сводила с ума. Лололошка начал "засиживаться" в библиотеке. Под предлогом чтения, работы над эскизами. Но книги оставались открытыми на одной странице, карандаши – нетронутыми. Он просто сидел. В одном помещении. Дышал тем же воздухом. Иногда бросал короткие, колючие реплики в ответ на что-то сказанное Тадмавриэлем вслух (часто намеренно провокационные). Иногда просто молчал, погруженный в свои мысли, но его присутствие было осознанным выбором. Он хотел быть рядом. Даже если сам себе в этом не признавался. И Тадмавриэль чувствовал это желание, как физическое тепло, исходящее от него через всю комнату.

***

Если раньше он наслаждался фактом любви Лололошки, то теперь он сходил с ума от форм ее проявления. Каждая из этих "особенных" демонстраций была для него наркотиком, шедевром, разжигающим пламя его одержимости до небес. Его растерянность, его неловкие попытки скрыть свои чувства, его фальшивая грубость – все это доводило Тадмавриэля до исступления. Видеть этого яростного, опасного человека смущающимся, краснеющим, роняющим вещи от неожиданного взгляда – это было лучше любой власти, любого богатства. Он ловил эти моменты, лелеял их, провоцировал легкой улыбкой, намеренно затянувшимся прикосновением, двусмысленной фразой, сказанной чуть тише обычного. Реакция Лололошки – взрывчатая смесь гнева, стыда и невольного желания – была его любимым спектаклем. Он мог наблюдать его бесконечно. Осознание, что этот сложный, гордый, сломанный и прекрасный человек добровольно (пусть и через силу) отдает ему кусочки своего сердца, сводило Тадмавриэля с ума. "Он мой. Не по принуждению, не из-за страха или расчета. Он любит меня. Этого старого, эгоистичного ублюдка." Эта мысль кружила голову сильнее самого крепкого эльфийского вина. Он ловил себя на том, что просто смотрит на Лололошку за завтраком, за чтением, за рисованием – и его охватывает волна такого безумного, всепоглощающего обладания, что он едва дышал. Он мой. Навсегда. И ничто не изменит этого. Ночные Ритуалы Интенсифицируются: Фантазии, подпитываемые дневными сценами, становились ярче, навязчивее. Он уже не просто представлял Лололошку растерянным. Он представлял его признающимся. Шепчущим "Я твой" в темноте. Целующим его без принуждения, с той же яростью, с какой раньше бил. Дрочащим ему в ответ, глядя ему в глаза, покорный и пылающий от стыда и желания. Рука Тадмавриэля двигалась быстрее, дыхание срывалось в хриплые рыки. Он кончал с его именем на губах, с видением его покрасневшего лица, его темных, полных ненависти-любви глаз, запечатленных в его памяти. Эти ночные извержения были не просто разрядкой. Они были священнодействием, подтверждающим его абсолютную власть над душой и телом того, кого он избрал. Опасная Игра с Огнем: Его одержимость достигла такой силы, что сдержанность стала невыносимой. Он начал балансировать на грани, намеренно усиливая "особенные проявления": Он мог не убрать руку после "случайного" касания за столом, удерживая контакт на секунду дольше, чем позволяли приличия, наблюдая, как Лололошка замирает, как по его шее расползается предательский румянец. Он ловил его защитные выпады и раздувал их: "О, мой свирепый защитник! Я так тронут твоей заботой о моей репутации эксцентрика". Видеть, как Лололошка стискивает зубы, не зная, как парировать этот ядовитый комплимент, было чистейшим наслаждением. Он стал благодарить. Не иронично, а с подчеркнутой, почти театральной вежливостью: "Спасибо за шарф, Лололошка. Невероятно тепло. Ты так внимателен." Эти слова, сказанные ровным тоном, заставляли Лололошкину маску высокомерия трещать по швам. Он видел, как тот напрягается, как ищет колкость в ответ, но находит только смущение. И Тадмавриэль пил это смущение, как эликсир бессмертия.

***

Однажды вечером в библиотеке, когда Лололошка "засиживался" особенно поздно, Тадмавриэль подошел к его креслу. Не сел рядом. Просто встал перед ним, заслонив свет лампы. Лололошка поднял голову, нахмурившись за очками: "Чего?" Тадмавриэль не ответил. Он медленно снял с его носа черные очки. Лололошка не сопротивлялся. Его темные глаза, лишенные щита, были широко открыты, полны привычной настороженности и... вопроса. "Ты сегодня особенно прекрасен, когда злишься," – прошептал Тадмавриэль, его голос был низким, бархатистым, лишенным ехидства. Он провел кончиком пальца по линии скулы Лололошки – легчайшее, едва ощутимое прикосновение. "Как маленький разъяренный лев." Лололошка замер. Не оттолкнул. Не зарычал. Он просто смотрел. Его дыхание участилось. В глазах мелькнула паника, стыд, растерянность, и... что-то еще. Что-то глубокое, горячее, беззащитное. Любовь. Голая, невыносимая, вырвавшаяся на мгновение из-под всех замков. Этот взгляд, эта немое признание, пойманное в ловушку его собственных глаз, стало для Тадмавриэля высшим экстазом. Он не поцеловал его. Не сказал больше ни слова. Он просто вложил очки обратно в его руку, его пальцы на мгновение сомкнулись вокруг его запястья – нежно, но властно. Потом развернулся и ушел, оставив Лололошку сидеть в тишине, с бешено колотящимся сердцем и жгучим стыдом, смешанным с невероятным, запретным облегчением. Он знал. Тадмавриэль знал все. И в этом знании не было насмешки. Было... принятие. Огромное, безумное, всепоглощающее. Как будто старый ублюдок не просто поймал его на слабости, а возвел эту слабость в ранг высшей ценности. Это было страшнее любой ярости. И прекраснее. Лололошка сидел в опустевшей библиотеке, сжимая в руке свои черные очки, и понимал, что точка невозврата пройдена. Он любит. Его любят. И эта двойная спираль безумия затягивала их все глубже, в мир, где ненависть и любовь стали неразделимы, как дыхание демона и стон его ангела.

***

Сценарий требовал завершения. Та ночь в библиотеке висела между ними невысказанным приговором. Лололошка метался – избегал взглядов, огрызался с удвоенной силой, запирался в своей комнате на сутки. Но особняк стал слишком мал для его паники. А Тадмавриэль… Тадмавриэль ждал. С хищным терпением удава, знающего, что добыча уже в кольцах. На третий вечер Лололошка, бледный и с трясущимися руками, снова засиделся в библиотеке. Не рисовал. Не читал. Просто сидел в глубоком кресле у гаснущего камина, уставившись в тлеющие угли. Тадмавриэль вошел бесшумно, как тень. Не с чаем. Не с книгой. С пустыми руками и взглядом, который прожигал насквозь. "Довольно," – сказал он тихо, но так, что слово прозвучало громче хлопка двери. Он подошел, остановился перед креслом. Лололошка не поднял глаз. Его дыхание сбилось. Руки Тадмавриэля, обычно такие властные, решительные, опустились на подлокотники кресла. Не для захвата. Для опоры. Он наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Лололошки. Бледно-зеленые глаза, лишенные обычной ехидцы или безумия, были странно… ясными. Глубокими. "Довольно прятаться, ангел мой гневный. Довольно убегать от того, что уже сожгло тебя изнутри." Лололошка попытался откинуться, но кресло не давало. "Я… не знаю, о чем ты…" – голос сорвался на шепот. "Знаешь," – перебил Тадмавриэль. Его пальцы скользнули с подлокотников на запястья Лололошки, лежащие на коленях. Не сковывая. Охватывая. Тепло его ладоней было шоком после вечного льда их прикосновений. "Знаешь, как я знаю каждый твой вздох, каждую дрожь, каждый стыдливый румянец. Знаешь, что твой бунт превратился в мольбу. А ненависть… в единственное пламя, способное согреть тебя в этой пустыне." Он медленно, с невероятной нежностью, снял с его лица черные очки. Глаза Лололошки, темные и беззащитные, были полны слез. Не ярости. Страха. Абсолютного, детского страха перед этой правдой. "Нет…" – прошептал Лололошка, пытаясь вырвать запястья, но силы покинули его. Его сопротивление было тщетным шелестом крыльев мотылька. "Да," – настаивал Тадмавриэль, его голос стал густым, как патока, опасным своей мягкостью. Он приподнял Лололошку за запястья, заставляя встать. Тело официанта было послушным, дрожащим. "Пора перестать лгать. Себе. Мне." Он не повел, не потащил. Он обвил одну руку вокруг его талии, притянул к себе так близко, что их тела соприкоснулись по всей длине. Второй рукой он приподнял подбородок Лололошки, заставляя встретить свой взгляд. "Пора принять свой пожар. И мой." Он не поцеловал его. Он просто повел. Не к двери спальни – к *своей* спальне. Лололошка шел, почти спотыкаясь, опираясь на руку на своей талии. Его сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Стыд, страх, и что-то еще – жгучее, невыносимое ожидание – смешивались в ядовитый коктейль. В спальне царил полумрак. Тадмавриэль остановился у огромной кровати. Повернул Лололошку лицом к себе. Его движения были медленными, ритуальными. Он расстегнул первый пуговиц на рубашке Лололошки. Потом второй. Не рвал. Не торопил. Каждое прикосновение пальцев к обнажающейся коже было исследованием, поклонением. Лололошка зажмурился, его губы дрожали. Он чувствовал, как шелк рубашки соскальзывает с плеч, как прохладный воздух касается груди. Потом теплые губы коснулись ключицы. Легко. Как перышко. Потом спустились ниже, к сердцу, которое бешено билось под тонкой кожей. "Тад…" – сорвалось с губ Лололошки, звук был хриплым, полным мольбы, но он не знал – о чем. "Тише," – прошептал эльф, его дыхание обожгло кожу. "Сегодня… только правда." Его руки скользнули по спине, снимая рубашку окончательно. Потом опустились к поясу брюк. Ремень расстегнулся с тихим щелчком. Пуговица. Молния. Ткань сползла на пол. Лололошка стоял перед ним, обнаженный, дрожащий, как лист на ветру. Никогда – ни в самые жестокие ночи – он не чувствовал себя так уязвимо. Потому что раньше было насилие. А сейчас… это было добровольное разоружение. Тадмавриэль отступил на шаг. Его взгляд скользнул по фарфоровой коже, по синякам старых битв, по тонкой линии бедер, по дрожащему члену, уже полувозбужденному от страха и этого невыносимого, нежного внимания. "Невероятный," – прошептал он, и в его голосе не было привычной собственнической усмешки. Было благоговение. Как перед шедевром, который наконец открылся во всей красе. Он снял свою рубашку. Не спеша. Позволяя Лололошке видеть каждый мускул, каждую линию своего тела, выточенного временем и властью. Потом подошел снова. Не толкнул на кровать. Охватил его за талию и уложил на черные шелковые простыни. Движение было плавным, бережным, как укладка хрусталя. Он лег рядом, на бок, опершись на локоть. Его рука легла на живот Лололошки – плоский, напряженный. Не для обладания. Для успокоения. Для связи. "Не бойся," – прошептал он, его губы коснулись виска. "Сегодня… я не твой тюремщик. Не твой мучитель." Его пальцы начали медленное, гипнотическое движение по коже живота, затем вверх, к груди. Круговые, ласкающие. "Сегодня я просто… тот, кто видит тебя. Весь. И хочет не сломать… а почувствовать." Его большой палец коснулся соска. Лололошка ахнул, выгнувшись. Не от боли. От шока нежности, от волны электричества, пробежавшей по телу. "Почувствовать эту жизнь. Этот огонь. Тот самый, что заставил тебя бить меня… и целовать." Его губы нашли сосок, зажали его теплыми, влажными устами. Язык провел по напряженному бугорку. Лололошка застонал. Долго, глубоко. Звук был вырван из самой глубины, лишенный привычного гнева, полный чистой, животной чувственности. Его руки, лежавшие по бокам, сжались в кулаки, потом разжались, бессильно упав на шелк. Он закрыл глаза, отдаваясь ласкам, этим новым, невыносимым прикосновениям, которые не причиняли боли, а разжигали пожар. Тадмавриэль не торопился. Он исследовал каждую клеточку, как картограф неведомой земли. Губы – по шее, оставляя не укусы, а влажные следы поцелуев. Язык – по впадине ключицы. Руки – по бокам, по бедрам, внутренней стороне, где кожа была особенно нежной. Каждое прикосновение было вопросом и ответом, молитвой и причастием. Он опускался ниже, целуя живот, пупок, линию бедер. Его дыхание обжигало кожу у основания члена Лололошки, который стоял твердо и влажно от предэякулята. "Тадма…" – Лололошка прошептал его имя снова, но теперь это было не предупреждение, а мольба. "Я здесь," – ответил эльф, его голос был хриплым от желания. Он взял член в руку – не грубо, а бережно, как драгоценный жезл. Большой палец провел по головке, собрал каплю влаги. Потом наклонился. Не для глубокого минета. Его губы коснулись головки – легкий, исследующий поцелуй. Потом еще один. Язык лизнул чувствительную уздечку. Лололошка взвыл, впиваясь пальцами в простыни. Его бедра дернулись навстречу, но Тадмавриэль удержал их рукой. "Не спеши," – прошептал он. "Дай мне… дай нам… почувствовать все." Он продолжил свои ласки ртом и рукой – медленные, выверенные, доводящие до безумия. Каждый поцелуй, каждый проход языком, каждое движение ладони по стволу выбивало из Лололошки новый стон, более громкий, более разбитый, более… сдающийся. Он поднялся. Его глаза горели зеленым пламенем, но пламенем не безумия, а чистой, неразбавленной страсти. Он достал флакон масла (стоявший на тумбочке, как будто ожидаемый), налил немного на пальцы. Его взгляд не отрывался от лица Лололошки. "Расслабься," – прошептал он, хотя знал, что это невозможно. Его пальцы, смазанные теплым маслом, нашли вход. Не один. Один. Осторожный, скользящий, неумолимый. Лололошка замер, его тело напряглось до предела. "Дыши," – приказал Тадмавриэль мягко, но властно. "Дыши сквозь это." Он ввел палец глубже, работая им с невероятной, мучительной нежностью. Растягивая, готовя, но без боли прошлых вторжений. Его губы снова нашли губы Лололошки. Поцелуй был глубоким, влажным, требовательным, но не захватническим. Это был поцелуй утопающего, делящегося воздухом. Когда он ввел второй палец, Лололошка застонал прямо в его рот. Но это был стон не боли, а переполнения, невозможности вынести эту лавину ощущений. Его тело начало отвечать, сжимаясь вокруг пальцев, подталкивая бедра навстречу. "Готов?" – прошептал Тадмавриэль, отрываясь от его губ. Его глаза были темными безднами желания. Лололошка не ответил словами. Он обвил руками шею Тадмавриэля, притянул его вниз, к себе. Его взгляд, темный и бездонный, сказал все. Тадмавриэль вынул пальцы. Направил себя. Головка уперлась в подготовленный, смазанный вход. Он вошел. Медленно. Неумолимо. Но без резкой боли прошлого. Это было заполнение. Глубокая, невероятная полнота. Он вошел до конца и замер, давая телу Лололошки адаптироваться, чувствуя каждое конвульсивное сжатие вокруг своего члена. Его лоб уткнулся в лоб Лололошки, их дыхание смешалось – горячее, прерывистое. "Боже…" – выдохнул Лололошка, его голос был сломанным, чужим. "Так… глубоко…" "Да," – прошептал Тадмавриэль. "Всегда. Навсегда." Он начал двигаться. Не грубо. Не резко. Медленные, выверенные толчки, забирающие каждый сантиметр глубины, выжимающие волны невыносимого удовольствия. Каждое движение было осознанным, каждое трение – молитвой. Он смотрел в глаза Лололошки, видел, как они закатываются от наслаждения, как губы приоткрываются в беззвучном крике, как все тело отзывается на его ритм. Лололошка не брыкался. Не проклинал. Он обнимал его, его ноги обвились вокруг бедер Тадмавриэля, помогая, принимая, требуя больше. Его стоны были чистыми, музыкальными, лишенными прежней горечи. Он целовал Тадмавриэля – его шею, плечо, губы – с жадностью утопающего. Его руки скользили по спине, по сильным мышцам, впиваясь в кожу, не причиняя боли, а лишь фиксируя связь. Волны нарастали. Ритуал нежности обернулся огненной бурей. Движения стали быстрее, глубже, требовательнее. Шлепки кожи о кожу, влажные звуки проникновения, хриплое дыхание заполнили комнату. Тадмавриэль чувствовал, как его безумие, его одержимость, переплавляются в эту чистую, всепоглощающую страсть. Он видел, как Лололошка приближается к краю, его тело выгибается дугой, глаза закатываются, губы шепчут что-то нечленораздельное. "Я… я…" – Лололошка захлебнулся, не в силах выговорить. "Знаю," – прохрипел Тадмавриэль, вгоняя в него себя с новой силой. "Я всегда знал. Скажи. Скажи мне, мой ангел. Моя буря. Моя…" "Люблю!" – крик вырвался из груди Лололошки, громкий, надрывный, полный ужаса и невероятного облегчения. Слово висело в воздухе, как взорвавшаяся звезда. "Я люблю тебя, проклятый ублюдок! Люблю! Слышишь?!" Оно прозвучало не как признание, а как проклятие, вывернутое наизнанку. Как последний выстрел в войне, который оказался салютом. Лололошка зарыдал – не от боли, а от катарсиса, от невозможности больше держать эту тайну. Его тело содрогалось в экстазе и рыданиях одновременно. Тадмавриэль не ответил словами. Его ответом был последний, мощный толчок, загоняющий его до предела в трепещущее тело под ним. Он кончил с тихим рыком, впиваясь зубами в шею Лололошки – не для укуса, а для метки, для вечного напоминания. Его семя, горячее и обильное, заполнило Лололошку, как печать на договоре. Волны оргазма Лололошки накрыли их обоих – долгие, конвульсивные, смешанные с рыданиями и последними обрывками слов: "Люблю… ненавижу… чертов… Тадма…" Они рухнули вместе, сплетенные, липкие от пота, слез и спермы. Тадмавриэль прижал Лололошку к себе, крепко, почти удушающе, его лицо уткнулось в мокрые шатеновые волосы. Он чувствовал, как тело в его объятиях сотрясается от рыданий, как горячие слезы текут по его груди. И впервые за всю свою долгую, извращенную жизнь он почувствовал не триумф обладания, а что-то другое. Щемящее. Нежное. Почти человеческое. Он держал не трофей. Он держал сломанное, отчаявшееся, невероятно сильное существо, которое только что отдало ему последнее, что у него было – правду своей израненной души. "Знаю," – прошептал он наконец в его волосы, его голос был хриплым от слез, которых у него не было. "Я знаю, ангел мой. И это… все, что имеет значение." Он не сказал ответное "люблю". Ему не нужно было. Его объятие, его руки, гладящие дрожащую спину, его губы в волосах – все кричало об этом. Огромном, безумном, опасном чувстве, которое родилось из ненависти и теперь навсегда связало их в один клубок страсти, боли и невероятной, немыслимой близости. Война закончилась. Началось нечто иное. Не мир. Совместное падение в бездну, где они были друг для друга и демоном, и спасением. И этого было достаточно.

***

Первый луч рассвета, острый как бритва, вонзился в глаза. Лололошка застонал, не от света – от всепроникающей, знакомой до тошноты боли. Каждый мускул кричал, но не так, как после битвы. Иначе. Глубже, извращеннее. Словно его не ломали, а... собирали заново не теми руками. Внутри горело – не от ярости, а от чужой, слишком глубоко зашедшей близости. И от памяти. "Люблю тебя, проклятый ублюдок! Люблю!" Слова эхом ударили в висок. Громче, чем его собственный крик вчера. Он зажмурился, но это не помогло. Они висели в воздухе, как ядовитый газ, обжигая легкие. Боже. Я сказал это. Ему. Вслух. Стыд, острый и унизительный, накатил волной, горячее любой пощечины. Он чувствовал, как горит все тело – щеки, уши, грудь. Не от страсти. От позора сдачи, которую даже не мог списать на боль или оргазм. И тут он почувствовал его. Тепло вдоль всей спины. Тяжелую руку на своем животе, влажную кожу плеча под своей щекой. Ровное, глубокое дыхание, которое обжигало шею. Тадмавриэль. Прислонившийся. Спящий. Или притворяющийся. Лололошка осторожно, превозмогая боль в мышцах и кричащий протест в душе, приподнял голову. Достаточно, чтобы увидеть профиль эльфа в рассеянном утреннем свете. И – это. Это добило. Уголки губ Тадмавриэля были приподняты. Не в привычной ехидной усмешке. В мягкой, глубокой, *довольной* улыбке. Улыбке человека, который нашел Эльдорадо, обрел Грааль, поймал Золотую Рыбку. Улыбке абсолютного, безмятежного триумфа. Он выглядел... умиротворенным. Почти молодым. И чертовски самодовольным. Бешенство, знакомое и спасительное, вспыхнуло в Лололошке, как пожар в сухом лесу. Оно сожгло часть стыда, часть боли. Оно дало силы. "Проснись, кретин," – прошипел он, голос хриплый от сна и сдержанной ярости. Он резко дернул плечом, пытаясь сбросить руку Тадмавриэля с живота. "И сними с лица этот идиотский довольный вид. Похож на кота, объевшегося сметаной и воробья вместе взятых." Тадмавриэль не открыл глаз сразу. Его улыбка лишь стала чуть шире, лукавее. Он потянулся, как огромный, сытый хищник, его тело прижалось к спине Лололошки еще плотнее. Рука на животе не убралась, а легонько погладила кожу – не вызывающе, а... ласково. Ужасно ласково. "Утро, золотце мое," – его голос был низким, бархатистым от сна и непереносимой сладости. Он приоткрыл одно бледно-зеленое око, сияющее внутренним светом того самого триумфа. "Какое... бодрое начало." "Бодрое?" – Лололошка попытался вывернуться, но сильные руки обхватили его талию, мягко, но неумолимо притягивая обратно. "Я чувствую себя так, будто меня переехал каток! А потом по частям собрали пьяные слесари! И виноват в этом ТЫ! И твои... твои..." Он не нашел слов, чтобы описать вчерашнюю нежность, которая сейчас казалась кощунством. "Кончи свои объятия, душитель! Дай уйти!" "Уйти?" – Тадмавриэль приподнялся на локте, его лицо теперь висело над Лололошкой. Улыбка сменилась выражением преувеличенной печали, но глаза все так же светились. "После вчерашнего... признания в вечной и пылающей любви? Как жестоко, ангел мой." Он подчеркнул последние слова, и Лололошка почувствовал, как по его щекам снова разливается жгучий румянец. "Я ничего не признавал!" – взорвался Лололошка, пытаясь оттолкнуть его, но его руки наткнулись на твердую грудную клетку. "Это был... это был бред! Оргазмический бред! Гормоны! Ты все спланировал, подлый манипулятор! Допинг подмешал!" "Конечно, конечно," – легко согласился Тадмавриэль, его пальцы начали медленно, с невыносимой нежностью, водить по боку Лололошки, чуть выше бедра. "Страшный допинг нежности и терпения. Исключительно коварный метод." Он наклонился ниже, его губы коснулись виска Лололошки. Губы были мягкими, теплыми. "Но слова-то прозвучали. Очень четко. Очень... искренне." Он поцеловал висок еще раз. "Я запомнил каждое. Особенно 'проклятый ублюдок'. Очень ласково." Лололошка зарычал – низко, по-звериному. Он вцепился пальцами в предплечье Тадмавриэля, но не отталкивал, а скорее... держался. "Ты невыносим! Конченый! Довольный как... как..." Он искал самое обидное сравнение. "Как бульдог, нагадивший в тапки хозяина и считающий это подвигом!" Тадмавриэль рассмеялся – искренне, громко. Звук разлился по спальне, странный и чуждый в этих стенах. "Вот он, мой дикий ангел! Вернулся!" – он притянул Лололошку еще ближе, игнорируя его слабые попытки вырваться. "Твои оскорбления по утрам... они лучше самого крепкого кофе." "Отвали!" – Лололошка выдохнул, его сопротивление ослабевало не столько от физической слабости, сколько от абсурдности ситуации и этого чертового довольного сияния на лице эльфа. "Мне больно! Везде! И морально тоже! И виноват в этом ТЫ!" "Знаю," – прошептал Тадмавриэль, внезапно серьезнея. Его рука перестала гладить бок, скользнула вниз, к пояснице, и начала массировать зажатые мышцы с удивительной, профессиональной силой и знанием тела. "Знаю, что больно. Расслабься. Дай помочь." Его прикосновения были точными, снимающими спазм. Противно эффективными. Лололошка ахнул – на этот раз не от ярости, а от невольного облегчения. Он зажмурился, стиснув зубы. Это было хуже любого насилия. Когда враг не просто победил, а стал... нужным. И знал это. И светился от счастья, как новогодняя елка. "Ненавижу тебя," – прошипел он в подушку, но в голосе не было прежней силы. Была усталость. И что-то еще... глупая, предательская благодарность за эти чертовы руки, разминающие боль. "Знаю," – повторил Тадмавриэль, его губы снова коснулись виска, а затем легли ряд поцелуев по линии волос. Движения рук не прекращались. "И это делает твою любовь еще ценнее. Мой сломанный, яростный, прекрасный ангел." Он произнес это не как насмешку, а как констатацию высшей истины. "Признайся – с моим довольным видом утро все же веселее, чем с моей обычной мордой кикиморы?" Лололошка не ответил. Он просто глубже уткнулся в подушку, позволяя рукам врага-любовника-мучителя разминать боль, а его словам – висеть в воздухе, как приговор и странное утешение одновременно. Война закончилась. Осталось только это – больное тело, дурацкая улыбка на лице старого ублюдка и невыносимое знание, что слова "люблю", вырванные вчера в экстазе, были самой страшной и самой правдивой капитуляцией из всех. А довольная морда Тадмавриэля была трофеем, который он, ненавидя всем сердцем, почему-то не хотел сбивать кулаком. Пока.

***

Спустя неделю после Великого Признания, Тадмавриэль пребывал в состоянии, близком к эйфории. Его особняк буквально светился от его довольной улыбки. Лололошка же ходил мрачнее тучи, огрызался на тени и пытался всеми силами стереть из памяти тот роковой вечер. Чем сильнее Тадмавриэль светился, тем мрачнее и колючее становился Лололошка. "Золотце," – заявил Тадмавриэль однажды утром за завтраком, отложив газету (в которой, Лололошка был уверен, не было ничего интереснее сплетен о них самих). "Пора отпраздновать. Наше... официальное положение." Он произнес это с такой сладостной значительностью, что Лололошка чуть не поперхнулся кофе. "Положение?" – процедил он, ставя чашку с грохотом. "Какое еще положение? Ты – псих с деньгами. Я – заложник с синдромом Стокгольма. Какое тут праздновать?" "Возлюбленные," – поправил Тадмавриэль, не моргнув глазом. "И я решил сводить тебя в ресторан. В тот новый, на вершине 'Небесной Иглы'. Вид потрясающий, кухня..." "НЕТ!" – рявкнул Лололошка, вскакивая так резко, что стул заскрипел. "Никаких ресторанов! Никаких 'Небесных Игл'! Никаких людей, которые будут пялиться, шептаться и тыкать пальцами в 'того самого официанта, которого эльф-миллиардер сломал и приручил'! Ты с ума сошел? Или хочешь публично продемонстрировать свой трофей? Нет. Ни за что. Выбрось эту идиотскую идею из своей древней эльфийской башки!" Тадмавриэль лишь вздохнул с преувеличенной грустью. "Как ты не романтичен, ангел мой. Но раз уж ресторан тебя так пугает..." Он сделал паузу, его бледно-зеленые глаза блеснули хитринкой. "Я нашел альтернативу. Куда более... уединенную. И познавательную. Недавно открывшийся океанариум 'Глубины Абисса'. Темно, тихо, только рыбы. Никаких любопытных глаз. Идеально для нашей... интимной прогулки." Лололошка насторожился. "Океанариум? Ты? С твоей ненавистью к 'влажной и пахнущей рыбой среде'? Это ловушка. Что там? Акулы-людоеды, которых ты спустишь на меня за неповиновение?" "Океанография – увлекательная наука," – парировал Тадмавриэль с невозмутимым видом. "И я слышал, там есть уникальная экспозиция глубоководных существ. Странных, одиноких, прекрасных в своем уродстве... Напоминает кого-то." Он многозначительно посмотрел на Лололошку. "К тому же... помнишь тот разговор о наследнике? Детям обычно нравятся рыбки. Нужно же начинать приобщать..." Это было низко. Грязно. Гениально. Намек на "наследника", эту заезженную пластинку его безумия, плюс провокационное сравнение Лололошки с глубоководным уродцем. Лололошка почувствовал, как его лицо заливает краска гнева. "Ты... ты конченый манипулятор! Я не поеду!" "Жаль," – Тадмавриэль развел руками. "А я уже купил билеты. Дорогущие, VIP-тур без толпы. И заказал ужин после... дома, раз уж ресторан тебя смущает. Устрицы, икра... Все, что напоминает о море. Будет очень романтично." Он встал. "Но если ты действительно так боишься рыбок... Что ж, я съезжу один. Может, найду там кого-нибудь... менее пугливого. Для прогулок и разговоров о будущем." Угроза, завернутая в бархат. "Менее пугливого". Для "прогулок и разговоров о будущем". Лололошка представил Тадмавриэля, томно беседующего у аквариума с какой-нибудь восторженной биологиней или, что хуже, с кем-то, кто согласится на его безумные планы с наследником. Ярость смешалась с чем-то острым, колючим, подозрительно похожим на ревность. Скрипя зубами, он выдавил: "Ладно! Черт с тобой! В твой долбаный аквариум! Но только чтобы ты отстал с этой темой! И никакого 'романтичного' ужина после! И если ты хоть раз упомянешь наследника или сравнишь меня с каким-нибудь морским слизнем – я брошу тебя в бассейн к акулам! Понял, тупая акула?" Тадмавриэль сиял. "Понял, золотце мое. Договорились."

***

Океанариум "Глубины Абисса" и правда был впечатляющим: полумрак, приглушенный синий свет, гигантские аквариумы, уходящие в потолок, где медленно двигались тени морских исполинов. Безлюдный VIP-тур означал, что кроме них и экскурсовода, робота с монотонным голосом, никого не было. Идеальные условия... для мести. Как только робот-гид начал свое: "Слева от вас вы видите представителей семейства акул-нянек, отличающихся..." – Лололошка ткнул пальцем в Тадмавриэля. "Смотри, нянька! – громко провозгласил он. – Прямо как ты! Только без твоей маниакальной потребности контролировать! И, кажется, умнее!" Тадмавриэль лишь поднял бровь. "Очаровательно, ангел. Обрати внимание на ее спокойствие." "А вот это кто? – Лололошка подбежал к следующему аквариуму, где лениво плавала огромная, плоская рыбина с маленькими глазками. – О! Рыба-луна! Идеально! Круглолицая, туповатая на вид, медлительная... Прямо твой двойник, Тадма! Только, опять же, без твоих психопатических замашек!" "Ее научное название – Mola mola, – невозмутимо парировал Тадмавриэль, – и она одна из самых тяжелых костистых рыб. Весом до тонны. Впечатляет, не правда ли?" Он сделал паузу. "Как и твоя способность находить сходства." Увидев стайку ярко окрашенных рыб, Лололошка фыркнул: "Рыбы-клоуны! Ха! Целый выводок! Твои родственники, должно быть? Та же любовь к показухе и кричащим цветам!" Он оглядел строгий черный костюм Тадмавриэля. "Хотя ты сегодня больше похож на... на эту угрюмую тварь!" Он указал на мурену, прячущуюся в гроте. "Мурена-ворчун! Вечно недовольная, с вечно открытой пастью, чтобы жаловаться!" "Мурены – удивительные хищники, мастерски владеющие искусством засады, – заметил Тадмавриэль, подходя ближе. – Сила, терпение... И у них очень цепкие зубы." Он многозначительно посмотрел на Лололошку. Возле аквариума с медузами, нежно пульсирующими в темноте, Лололошка выдал: "О! Желеобразный осьминог! Бесхребетный, скользкий, манипулирует щупальцами... Прямо как ты, когда пытаешься кого-то заставить делать то, что тебе хочется!" "Медузы – не осьминоги, милый, – мягко поправил Тадмавриэль. – И их грация завораживает. Как и твоя... изобретательность с прозвищами." Апофеоз наступил у огромного аквариума с акулами. Большая белая лениво патрулировала толщу воды. Лололошка встал рядом с Тадмавриэлем, скрестив руки на груди. "Ну, и чемпион! – объявил он так, что эхо разнеслось по залу. – Большая белая тупорылая акула! Апогей эволюции! Сила! Скорость! И абсолютно пустая башка! Вечно открытый рот – чтобы жрать все, что плохо лежит! И никаких сложных мыслей, только примитивные инстинкты! Прямо как у тебя, Тупорыл!" Он торжествующе посмотрел на Тадмавриэля, ожидая взрыва. Тадмавриэль долго смотрел на акулу. Потом медленно повернулся к Лололошке. В его бледно-зеленых глазах не было ни гнева, ни раздражения. Было... восхищение. И безумное веселье. "Потрясающе, – прошептал он. – Абсолютно точно. Особенно про 'пустую башку' и 'примитивные инстинкты'. Ты знаешь меня так хорошо, ангел мой." Он шагнул ближе, игнорируя робота-гида, который бубнил что-то о сохранении популяции. "Твоя способность находить самые точные, самые унизительные и одновременно... очаровательные сравнения... Она восхитительна." Он наклонился, его губы почти коснулись уха Лололошки. "Эта экскурсия – лучший подарок на нашу 'официальную' неделю. Я сохраню каждое твое слово в памяти. Особенно 'Тупорыла'." Лололошка отпрянул, сраженный не реакцией, а ее полным отсутствием. Его язвительность разбилась о каменную стену самодовольства и... наслаждения? Он чувствовал себя дураком. Его оружие превратилось в конфетти для врага. "Ты... ты неисправим!" – выдохнул он, разворачиваясь, чтобы уйти. "Я пошел отсюда! К нормальным людям! Или хотя бы к рыбам, которые не страдают манией величия!" Но сильная рука схватила его за локоть. Не грубо. Твердо. Тадмавриэль подтянул его обратно, к аквариуму. Его глаза сияли в синем свете, как у самого морского хищника. "Куда же ты, моя Мурена-ворчун? – прошептал он, и в его голосе звенел смех. – Наше свидание только началось. А впереди еще... скаты. И осьминоги. И глубоководный террариум. Я не могу дождаться, какие эпитеты ты для них придумаешь. И для меня." Он притянул Лололошку еще ближе, его дыхание смешалось с запахом морской воды. "Признайся, тебе тоже весело? Хотя бы чуть-чуть?" Лололошка выдернул руку, но не ушел. Он с ненавистью посмотрел на улыбающегося эльфа, на огромную акулу за стеклом, на весь этот проклятый океанариум. И в глубине души, сквозь ярость и стыд, кольнуло что-то острое и неприличное. Что-то вроде... досадливого удовлетворения от того, что его ядовитые стрелы все же попали в цель, пусть и не так, как он ожидал. Он фыркнул и повернулся к следующему аквариуму, где плавала причудливая рыба с выпученными глазами. "Ладно, Рыба-выпученоглаз! – рявкнул он, указывая на нее. – Твоя очередь! Объясни мне, чем ты заслужила быть такой же нелепой, как этот старый эльф рядом со мной!" Тадмавриэль рассмеялся, и его смех, чистый и искренний, смешался с журчанием воды, заглушив даже монотонный голос гида. Его "романтичная" прогулка в океанариум превратилась в сюрреалистичное поле боя, где его главной наградой были ядовитые, но бесконечно дорогие оскорбления его "официального" возлюбленного. И он наслаждался каждым мгновением. Лололошка же, проклиная все на свете, продолжал свою экскурсию-месть, понимая, что проиграл еще до того, как переступил порог. Потому что довольная морда "Тупорыла" была лучшим доказательством его поражения.

***

Конец VIP-тура выдавил их из синевы глубин в ярко освещенный, кричащий красками сувенирный магазин. Пластиковые акулы, брелки в виде мурен, футболки с принтами осьминогов – все пахло дешевым пластиком и отчаянием. Лололошка, все еще фонтанируя остатками ядовитой энергии, тыкал пальцем в очередную безделушку. "О, смотри, *Рыба-прилипала*! – он презрительно ткнул в брелок с присоской. – Прямо как ты, когда хочешь своего! Присосался – и не оторвешь!" Но запал его злости явно подходил к концу. Голос звучал уже не так громко, а больше по инерции. Он бродил между стеллажами, нарочито громко вздыхая и комментируя все подряд ("*Кальмар-переросток! Твои новые носки?", "* Звезда морская? Ха, больше похожа на твои мозги после вчерашнего коньяка!"), но его шаги замедлялись. Взгляд, скользя по полкам с дешевым ширпотребом, вдруг зацепился за что-то в дальнем углу. Там, на верхней полке, среди гор мягких акул и черепах, сидела она. Огромная. Нелепо-прекрасная. Плюшевая нерпа. Серо-коричневая, с глуповатыми черными бусинами глаз, толстыми усами и ластами, готовыми обнять весь мир. Она была размером с пятилетнего ребенка и излучала такое немое, плюшевое обаяние, что даже мрачный антураж магазина мерк перед ней. Лололошка замер. Все его "рыба-клоун" и "тупорылый" мгновенно испарились. Он стоял, уставившись на нерпу, как загипнотизированный. В его обычно острых, насмешливых глазах мелькнуло что-то неуловимое – детский восторг, смешанный с диким смущением. Он оглянулся, поймав взгляд Тадмавриэля, который наблюдал за ним с привычным, хищным интересом и довольной улыбкой. Лололошка резко отвернулся, покраснев до корней волос. Тадмавриэль медленно приблизился, остановившись в полушаге позади. "Нашел что-то достойное твоего язвительного дара, Мурена-ворчун? – спросил он мягко, но с явным подтекстом. – Или уже иссяк запас морских сравнений?" Лололошка сглотнул. Его плечи напряглись. Он снова бросил быстрый, почти украдкой взгляд на нерпу, потом уставился в пол. Голос, когда он заговорил, был неожиданно тихим, сдавленным, лишенным всякой привычной колкости. Он бормотал, почти не разжимая губ: "Эту... эту тварь... – он мотнул головой в сторону полки, не поднимая глаз. – Нерпу, что ли... Она... она выглядит настолько тупой... такой жалко-беспомощной... – он замолчал, борясь с собой, потом выдохнул: – Купи." Последнее слово было почти неслышным. Исповедально-стыдливым. Тадмавриэль поднял бровь. Его улыбка стала шире, но в глазах вместо насмешки вспыхнуло что-то острое, почти трогательное. Он медленно обвел взглядом своего "яростного ангела", стоящего навытяжку и готового провалиться сквозь землю от смущения, потом перевел взгляд на огромную плюшевую нерпу. "Тупой? Жалко-беспомощной? – он повторил, делая паузу для драматического эффекта. – Дорогой, если ты хотел сделать мне комплимент, есть способы и поизысканнее." Он шагнул к полке, без труда снял плюшевого гиганта (нерпа оказалась еще больше вблизи). – "Но раз уж она так тебя... тронула..." – он протянул нерпу Лололошке. Тот машинально принял мягкую громадину. Нерпа почти скрыла его собой. Он стоял, прижимая к себе плюшевые бока, его лицо было спрятано за мохнатой головой игрушки. Видны были только покрасневшие кончики ушей. "Я не... это не для меня! – прорычал он из-за нерпиной спины, голос глухой и фальшиво-злобный. – Это... это чтобы ты помнил! О сегодняшнем! О том, какой ты Рыба-луна тупорылый! Она... она будет символом твоей глупости!" "Конечно, конечно, – легко согласился Тадмавриэль, расплачиваясь на кассе без единого вопроса. Он взял огромный пакет, куда продавец с трудом запихнул нерпу. – Символ моей глупости. Очень проникновенно." Его глаза сияли чистым, нефильтрованным весельем. "Неси своего... свидетеля." Дорога к выходу была триумфальным шествием Тадмавриэля и позорным маршем Лололошки. Он тащил огромный пакет, из которого торчали плюшевые ласты нерпы, стараясь идти как можно дальше от эльфа. Его щеки пылали. Каждый встречный ребенок вызывал у него новый приступ смущения. "Смотри, мама, большой тюлень!" – пронзительно крикнул малыш. "Это нерпа, идиот! – огрызнулся Лололошка в пакет. – И она не тюлень, она... символ чужого идиотизма!" Тадмавриэль шел рядом, его довольная улыбка могла бы осветить весь океанариум. "Не ругай детей, золотце. Они не виноваты, что твой 'символ идиотизма' выглядит так... обнимаемо." В роскошном лимузине, куда швейцар с трудом впихнул пакет с нерпой, воцарилась тишина. Лололошка сидел, прижавшись к дверце, и мрачно смотрел в окно. Пакет с нерпой занимал половину заднего сиденья. Тадмавриэль наблюдал за ним, его палец лениво водил по подлокотнику. "Ну что, Нерпа-свидетель? – наконец нарушил молчание Тадмавриэль, кивнув на пакет. – Доволен экскурсией?" Лололошка резко обернулся. "Отстань! И не зови ее так! Она... она просто плюшка!" "Большая плюшка, – поправил Тадмавриэль. – Очень большая. И очень мягкая." Он помолчал. "Как и кое-кто внутри, под колючей скорлупой Мурены-ворчуна." Лололошка фыркнул, но не стал отрицать. Он потянул пакет к себе, засунул руку внутрь и нащупал плюшевую шерстку. Его пальцы невольно сжали мягкий бок. Уголки его губ, вопреки всем усилиям, дрогнули в едва уловимом подобии улыбки, которую он тут же подавил, нахмурившись еще сильнее. Он снова уставился в окно, но теперь его рука осталась в пакете, спрятанная в мягком боку его "символа чужого идиотизма", который на поверку оказался просто большой, глупой и очень нужной плюшевой нерпой. А довольная морда "Тупорыла" напротив светилась в полумраке салона, как маяк абсолютной, безумной победы.

***

Лимузин плавно остановился у парадного входа, мраморные ступени особняка холодно блестели в вечернем свете. Эдгар, безупречный и непроницаемый, уже ждал у распахнутой двери. Его каменное лицо дрогнуло лишь на долю секунды, когда из недр автомобиля показался сначала сияющий Тадмавриэль, а затем – Лололошка, волочащий гигантский, нелепо выпирающий пакет. "Месье," – Эдгар склонил голову Тадмавриэлю, но его острый взгляд скользнул по пакету, из которого торчали плюшевые ласты и часть глуповатой морды нерпы. Бровь старика-мажордома едва заметно поползла вверх. Он видел многое за годы службы, но это... "Вечер, Эдгар," – Тадмавриэль отчеканил, его голос звенел непривычной, чистой радостью. Улыбка, широкая и ехидная, не сходила с его лица. Он выглядел так, будто выиграл войну, лотерею и право на бессмертие одновременно. – "Помогите месье Лололошке с его... трофеем." Он многозначительно кивнул на пакет. Лололошка, чье лицо и без того напоминало перезревший помидор, побагровел еще сильнее. Он швырнул пакет Эдгару так, будто это была бомба, и бросился в холл, не глядя ни на кого. Его шаги гулко отдавались по мрамору, спеша к спасительной лестнице. "Идиот! Кретин! Тупорылая акула! – его бормотание, полное ярости и стыда, долетало с верхнего этажа. – Весь позор на меня... и эта дурацкая тварь!" Эдгар, невозмутимо принявший атаку плюшевого гиганта (нерпа оказалась на удивление тяжелой), лишь поднял вопросительную бровь в сторону Тадмавриэля. "Новый обитатель особняка, Эдгар," – пояснил эльф, его глаза сияли азартом охотника, настигшего долгожданную дичь. – "Месье Лололошка проникся к нему... глубокой симпатией. Расположите его в наших апартаментах. На видном месте." Он сделал ударение на слове "наших", и довольная искорка в его глазах вспыхнула ярче. Не дожидаясь ответа, Тадмавриэль легкой, почти танцующей походкой направился к лестнице, по которой скрылся Лололошка. В их – теперь общих – спальне царил полумрак. Лололошка стоял посреди комнаты, спиной к двери, напряженный, как струна. Он сбросил куртку, но казалось, его душит воротник рубашки. Его уши горели алым. Дверь открылась бесшумно. Тадмавриэль вошел, закрыл ее за собой. Тишина повисла густая, наэлектризованная. "Ну что, ангел мой гневный?" – голос Тадмавриэля был низким, бархатистым, но в нем звенела та самая ехидная нотка, от которой Лололошку передергивало. – "Дом, милый дом. Остались довольны нашей... романтической вылазкой?" Лололошка резко обернулся. Его глаза, темные и вспыхивающие, метали молнии в спокойно стоящего эльфа. "Доволен?!" – он фыркнул, звук был резким, как хлопок. – "Доволен как кот в луже! Ты все подстроил! Весь этот цирк с рыбами! И этот... этот монстр плюшевый!" Он ткнул пальцем в сторону двери, будто нерпа уже стояла там. "Цирк был восхитителен," – парировал Тадмавриэль, делая шаг вперед. – "Особенно твои комментарии. 'Тупорылая акула' – это шедевр. Я велел Эдгару заказать табличку с этим титулом для моего кабинета." Еще шаг. Расстояние между ними сокращалось. – "А что до 'монстра'... – его голос стал тише, интимнее, – ...я видел, как ты на него смотрел. В магазине. Как ребенок на недостижимую мечту." "Врешь!" – вырвалось у Лололошки, но голос дрогнул. Он отступил назад, наткнувшись на край кровати. – "Я смотрел на него с отвращением! Как на символ твоей безграничной глупости!" "Конечно, конечно," – Тадмавриэль был уже совсем близко. Его бледно-зеленые глаза, обычно такие холодные, сейчас горели теплым, опасным огнем. Он протянул руку, не касаясь, просто преграждая путь к отступлению. – "Символ. Очень трогательно. Но признайся, золотце... – он наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось пылающей щеки Лололошки, – ...тебе понравилось? Хотя бы чуть-чуть? Ходить там, в полумраке... злить меня... выбирать самую нелепую рыбу для сравнения?" Лололошка замер. Его сердце колотилось где-то в горле. Гнев боролся со смущением, стыд – с предательским воспоминанием о мимолетном азарте этой странной мести. Он не мог солгать, глядя в эти пронзительные глаза. Он лишь отвел взгляд, сжимая кулаки. "Молчание – знак согласия?" – прошептал Тадмавриэль, и на его губах снова заплясала та самая довольная, ехидная улыбка. Он не стал ждать ответа. Его руки плавно, но неумолимо обвили талию Лололошки. Нежно, но крепко. Притянули к себе, лишая пространства для бегства. – "А мне понравилось. Безумно. Видеть тебя таким... оживленным. Язвительным. Моим." Лололошка вздрогнул от прикосновения, от тепла рук, от этого слова "моим", произнесенного с таким непереносимым чувством собственности и... нежности. Он попытался вырваться, но движение было вялым, больше для вида. Его руки уперлись в грудь Тадмавриэля, но не отталкивали. "Отпусти, душитель..." – прошипел он, но в голосе уже не было прежней силы. Была усталость. Смущение. И что-то еще, глубоко запрятанное. "Ни за что, Мурена-ворчун," – Тадмавриэль притянул его еще ближе, их тела почти слились. Он опустил лицо, его губы коснулись пылающего виска Лололошки. Потом переместились к уху. – "Я купил тебе твою глупую нерпу. Самую большую и нелепую. Разве это не заслуживает... благодарности?" Его шепот был горячим, игривым, невыносимо соблазнительным. Одна рука скользнула вверх по спине Лололошки, ладонь легла на затылок, мягко направляя его лицо к своему. – "Скажи, что доволен. Хотя бы нерпой. Хотя бы тем, что я рядом." Лололошка зажмурился. Веки дрожали. Он чувствовал каждое прикосновение, каждый теплый выдох на своей коже. Стыд достиг апогея, смешиваясь с нелепой нежностью к этой плюшевой твари и... к рукам, которые держали его с такой уверенной нежностью. Его сопротивление таяло, как лед под солнцем. Он не мог вынести этот взгляд, эту улыбку, этот шепот. Слова вырвались сами, тихие, сдавленные, как стон: "Чтоб ты сдох... – он уткнулся лбом в шею Тадмавриэля, пряча пылающее лицо. Голос был глухим, но в нем не было злобы. Только крайнее смущение и капитуляция. – ...Да, черт возьми... нерпа... ничего. А ты... ты невыносим. Доволен, старый тролль?" Тадмавриэль рассмеялся – тихо, победно, его грудь вздымалась под щекой Лололошки. Его руки сомкнулись крепче в объятии, одно стало гладить дрожащие плечи, другое – водить по спине успокаивающими кругами. "Безмерно, золотце мое, – он прошептал в его волосы. – Безмерно доволен. И твоей нерпой. И твоим смущением. И тем, что ты здесь. Со мной. В нашей комнате." Он откинулся чуть назад, чтобы увидеть его лицо, но Лололошка лишь глубже зарылся в его плечо, издавая нечленораздельный звук протеста. Тадмавриэль снова засмеялся, легонько качнув его в объятиях. – "И не волнуйся за нерпу. Эдгар найдет ей самое почетное место. Рядом с тобой. Чтобы ты всегда помнил наше первое... официальное свидание." Объятие стало убежищем и клеткой одновременно. Лололошка больше не пытался вырваться. Он просто стоял, прижавшись к своему "сталкеру", слушая его ровное дыхание и бешеный стук собственного сердца, сгорая от стыда и нелепого, непобедимого чувства, что даже с этой дурацкой нерпой и вечным смущением... здесь, в этих руках, ему почему-то не хотелось быть больше нигде. А довольная улыбка Тадмавриэля, ощутимая даже через ткань рубашки, была одновременно и его поражением, и странным, необъяснимым утешением.

***

Плюшевая нерпа заняла почетное место на широком турецком диване в их спальне. Ее глуповато-добродушная морда с черными бусинами глаз вечно смотрела на Лололошку, вызывая прилив жгучего стыда каждый раз, когда он проходил мимо.

***

Лололошка упорно смотрел в тарелку, избегая взгляда на диван. Когда Тадмавриэль небрежно заметил: "Нерпа, кажется, голодна. Может, поделишься круассаном, золотце?", Лололошка покраснел до кончиков ушей и чуть не поперхнулся соком. "Заткнись, акула! Или я ее на тебя брошу!" Пытаясь читать, Лололошка чувствовал на себе нерпий взгляд. Он швырнул книгу на диван, пытаясь прикрыть игрушку. "Чтоб она сдохла от скуки! Или ты!" – бросил он в сторону Тадмавриэля, который лишь улыбнулся, наблюдая за его мучениями. Проснувшись от кошмара, Лололошка увидел ее смутный силуэт в лунном свете. Он накрыл игрушку с головой одеялом, бормоча проклятия. Тадмавриэль, притворявшийся спящим, тихо смеялся в подушку.

***

За ужином Тадмавриэль отложил вилку. "Завтра в 'Глубинах Абисса' – специальное вечернее шоу. 'Танец Света и Тени'. Говорят, невероятно. Билеты уже ждут." Он произнес это спокойно, но в его глазах светился знакомый азарт вызова. Лололошка замер. Ожидалась буря. Отказ. Оскорбления. Вместо этого он лишь нахмурился, ковыряя вилкой еду. "Опять твои рыбки? Ну и скукотища..." – пробормотал он, но голос звучал без привычной ярости. Пауза. Потом, не глядя на эльфа, тихо добавил: "Ладно. Только если никаких дурацких подарков после. И... и если там темно." Тадмавриэль скрыл удивление за глотком вина. "Темно – это обязательно. И никаких плюшевых трофеев. Обещаю." Его сердце учащенно забилось. Согласие. Без истерик. Без условий, кроме темноты. Что-то изменилось.

***

Огромный зал тонул в сине-фиолетовом мраке, лишь гигантские аквариумы подсвечивались изнутри, превращаясь в живые картины. Музыка – приглушенная, гипнотическая – лилась отовсюду. Народу было больше, чем в их первый VIP-тур, но места были удобными, и полумрак скрывал лица. Лололошка сидел напряженно, как пружина, скрестив руки. Он украдкой поглядывал на Тадмавриэля, ожидая подвоха, колкости. Но эльф молчал, его профиль в мерцающем свете казался задумчивым, даже спокойным. Шоу началось. И Лололошка забыл обо всем. Свет: Лазерные лучи резали темноту, создавая фантастические узоры, которые сливались с движением рыб. Стаи серебристых сардин метались, создавая живые водопады света. Медузы пульсировали, как инопланетные корабли, их щупальца тянулись в такт музыке. Тень: Огромные скаты, как живые тени, плавно скользили прямо перед стеклом, их широкие "крылья" почти касались зрителей. Мурены выныривали из гротов, извиваясь в лучах света, их движения были гипнотически грациозными. Музыка: Она не просто звучала – она вибрировала в груди. От медитативного гула, напоминающего шум океана, до нарастающих ритмов, под которые стаи рыб начинали двигаться в унисон, как единый организм. Дельфины: Кульминация. Они ворвались в световой поток не просто прыгая, а танцуя. Синхронные сальто, стремительные проходы под водой с искрящимися шлейфами пузырьков, игра со световыми пятнами, как с мячом. Их интеллект, радость, сила и абсолютная грация были ошеломляющими. Лололошка замер. Его напряженная поза расслабилась. Руки опустились на колени. Рот приоткрылся. За стеклами очков (которые он в этот раз не снимал, но они не могли скрыть всего) его глаза стали огромными, темными, полными чистого, детского восторга. Он забыл дышать, следя за пируэтом дельфина. Он невольно ахнул, когда один из них пронесся в сантиметре от стекла, глядя прямо на него умным, добрым глазом. Его пальцы сжали край кресла. Он забыл про Тадмавриэля. Забыл про стыд. Забыл про нерпу. Забыл про необходимость злиться и защищаться. В этот момент существовали только свет, музыка, вода и эти невероятные существа, танцующие в безмолвном великолепии. Его лицо озарилось редкой, искренней улыбкой – не ехидной, не злой, а удивленной, открытой, полной счастья.

***

Финал шоу. Самый большой аквариум вспыхнул ослепительным светом. Все рыбы, скаты, медузы собрались в центре, создавая живой, пульсирующий узор под торжествующую музыку. Восторг Лололошки достиг апогея. Он не сдержал тихий возглас восхищения. И тут... его рука, лежавшая на подлокотнике, сама собой потянулась вправо. Он не глядя нашел руку Тадмавриэля. Не толкнул. Не ущипнул. Его пальцы – осторожно, почти нерешительно – обвили пальцы эльфа. И сжали. Крепко. Горячо. Это был не сексуальный жест. Это был инстинктивный порыв ребенка, который в момент потрясения ищет опору в близком человеке. Жест абсолютной доверчивости и... нежности.

***

Тадмавриэль замер. Его бледно-зеленые глаза, только что наблюдавшее за шоу с привычным, слегка отстраненным интересом, резко расширились. Его дыхание перехватило. Он посмотрел не на аквариум, не на свет, а на их сплетенные пальцы. На руку Лололошки, доверчиво лежащую в его руке. На его лицо, все еще обращенное к свету, озаренное улыбкой чистого восторга, которой Тадмавриэль никогда не видел прежде. Внутри эльфа что-то перевернулось. Он привык к борьбе, к ярости, к вызовам, к ледяной покорности, даже к страстной ненависти. Он провоцировал эту нежность месяцами, жаждал ее, как наркотик. Но когда она пришла – спонтанная, искренняя, публичная (пусть в полумраке, но среди людей!) – его накрыла волна абсолютного, оглушительного шока. Он не мог пошевелиться. Не мог сжать руку в ответ. Он просто сидел, парализованный, чувствуя тепло Лололошкиной ладони, видя это преображенное, светящееся лицо. Его расчетливый ум на мгновение отключился. Осталось только немое потрясение: Он тронул меня. Добровольно. Не из ненависти. Не из вызова. А потому что... ему было хорошо. И он потянулся ко мне. Музыка смолкла. Свет погас. В зале зажглись тусклые лампы, и раздались аплодисменты. Лололошка словно очнулся от транса. Он резко отдернул руку, как от раскаленного железа. Его улыбка погасла, сменившись привычной настороженностью и... паникой. Он посмотрел на Тадмавриэля, увидел его застывшее лицо, широко открытые, потрясенные глаза. "Я... я не... это не..." – Лололошка залепетал, краснея до корней волос. Он вскочил, чуть не опрокинув кресло. "Кончено? Пошли! Здесь душно!" – он бросился к выходу, не оглядываясь. Тадмавриэль медленно поднялся. Его пальцы, которые только что сжимали Лололошку, слегка дрожали. Он посмотрел всему бегущей фигуре, затем на свою руку. На его губах не было привычной довольной улыбки. Было выражение глубокого, почти неловкого изумления. Он потрогал пальцы, где еще оставалось тепло прикосновения Лололошки. Шок медленно сменялся чем-то новым, хрупким и невероятно мощным. Он не просто получил свою нежность. Он получил ее настоящей. И это было страшнее и прекраснее любой его маниакальной мечты. "Да, ангел мой," – прошептал он в пустоту уже опустевшего зала, глядя на дверь, в которую скрылся Лололошка. "Пошли." Он последовал за ним, но внутри все еще бушевало море от потрясения. Его Лололошка, его яростный демон, только что показал ему свою душу – не в гневе, а в чистом свете восторга. И Тадмавриэль понял: эта нежность, вырвавшаяся наружу, изменила все. Навсегда.

***

Дорога домой прошла в гнетущем молчании. Лололошка прижался к дверце лимузина, уставившись в ночной город, его щеки все еще пылали под покровом темноты. Каждый нерв дрожал от осознания содеянного. Он взял его за руку. Добровольно. При всех. Мысль билась, как птица в клетке, вызывая новую волну стыда. Он украдкой посмотрел на Тадмавриэля. Эльф сидел непривычно прямо, его профиль в свете фонарей казался застывшим. Он не улыбался. Не подкалывал. Он смотрел в пространство перед собой, пальцы бессознательно перебирали то самое место на другой руке, где еще несколько минут назад лежали пальцы Лололошки. Выражение его лица было не читаемым – шок еще не отпустил, смешиваясь с чем-то глубоким, почти пугающим в своей новизне. В особняке Лололошка ринулся вверх по лестнице, не глядя на Эдгара, который с каменным лицом принял их вещи. Он ворвался в спальню, захлопнул дверь (но не на ключ – старая привычка умирала с трудом) и прислонился к ней спиной, закрыв глаза. В ушах еще гремела финальная музыка шоу, смешанная с бешеным стуком сердца. Перед глазами стояли дельфины, свет, восторг... и его собственная рука, тянущаяся к руке него. Он содрогнулся. Дверь тихо открылась. Тадмавриэль вошел. Он остановился в нескольких шагах, изучая Лололошку, прижавшегося к двери, как загнанный зверь. В его глазах уже не было шока. Было... понимание. И осторожность. "Лололошка..." – начал он, голос был тише обычного, без привычной бархатистой ехидцы. "Ничего не говори!" – вырвалось у Лололошки, он оттолкнулся от двери, но не пошел дальше в комнату, замер на середине. "Ничего! Это было... это ничего не значит! Я... отвлекся! Музыка! Свет! Эти дурацкие рыбы!" Он говорил быстро, сбивчиво, избегая взгляда. "Забудь! Просто забудь, как я забыл про ту плюшевую уродину!" Он кивнул в сторону нерпы, которая по-прежнему восседала на диване, безмятежно глупая. Тадмавриэль не стал спорить. Он сделал шаг ближе, потом еще один. Медленно. Как к дикому животному. "Забыть?" – он повторил, и в его голосе зазвучала знакомая нотка, но не ехидная, а... мягкая. Почти нежная. "Такой момент? Когда твое лицо светилось, как у ребенка, увидевшего чудо? И когда ты... – он сделал паузу, – ...позволил мне быть рядом с этим чудом?" Лололошка сжал кулаки. "Я не позволял! Я... запамятовал!" "Запамятовал," – согласился Тадмавриэль, теперь он был совсем близко. Его руки поднялись, но не схватили, не приковали. Они мягко легли на плечи Лололошки. – "Значит, запамятовал. И что теперь? Будешь ненавидеть себя за эту забывчивость? За то, что показал мне не только гнев, но и... восторг?" Его пальцы слегка сжали напряженные мускулы. "И за то, что твоя рука искала мою в темноте?" Лололошка не ответил. Он стоял, опустив голову, его дыхание было неровным. Он ждал насмешки, провокации, привычного яда. Но слышал только этот странный, новый тон. И чувствовал тепло рук на плечах – не властных, а... удерживающих от падения. Он позволил Тадмавриэлю мягко развернуть его и подвести к кровати. Позволил усадить. Позволил снять очки (руки эльфа были удивительно нежны). Он сидел на краю кровати, сгорбившись, чувствуя себя оголенным проводом. Тадмавриэль не лез с расспросами. Не требовал признаний. Он просто сел рядом, не касаясь его, только их плечи почти соприкасались. Он смотрел не на Лололошку, а куда-то в пространство перед кроватью, где мерцал свет ночника. "Это было красиво," – сказал он наконец, очень тихо. "И твоя реакция... она была самой красивой частью." Больше они не говорили. Лололошка лег, отвернувшись к стене, укрывшись с головой одеялом. Тадмавриэль лег рядом, на спину, глядя в потолок. В комнате царила тишина, густая, но уже не враждебная. Напряженная, но лишенная прежнего льда. Лололошка слушал ровное дыхание эльфа за спиной и чувствовал, как внутри что-то огромное, колючее и стыдливое, начинает потихоньку таять, уступая место усталости и странному, незнакомому спокойствию. Он не простил себе свою слабость. Но и не мог больше отрицать, что она была. И что Тадмавриэль... принял ее. Не использовал. Принял.

***

Утро прошло в привычном ритме, но без привычной колючести. Лололошка был тише, задумчивее. Он избегал прямого взгляда Тадмавриэля, но и не огрызался на его редкие реплики. Казалось, он переваривал что-то огромное внутри. Эльф наблюдал за ним с осторожным интересом, не давя, не провоцируя, давая ему пространство. После обеда Лололошка ушел в библиотеку, якобы работать над эскизом. Но бумага оставалась чистой. Он сидел в кресле, глядя в окно на сад, где золотился осенний клен. Внутри него назревал шторм, но не ярости. Что-то теплое, щемящее, неконтролируемое поднималось из самых глубин, сметая остатки стыда и защитных барьеров. Воспоминания о шоу – о свете, о свободе дельфинов, о том безудержном восторге – смешивались с воспоминанием о своей руке в руке Тадмавриэля. О его потрясенном лице. О его тихих словах потом: "Это было красиво". И о его тепле ночью, когда он не оттолкнул его, а просто... был рядом. Волна накрыла внезапно. Сильно. Неудержимо. Лололошка встал. Его сердце колотилось, но не от страха. От потребности. Он вышел из библиотеки, его шаги были быстрыми, решительными. Он нашел Тадмавриэля в кабинете. Эльф сидел за столом, углубленный в документы, его профиль в свете настольной лампы казался строгим и сосредоточенным. Лололошка не колебался. Он подошел к столу, не говоря ни слова. Тадмавриэль поднял голову, вопросительно подняв бровь. Прежде чем он успел что-то спросить, Лололошка обошел стол, встал рядом с его креслом... и просто прижался. Он наклонился, обвил руками шею Тадмавриэля сзади, прижал щеку к его виску. Движение было резким, почти неловким, но невероятно искренним. Он глубоко вдохнул его запах – бумаги, кожи, дорогого одеколона. Тадмавриэль замер. Пергамент выпал у него из пальцев. Его бледно-зеленые глаза расширились от нового шока, гораздо более глубокого, чем в океанариуме. Это было не мимолетное прикосновение в темноте под влиянием эмоций. Это был сознательный, мощный порыв. Он почувствовал, как дрожит тело, прижавшееся к нему, но не от гнева или страха. От переполняющих чувств. "Лололошка?" – прошептал он, его голос сорвался. Но Лололошка не отвечал. Он лишь сильнее прижался, его руки сжались на груди эльфа. Потом он повернул голову и поцеловал Тадмавриэля. Не страстно, не требовательно. Нежно. Коротко, но крепко – в щеку, возле виска. Потом еще раз. И еще. Как будто запечатывая что-то. Потом он зарылся лицом в шею эльфа, его дыхание было горячим и прерывистым. "Дурак..." – прошептал он в его кожу, голос был глухим, сдавленным слезами или смехом, но в нем не было ни капли злобы. Только та самая нежность, что прорвалась наружу. "Старый... дурак..." Его руки обвили Тадмавриэля еще крепче, как будто он боялся, что тот исчезнет. "Спасибо... за... за рыб..." Он не договорил, застряв в комке эмоций. Тадмавриэль сидел, парализованный. Его собственные руки медленно, неуверенно поднялись и легли поверх рук Лололошки на его груди. Он чувствовал каждое прикосновение губ, каждое сжатие пальцев, каждую дрожь этого тела, доверившегося ему в порыве чистой, нефильтрованной ласки. Шок постепенно сменялся волной такого всепоглощающего, теплого чувства, что у него перехватило дыхание. Он осторожно повернул голову, его губы коснулись шатеновых волос Лололошки. "Не за что, золотце мое," – прошептал он хрипло, его голос дрожал. Его руки сомкнулись поверх Лололошкиных, прижимая их к себе. "Не за что." Он закрыл глаза, вдыхая его запах, чувствуя его вес, его доверие, его прорвавшуюся нежность. Впервые за всю их долгую, извилистую историю он не чувствовал себя победителем или обладателем. Он чувствовал себя... нужным. И это было сильнее любой победы. Его "яростный ангел" не просто сдался. Он открылся. И Тадмавриэль знал, что отныне его задача – беречь эту хрупкую, невероятную теплоту, что наконец пробилась сквозь толстый лед ненависти и стыда. Он обнял Лололошку в ответ, крепко, заботливо, и в кабинете воцарилась тишина, наполненная только их дыханием и языком немой, но абсолютно понятной нежности. Даже нерпа на диване в спальне, казалось, улыбалась своей глупой плюшевой улыбкой.

***

Дни в особняке текли теперь в новом, странном ритме – как два контрастных течения в одном русле.

***

Просыпался Лололошка с ворчанием. "Отодвинься, душитель! Ты занимаешь всю кровать!" – но при этом не отстранялся резко, а лишь пихал Тадмавриэля локтем, оставаясь в зоне его тепла. Иногда, еще не до конца проснувшись, его рука могла бессознательно лечь на руку эльфа – и он тут же дергался, как от ожога, бормоча: "Чертово притяжение... гравитация сломалась!" Завтрак: Продолжал колоть язвительными замечаниями. "Опять этот идиотский мармелад? Ты что, пятилетка?" Но теперь, бросив фразу, мог машинально пододвинуть к Тадмавриэлю его любимый соус, даже не глядя. А если эльф нечаянно ронял салфетку, Лололошка фыркал: "Руки-крюки!", но поднимал ее быстрее Эдгара. Работа над эскизами: Рычал, когда Тадмавриэль заглядывал через плечо. "Не дыши мне в затылок, вампир! Идеи сдуешь!" Но если эльф уходил, через полчаса Лололошка мог появиться в кабинете, молча сесть в кресло напротив и, делая вид, что изучает потолок, бросить: "Вот тут арка... слишком вычурная. Как твои замашки." И ждать ответа. Спор затягивался, полный колкостей, но уже без прежней разрушительной ярости. Это был их танец. Нерпа: Перестал ее ненавидеть явно. Теперь он просто игнорировал плюшевого гиганта. Но иногда, когда Тадмавриэль заставал его врасплох, Лололошка мог сидеть на диване, случайно облокотившись на нерпу, и читать, делая вид, что не замечает ее присутствия. А однажды Эдгар застал его, поправляющего косо сидевший на нерпе шарф (который, вероятно, смахнул сам Лололошка в порыве "ярости"). Приступы нежности: Они накатывали волнами, часто неожиданно. Посреди яростного спора о политике Лололошка мог вдруг замолчать, подойти к Тадмавриэлю, прижаться лбом к его плечу на секунду – и тут же отскочить, как ошпаренный, бормоча: "Голова закружилась... Ты виноват, стрессовый!" Или, проходя мимо кресла, где эльф читал, мог резко наклониться и оставить быстрый, жгучий поцелуй в висок – "За то, что сегодня не такой идиот, как обычно!" – и тут же скрыться, оставив Тадмавриэля с книгой и учащенным пульсом. Эта непредсказуемость была его новой защитой и новой формой близости. Тадмавриэль: Глубокая вода подо льдом одержимости Его взгляд стал еще более пристальным, но иным. Он не просто следил за каждым движением Лололошки – он изучал его. Как меняется выражение лица, когда тот рисует. Как дрожит уголок губы перед особенно колкой шуткой. Как светятся глаза в те редкие моменты, когда он забывался и искренне улыбался чему-то своему. Тадмавриэль коллекционировал эти моменты, как драгоценности. Он мог часами сидеть в библиотеке, делая вид, что работает, а сам – наблюдать, как Лололошка возится с карандашами, ворча под нос. Его стремление контролировать трансформировалось в гипертрофированную заботу. Если Лололошка чихал – через минуту перед ним стоял Эдгар с "иммуностимулирующим" чаем (заказанным Тадмавриэлем). Если тот хмурился на прогулке – на следующий день в комнате появлялась новая книга или редкие краски, которые он как-то обмолвился вскользь. Он запоминал каждое случайное "хочу" или "нравится" и исполнял его с пугающей точностью, даже если Лололошка тут же отрицал: "Я не это имел в виду, долбаеб!" Теперь он ждал этих вспышек нежности. Сидел вечерами, будто погруженный в чтение, но весь – внимание, ловя малейший намек на движение в его сторону. И когда Лололошка подходил, прижимался или целовал, Тадмавриэль замирал. Не с шоком, как раньше, а с благоговейным трепетом. Его ответные прикосновения становились все увереннее, но оставались осторожными – ладонь на затылке, легкое поглаживание спины, губы в ответ на висок. Он научился не сжимать, не удерживать силой, а просто принимать этот дар, зная, что любая настойчивость может его спугнуть. Его чувство к Лололошке переросло простое обладание. Теперь он был одержим пониманием его. Он рылся в его эскизах, пытаясь расшифровать настроение по линиям. Расспрашивал (очень осторожно) о прошлом, о работе в "La Nuit Étoilée", ловя крупицы информации. Он изучал его реакции, как сложный шифр, стремясь предугадать не только гнев, но и те редкие проблески грусти или задумчивости, что иногда мелькали в его глазах. Он хотел знать все. Не чтобы контролировать, а потому что каждая новая грань Лололошки делала его еще более бесценным, еще более его. Эта новая, хрупкая гармония породила новый страх. Раньше он боялся, что Лололошка сбежит или сломается окончательно. Теперь он боялся испортить то, что было. Боялся, что его одержимость станет слишком заметной, что он скажет что-то не то, сделает неосторожный жест, и хрупкий мостик доверия рухнет. Поэтому он держал себя в рамках, сдерживая порывы задушить его в объятиях или засыпать вопросами. Его любовь стала тихой, но от этого – еще более всепоглощающей. Особняк больше не был полем боя или золотой клеткой. Он стал их логовом. Здесь Лололошка мог ворчать на весь дом, рисуя мрачные готические соборы, а Тадмавриэль – наблюдать за ним, скрыв улыбку за газетой. Здесь они спорили до хрипоты, но спор заканчивался не пощечиной, а тем, что Лололошка швырял в эльфа смятый лист бумаги ("Вот тебе твой идиотский проект!"), а тот ловил его с довольным видом. Здесь, в тишине библиотеки, могла воцариться та самая неловкая, теплая тишина, где их руки случайно соприкасались на обложке книги, и никто не отдергивал их резко. И где глупая плюшевая нерпа на диване была уже не символом стыда, а немым, но верным стражем их сложного, болезненного, но невероятно настоящего перемирия. Тадмавриэль тонул в своей одержимости все глубже, а Лололошка, хоть и злился, но злился уже не так яростно, как будто его гнев смягчало это странное, ненавистное и такое необходимое тепло.

***

Работа в «La Nuit Étoilée» всегда была для Лололошки островком нормальности, пусть и подспудно контролируемым Тадмавриэлем. Но теперь этот островок стал минным полем. Его звали Марсель. Новый сомелье, молодой, улыбчивый, с обаянием, которое не скрывало нагловатого интереса. Он заметил Лололошку сразу – его мрачную элегантность, острый язык за барной стойкой, ту ауру «неприкасаемого», которая только подогревала желание.

***

Сначала скромный букет фиалок («Просто чтобы скрасить вечер, красавец»), оставленный у его станции. Лололошка фыркнул, сунул его в первую попавшуюся вазу с водой и забыл. Идеальный капучино с сердечком из пены, поданный именно тогда, когда Лололошка был на грани срыва после скандала с клиентом. «Чтобы слаще было терпеть идиотов», – подмигнул Марсель. Лололошка выпил, бормоча: «Сам идиот», но сердце не растопил. Комплименты, точеные, не пошлые. Не про внешность, а про ловкость рук при создании коктейля, про язвительную точность ответа нахалу, про «гипнотический» взгляд за очками. Лололошка огрызался: «Заткнись и работай», но щеки предательски теплели. Маленькая, изящная записная книжка в черной коже. «Для твоих гениальных, но мрачных эскизов. Видел, как ты рисуешь на салфетках». Лололошка хотел швырнуть ее обратно, но... книга была *идеальной* для его набросков. Он сунул ее в карман с бурчанием: «Не лезь не в свое дело». Лололошка не поощрял ухаживаний. Он отшивал Марселя на каждом шагу, его колкости становились острее. Но... он не жаловался Тадмавриэлю. Не просил «убрать этого идиота». Часть его (та, что все еще бунтовала против полного поглощения эльфом) тайно наслаждалась этим вниманием – нормальным, легким, без тяжести одержимости и прошлой боли. Это был глоток воздуха, напоминание, что он может нравиться кому-то просто так, без истории насилия и сложных игр.

***

Лололошка задержался, помогая закрыть бар. Марсель «случайно» задержался тоже. Когда Лололошка вышел из служебного входа, в руке у него был огромный, роскошный букет. Не фиалки. Алые розы, обвитые темным бархатом. И записка: «Для самого опасного и прекрасного ангела ночи. М.». Марсель стоял рядом, улыбаясь самоуверенно: «Не смог удержаться. Они – как ты. Колючие и невероятно красивые». Лололошка хотел выругаться, швырнуть букет в ближайшую урну. Но что-то остановило. Может, усталость. Может, мимолетное тщеславие. Может, просто не хватило сил на очередной скандал. Он пробормотал что-то невнятное, сунул букет под мышку и резко зашагал к ждущему лимузину.

***

Тадмавриэль ждал. Он всегда ждал. Но сегодня его ожидание было напряженным – слуги докладывали о «назойливом сомелье». Когда дверь открылась, и Лололошка ввалился внутрь, первое, что увидел эльф – это алые розы. Огромные, пышные, кричащие о страсти и претензии на обладание. Они затмили все – усталое лицо Лололошки, его помятый фартук. Воздух в салоне сгустился, стал ледяным и тяжелым. «Что ЭТО?» – голос Тадмавриэля был тише шепота, но в нем звенела сталь, готовая лопнуть. Лололошка вздрогнул, увидев его лицо. Оно было не просто гневным. Оно было пустым. Белым от ярости, которую сдерживали только титанические усилия. Бледно-зеленые глаза горели, как ядовитый лед, уставившись на цветы. «Это? – Лололошка неуклюже дернул букет, будто хотел спрятать его за спину. – Фигня. Этот придурок Марсель...» «Марсель.» – имя прозвучало как приговор. Тадмавриэль не двигался. Каждый мускул в его теле был напряжен до предела. Он видел не цветы. Он видел посягательство. На его территорию. На его душу. На его Лололошку. Примитивный, животный рев, черный и всепоглощающий, поднялся из самой глубины его существа. Он чувствовал запах чужака на этих лепестках, слышал его наглый голос, видел его улыбку, обращенную к его ангелу.

***

Мгновенно, с жестокой четкостью, перед ним промелькнули образы. Марсель, касающийся руки Лололошки за барной стойкой. Марсель, шепчущий ему на ухо гадкие комплименты. Марсель, пытающийся поцеловать его. Лололошка... улыбающийся в ответ? Отвечающий на поцелуй? Мысли бились, как бешеные птицы, разрывая разум. Он смеет? Этот ничтожный червь смеет дышать в его сторону? ДАРИТЬ ЦВЕТЫ? Руки Тадмавриэля сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Ему хотелось сейчас же выйти из машины, вернуться в клуб, найти этого Марселя и... Варианты мелькали кровавые и быстрые: сломать ему руки, которыми он осмелился что-то дарить? Выбить зубы за те наглые улыбки? Задушить медленно, глядя в его глупеющие глаза? Сбросить с крыши? Каждое нервное окончание кричало о насилии. Но сквозь кровавый туман ревности пробивался другой голос. Ледяной, но спасительный. Лололошка. Если он тронет этого ничтожество, что будет с ним? Лололошка возненавидит его снова. Навсегда. Уйдет. Исчезнет из его жизни. Эта мысль была страшнее любой ярости. Сильнее любого желания убить. Ревность жгла его изнутри, как кислота. Каждая роза в букете казалась ножом, вонзенным в его сердце. Дыхание стало поверхностным, прерывистым. Он чувствовал, как дрожат его собственные руки, как бешено бьется сердце, готовое вырваться из груди. Это была не эмоция. Это была физическая пытка.

***

Лололошка видел трансформацию. Видел, как Тадмавриэль буквально сдерживает себя, как камень, готовый треснуть от внутреннего давления. Видел дикий, нечеловеческий блеск в его глазах, белизну костяшек на сжатых кулаках, дрожь, пробегавшую по его телу. Он ждал взрыва. Ждал, что эльф выхватит у него букет, изорвет его в клочья, прикажет водителю развернуться и ехать обратно, к клубу... Ждал обещания убийства. Но взрыва не последовало. Тадмавриэль сделал невероятное. Он вдохнул. Глубоко, медленно, будто через боль. Закрыл глаза на долю секунды. Когда он открыл их, в них все еще бушевал ад, но появилась трещина ледяного контроля. Он медленно, с видимым усилием, разжал пальцы. Его голос, когда он заговорил, был хриплым, едва узнаваемым, но ровным: «Выбрось. Эту. Мусорную. Роскошь.» – каждое слово было отчеканено из льда и стали. – «Сейчас. Пока мы не доехали до дома.» Это был не приказ хозяина. Это была просьба человека, стоящего на краю пропасти. Просьба о помощи в сдерживании чудовища внутри. Лололошка смотрел на него, завороженный ужасом и... странным пониманием. Он видел цену этой сдержанности. Видел, чего это стоит Тадмавриэлю – существу, привыкшему брать и уничтожать все, что ему мешает – не сделать этого ради него. Он молча опустил стекло и швырнул букет алых роз в промозглую ночь. Алые пятна мелькнули и исчезли в темноте. В салоне воцарилась гробовая тишина. Тадмавриэль не смотрел на Лололошку. Он уставился в противоположное окно, его челюсть была сжата так сильно, что мышцы на скулах ходили ходуном. Его дыхание все еще было резким, но теперь в нем слышалось не только бешенство, но и... боль. Глубокая, немыслимая боль ревности, смешанная с ужасом перед собственной яростью и титаническим усилием воли, которое только что спасло Марселю жизнь. Лололошка отвернулся, глядя в свое окно. Стыд грыз его изнутри. Стыд за мимолетное удовольствие от чужого внимания. Стыд за то, что принес эти проклятые цветы в машину. И... что-то еще. Что-то теплое и колючее одновременно. Жалость? Признание? Понимание, что эта безумная, опасная ревность – обратная сторона той всепоглощающей одержимости, которая стала воздухом их странной жизни? Он не сказал ни слова. Но его рука, лежавшая на сиденье, медленно, неуверенно сдвинулась и легла поверх сжатой в кулак руки Тадмавриэля. Не для успокоения. Для контакта. Для молчаливого «спасибо» за несовершенное убийство. И для признания: «Я здесь. Я твой. Даже когда я свожу тебя с ума». Тадмавриэль вздрогнул от прикосновения. Он не отвел руку. Не разжал кулак. Но его дыхание чуть выровнялось. Его взгляд оставался прикованным к темному окну, но в нем теперь, рядом с яростью и болью, появилась капля чего-то хрупкого – понимания, что эта жертва (отказ от мести) была замечена. И что, возможно, она стоила того. Пока Лололошка был рядом, сжимая его кулак своей ладонью, он мог сдержать любое чудовище внутри. Даже ревность, способную сжечь мир дотла.

***

Розы, выброшенные в ночь, стали лишь первым выстрелом в новой, странной войне. Марсель, казалось, воспринял исчезновение букета как вызов. Его ухаживания стали настойчивее, изобретательнее, словно он решил пробить броню Лололошкиного равнодушия количеством и качеством внимания. На следующее утро Лололошка нашел у своей барной станции термос с идеальным, еще горячим какао и круассаном из лучшей булочной города. Записка: «Чтобы ангел не падал с неба от голода. М.». Лололошка выпил какао (оно было чертовски хорошим), а круассан... сунул в карман с мыслью «выбросить потом». Потом съел. Книга: Не просто книжка. Редкое, подарочное издание трактата по готической архитектуре, о котором Лололошка когда-то обмолвился вполголоса, ругая безвкусицу клиента. «Для самого взыскательного критика прекрасного. М.». Лололошка хотел швырнуть ее в Марселя, но пальцы сами потянулись к тяжелому переплету, к гравюрам... Билеты: Два билета на закрытую выставку современной скульптуры. «Знаю, ты ценишь нестандартные формы. Может, вдохновишься? М.». Лололошка порвал билеты у него на глазах. «Не на что!» Но мысль, что Марсель заметил его интерес к скульптуре, засела где-то глубоко. Музыка: На его телефон пришла ссылка на плейлист – не попса, а сложный, мрачный джаз и авангардная классика, идеально попадающая в его вкус. «Для твоих вечерних штормов. М.». Лололошка удалил сообщение... но не блокировал номер. Лололошка по-прежнему огрызался. Его колкости становились острее, злее. Но он не шел к Тадмавриэлю с криком «Убери его!». Он справлялся сам. И в этой самостоятельности, в этом легком, назойливом внимании, была капля яда – сладкого и опасного. Он ловил себя на мысли, что ждет, что придумает Марсель завтра. Это раздражало его до бешенства... и слегка щекотало самолюбие.

***

Тадмавриэль знал обо всем. Его сеть осведомителей в «La Nuit Étoilée» работала безупречно. Каждый капучино, каждая книжка, каждый порванный билет (но замеченный!) докладывалось ему. И с каждым днем черная туча ревности над особняком сгущалась. Он видел, как Лололошка, несмотря на ворчание, принимает эти знаки внимания. Как он пьет тот кофе. Как его пальцы задерживаются на подаренной книге на секунду дольше, чем нужно. Это была не измена. Это было оскорбление. Оскорбление его статуса, его прав, его всепоглощающей любви. Этот ничтожный сомелье смел думать, что его дешевые подачки могут конкурировать? Смел пытаться купить расположение того, кто принадлежал Тадмавриэлю телом, душой и каждой колкой мыслью? Его ревность перешла в холодную, расчетливую ярость. И родился план: Затмить. Уничтожить. Сравнять с землей любое воспоминание о Марселе роскошью, о которой тот не мог и мечтать.

***

Кофе? На следующее утро Лололошку разбудил не будильник, а аромат. Не просто кофе. Эфиопия Сидамо, редкий лот, обжаренный вручную, приготовленный в коллекционной кемексе прямо у его кровати. Рядом – хрустальная ваза с небесно-голубыми орхидеями, каждая стоимостью больше месячной зарплаты Марселя. Без записки. Только совершенство, недоступное нищему сомелье. Книга? Вечером в библиотеке, рядом с подарком Марселя (который Лололошка так и не убрал), появился фолиант. Не просто редкий. Уникальный. Оригинальные эскизы Гауди, хранившиеся в частной коллекции, о покупке которой Тадмавриэль вел переговоры годами. Тяжелый кожаный переплет, страницы с золотым обрезом. Молчаливый удар ниже пояса по "подарочному изданию" Марселя. Выставка? На следующий день Лололошку пригласили... нет, не на выставку. К самому скандальному и гениальному скульптору-авангардисту современности, в его закрытую мастерскую. Не на час. На целый день. Личный показ, обед, обсуждение проектов. Мастер был личным другом Тадмавриэля. Марсель с его билетами выглядел жалким паяцем. Вечером в их гостиной зазвучала музыка из плейлиста Марселя. Но не из телефона. Ее исполнял живой квартет музыкантов мирового уровня, специально приглашенный Тадмавриэлем. Они играли ту самую сложную, мрачную пьесу, что прислал Марсель, но с такой глубиной и страстью, что у Лололошки перехватило дыхание. Это было не сравнение. Это было уничтожение. Подарки обрушивались лавиной: Вещи от кутюрных дизайнеров, о которых Лололошка только мечтал (и никогда не признался), появились в его шкафу. Не просто дорогие – идеально сидящие, подчеркивающие его хрупкую, опасную красоту. Марсель со своим вкусом мог только завидовать. На полке рядом с плюшевой нерпой появилась крошечная, но безумно ценная бронзовая скульптура работы одного из кумиров Лололошки. Игрушка для миллиардеров. На столе лег конверт с билетами и бронированием виллы на берегу норвежского фьорда – место, о котором Лололошка когда-то сказал: "Хм, неплохо смотрелось бы в готическом романе". "Для вдохновения. На месяц," – сухо прокомментировал Тадмавриэль, проходя мимо. Марсель не мог предложить и выходных в соседнем городе.

***

Сначала – ярость. "Ты с ума сошел?! Это что, соревнование?!" – он швырял дорогие вещи, пытался отменить поездку, рвал приглашения. Его бесила эта показуха, это демонстративное унижение Марселя (который, конечно, узнавал о каждом подарке через "доброжелателей"). Его бесило, что Тадмавриэль лезет в его работу, в его пространство, пытаясь купить то, что, как ему казалось, он и так имел. Но постепенно... гнев смешивался с чем-то еще. С изумлением. С досадливым признанием масштаба. С пониманием. Каждый подарок Тадмавриэля был не просто вещью. Это был крик. Крик ревности, боли, безумной, неконтролируемой одержимости. "Посмотри! Посмотри, что я могу дать! Посмотри, как ты мне важен! Никто, НИКТО не сравнится со мной! Ты МОЙ!" – кричали эти роскошные, бессмысленные дары. И Лололошка... видел это. Видел, как Тадмавриэль наблюдает за его реакцией, не с триумфом, а с лихорадочным, почти болезненным ожиданием. Видел, как дрожит его рука, когда он кладет очередной конверт или коробку. Видел ту самую черную ревность, едва сдерживаемую под маской холодной щедрости.

***

Однажды вечером, после того как квартет отыграл особенно мрачную сонату (из Марселева плейлиста), Лололошка подошел к Тадмавриэлю. Эльф стоял у камина, спиной к нему, его фигура была напряжена, как струна. "Доволен?" – спросил Лололошка тихо. "Затмил своего нищего соперника? Устроил ему показательную порку кошельком?" Тадмавриэль не обернулся. "Он не соперник," – прозвучало ледяное, но дрожащее от сдерживаемых эмоций шипение. "Он – пыль. Которая осмелилась прикоснуться к моему солнцу. Я просто... выметаю пыль." Лололошка вздохнул. Не зло, а устало. Он подошел вплотную, обнял Тадмавриэля сзади, прижавшись щекой к его спине. Эльф вздрогнул, но не оттолкнул. "Дурак," – прошептал Лололошка в ткань его пиджака. "Безумный, ревнивый, расточительный дурак." Он замолчал, потом добавил тише: "Эскизы Гауди... они невероятны. Спасибо." Это было не поражение Марселя. Это было признание. Признание силы, масштаба и причины этой безумной щедрости. Тадмавриэль медленно развернулся в его объятиях. Его глаза горели – не триумфом, а лихорадочной потребностью в подтверждении. "Он перестанет?" – спросил он хрипло, его пальцы впились в бока Лололошки. "Или мне... выметать пыль более радикально?" Лололошка не ответил прямо. Он поднялся на цыпочки и поцеловал его. Жестко. Почти болезненно. В этом поцелуе была и злость за вторжение, и досада за потраченные миллионы, и... понимание. "Заткнись, акула," – прошипел он, отрываясь. "И прекрати тратить деньги на ерунду. Или я сам вымету что-нибудь. Тебя, например." Но в его глазах, когда он отходил, Тадмавриэль прочитал главное: Марсель проиграл. Не потому что его подарки были хуже. А потому что Лололошка выбрал безумие здесь и сейчас. Выбрал его, ревнивого, опасного, щедрого до абсурда. И это было единственной победой, которая имела значение. Хотя поток подарков, конечно, не прекратился. Теперь это стало их новой, извращенной нормой – языком, на котором Тадмавриэль кричал о своей любви и ревности, а Лололошка ворчал, но... принимал. Потому что за каждым бриллиантом или эскизом Гауди стояла не просто щедрость. Стояла безумная, всепоглощающая, готовая на убийство ревность – обратная сторона любви, которую он, ненавидя и целуя, выбрал сам.

***

Вечера в «La Nuit Étoilée» превратились для Лололошки в странную, дурманящую игру. Он больше не просто терпел Марселя – он начал играть с ним. И, что куда опаснее, играть с огнем по имени Тадмавриэль. Он перестал швырять подарки Марселя сразу. Капучино? Выпивал при нем, с преувеличенным стоном удовольствия: "Неожиданно сносно... для дилетанта." Книгу о готике? Листал за барной стойкой в минуты затишья, делая вид, что не замечает довольного взгляда сомелье. "Что? Эта? Да так, полистать..." – бросал он в сторону коллег, но уголок губ дергался. Он мог резко оборвать Марселя посреди комплимента, но через полчаса сам подойти и спросить его мнение о новом терруаре вина – с видом снисходительного профессионала. Он порвал билеты на выставку, но когда Марсель, пригнувшись, сказал: "Жаль, там была одна форма... напоминала твои эскизы безумия", Лололошка фыркнул: "Выдумываешь, идиот", – но не отвернулся сразу. Наблюдение за Реакцией: Самое главное – он начал смотреть на Тадмавриэля по возвращении. Искать в его глазах следы той черной, ледяной ревности, что сквозила даже сквозь маску абсолютного контроля. Видеть, как эльф отмечает новую записную книжку у него в кармане (от Марселя) или как его взгляд цепляется за едва уловимую улыбку Лололошки, всплывшую в ответ на чью-то шутку (не Марселя, но Тадмавриэль-то не знал!). Эта власть – власть вызывать бурю в этом незыблемом, опасном человеке – была опьяняющей. Как ходить по краю пропасти.

***

Был поздний ужин в их столовой. Лололошка был необычно оживлен. Работа прошла хорошо, клиенты щедро благодарили, Марсель превзошел себя, доставая бутылку редкого бургундского "просто для атмосферы". Вино лилось, еда была изысканной. Лололошка, расслабившись, болтал – о глупом клиенте, о новой идее для коктейля, о том, как здорово сыграл живой квартет на днях (подарок Тадмавриэля). Он был... почти счастлив. И в этом легком опьянении и хорошем настроении потерял бдительность. "...и этот идиот Марсель," – он махнул рукой, отхлебывая вино, его глаза смеялись, – "...такой назойливый, конечно. Но черт возьми, он умеет подобрать вино под настроение. И знаешь," – он повернулся к Тадмавриэлю, его взгляд был немного расфокусированным, теплым, – "...он мне нравится. Иногда. Ну, как... коллега. С ним... легко."

***

Слова повисли в воздухе. "Он мне нравится". Легко. С ним легко. Все хорошее настроение, весь расслабленный блеск в глазах Лололошки исчез в одно мгновение, смытый ледяным ужасом. Он увидел, как лицо Тадмавриэля окаменело. Как исчезла любая тень тепла или довольства. Как бледно-зеленые глаза превратились в две узкие щели, из которых лился чистый, неразбавленный яд. Не ревность. Не гнев. Убийственная ярость. Тадмавриэль не зарычал. Не закричал. Он медленно, с нечеловеческой плавностью, встал. Стул отодвинулся с тихим скрежетом. Казалось, воздух вокруг него загустел и замерз. Его взгляд не отрывался от Лололошки, но в нем не было уже ничего человеческого. Только холодная, расчетливая решимость хищника, которому показали добычу. "Нравится?" – его голос был шепотом, но он резал слух, как стекло. "Легко?" Каждое слово было ударом ножом. "Значит, я... сложный? Тяжелый? А он... легкий?" Он сделал шаг вперед. Не к Лололошке. К двери. Его движения были механическими, точными. Он собирался уйти. Не для того, чтобы остыть. Для того, чтобы действовать. Чтобы найти Марселя и стереть его с лица земли. Чтобы сделать так, чтобы слово "нравится" навсегда выгорело в лексиконе Лололошки вместе с образом того, кто его вызвал. В его глазах читалась только одна мысль: Смерть.

***

Лололошка вскочил так резко, что опрокинул бокал. Красное вино растеклось по скатерти, как кровь. Он не думал. Инстинкт самосохранения (и, возможно, что-то большее) сработал быстрее разума. Он бросился наперерез, не к двери – к Тадмавриэлю. Не чтобы остановить словами – тело к телу. "Нет!" – вырвалось у него, хрипло, полное чистого страха. Он не пытался схватить руки или блокировать путь. Он впрыгнул на него. Обвил ногами его бедра, руками – шею, прижался всем телом, как ребенок, цепляющийся за скалу во время шторма. "Нет! Тадма, нет!" Его вес заставил Тадмавриэля слегка качнуться, но не остановил. Эльф продолжал движение к двери, неся на себе Лололошку, как неодушевленный груз. Его глаза смотрели сквозь него, в какую-то кровавую точку в будущем. "Слезь," – прозвучало ледяное, безжизненное шипение. "Или проиграешь вместе с ним." Лололошка не слез. Он вцепился сильнее. Прижал лицо к его шее, зарылся в нее, его дыхание было горячим и прерывистым от ужаса и усилия. "Я не это имел в виду! Дурак! Безумный, ревнивый ублюдок!" – он говорил в его кожу, слова смешивались с отчаянным шепотом. "Он – никто! Пыль! Ты же сам сказал! Мне... мне просто легко с ним болтать! Без всей этой... всей этой чертовщины!" Он поднял голову, попытался поймать его взгляд, но видел только пустую маску ярости. "Ты слышишь?! Он – шут! Развлечение! Как... как твои дурацкие подарки!" Тадмавриэль остановился. Не потому что услышал. Потому что руки Лололошки впились в его шею, а ноги сжали бедра с безумной силой. И потому что тело, прижатое к нему, дрожало – не только от страха. От отчаяния. От потребности остановить его любой ценой. "Пожалуйста..." – прошептал Лололошка, и в этом слове, никогда не звучавшем из его уст в таком контексте, была мольба и полная капитуляция. Он поцеловал его. Не в щеку. В губы. Жестко, отчаянно, пытаясь пробиться сквозь ледяную броню безумия. "Пожалуйста, не уходи... Не делай... этого. Я... я твой. Только твой. Всегда."

***

Поцелуй, жесткий и влажный, смешанный со вкусом вина и страха, стал шоком. Дрожь Лололошки, его мертвая хватка, его шепот "твой" – все это достигло цели там, где слова были бессильны. Тадмавриэль вздрогнул всем телом. Его руки, висевшие по бокам как плети, медленно поднялись. Не чтобы сбросить. Чтобы обнять. Сначала неуверенно, потом крепче, прижимая к себе это дрожащее, цепляющееся за него тело. Его дыхание, ровное и смертоносное секунду назад, сломалось на глубокий, хриплый вдох. Он зарылся лицом в шатеновые волосы Лололошки, его плечи содрогнулись. Ярость не исчезла. Она бушевала где-то глубоко, черная и клокочущая. Но поверх нее хлынула другая волна – всепоглощающее, болезненное облегчение и та самая одержимость, которая оказалась сильнее убийственного гнева. Он чувствовал Лололошку здесь, на себе, цепляющегося за него как за единственное спасение, говорящего "твой". Это было сильнее любых слов о "нравится". "Легко..." – прошипел он в его волосы, и в голосе уже была не только ярость, а боль, ревность, безумная потребность. "С ним... легко. А со мной?" Лололошка ослабил хватку, но не слез. Он откинулся, чтобы видеть его лицо. Видел трещины в маске, боль в глазах, остатки нерастраченной ярости. "Со тобой... ад," – ответил он честно, его голос был сорванным. "И рай. Иногда. Одновременно." Он прижал лоб к его лбу. "И я выбрал ад. С тобой. Забудь Марселя. Он... не стоит твоей ярости. Ни капли." Тадмавриэль закрыл глаза. Его руки сжались на спине Лололошки. Он стоял, дыша неровно, неся на себе его вес, как ношу и награду одновременно. Марсель не был забыт. Он был отложен. Помечен как угроза. Но в эту секунду важнее было только одно: его ангел, его буря, его Лололошка был здесь. Добровольно. Цепляясь за него. Говоря "твой". И ради этого можно было сдержать любое чудовище. Даже ревность, готовую убить. Он не пошел к двери. Он развернулся и понес Лололошку обратно – не к столу, залитому вином, а вверх, в их спальню. Игра с Марселем продолжалась, но правила только что изменились. И цена ошибки для Лололошки стала не просто яростью, а риском разбудить того, кого он только что с таким трудом усыпил своим телом и отчаянным "пожалуйста".

***

Война подарков превратилась в изощренный, дорогостоящий балет, где главным трофеем было внимание Лололошки. Он, словно капризный божественный судья на арене, начал сознательно направлять эту бурю. За ужином Лололошка мог небрежно обронить: "Марсель сегодня принес какую-то диковинную азиатскую сладость... липкую, но интересную на вкус." Он тут же морщился: "Пф, ерунда, конечно!" – но взгляд Тадмавриэля уже загорался холодным огнем. На следующее утро на столе стояла коробка с раритетными конфетами из той самой азиатской провинции, изготовленными по старинному рецепту для императорской семьи. Рассматривая подаренную Тадмавриэлем редкую гравюру, Лололошка мог сказать: "Хм... Марсель как-то показывал репродукцию этого же автора. Качество, конечно, не то, но идею он уловил." Этого было достаточно. Через день Лололошке доставили не репродукцию, а оригинальный эскиз из той же серии, о существовании которого знали единицы. Иногда, получив особенно роскошный подарок от Тадмавриэля (например, виртуозно исполненную копию его любимого утерянного эскиза), Лололошка позволял себе не просто кивок. Он подходил, целовал эльфа в щеку (быстро, резко) и бормотал: "Недурно... для старика." Это было высшей наградой, ради которой Тадмавриэль готов был купить Лувр. Лололошка научился показывать подарки Марселя. Не хвастаясь, а как бы случайно. Книжка Марселя, оставленная на видном месте в библиотеке. Новый блокнот для набросков (от Марселя) на столе рядом с мольбертом. Он ловил взгляд Тадмавриэля, скользящий по этим предметам, видел, как напрягается его челюсть, как пальцы белеют на бокале. И наслаждался этой немой, яростной реакцией. Это была власть. Опасная, опьяняющая власть над тем, кто владел всем. Марсель, конечно, был лишь пешкой. Он не понимал правил игры, но чувствовал внимание Лололошки и удваивал усилия. Его подарки становились личнее, смелее – редкий винил с подписью музыканта, билеты на закрытый концерт, даже попытка пригласить на ужин (получил жесткий отказ, но не сдался). Каждое его действие лишь подливал масла в костер ревности Тадмавриэля и разжигало азарт Лололошки.

***

Лололошка вернулся с работы измотанным. Особо тяжелая смена, наглые клиенты, и Марсель, который сегодня был особенно назойлив, подарив старинный серебряный стилос "для твоих мрачных шедевров". Подарок был хорош. Слишком хорош. И Лололошка, уставший до костей, не смог просто швырнуть его. Он принес стилос домой. Этот факт, как и его усталое, бледное лицо, не ускользнул от Тадмавриэля. Эльф встретил его в холле. Его взгляд скользнул по стилосу в руке Лололошки, но не зажегся привычной яростью. Было что-то другое – сосредоточенное, почти... заботливое. Без слов он взял его сумку, помог снять куртку. Провел в гостиную, где уже горел камин, стоял графин с водой и что-то легкое для ужина. "Марсель?" – спросил Тадмавриэль тихо, когда Лололошка опустился в кресло у огня, зажмурившись. "Отстал... как банный лист," – пробормотал Лололошка, потирая виски. "Надоел. Со своим... стилосом." Он бросил подарок на столик с таким видом, будто это была змея. Тадмавриэль не стал комментировать. Он подошел, встал сзади кресла. Его сильные, умелые пальцы легли на напряженные плечи Лололошки. Начали массировать. Нежно, но с глубоким знанием тела, снимая зажимы, разминая узлы усталости. Лололошка ахнул – сначала от неожиданности, потом от облегчения. Он обмяк в кресле, голова откинулась назад. Столько месяцев борьбы, напряжения, игры... а тут – просто тепло, сила и неожиданная забота.

***

Массаж длился долго. Молча. Только треск огня, тихие стоны Лололошки и мерные движения рук Тадмавриэля. Когда пальцы эльфа коснулись особенно жесткого узла у основания шеи, Лололошка вздрогнул и прошептал: "Там... всегда болит." "Знаю," – так же тихо ответил Тадмавриэль. Его руки работали над этим местом с хирургической точностью и нежностью. Усталость и напряжение покидали тело Лололошки, уступая место тяжелой, приятной истоме. Мысли о Марселе, о стилосе, о войне подарков растворились в тепле камина и прикосновениях. Тадмавриэль наклонился, его губы коснулись макушки Лололошки. "Пойдем?" – не приказ, а предложение. Вопрос. Лололошка кивнул, не открывая глаз. Он позволил Тадмавриэлю поднять себя, повести за руку в спальню. Шел покорно, как во сне, чувствуя лишь огромную усталость и странное, всепоглощающее доверие.

***

В спальне царил полумрак. Тадмавриэль не набрасывался. Он раздевал Лололошку медленно, как драгоценность, каждое прикосновение – ласка, каждое движение – ритуал. Лололошка не сопротивлялся. Не огрызался. Он стоял, позволяя снять одежду, его тело было расслабленным, откликаясь на прикосновения легкой дрожью, но не страха – ожидания. Тадмавриэль уложил его на широкую кровать. Не на спину. На живот. Лололошка уткнулся лицом в подушку, издав стон облегчения. И тогда началось... Руки Тадмавриэля снова нашли его тело. Теперь голое. Масло, теплое и ароматное, текло по коже. Сильные, уверенные пальцы разминали каждую мышцу спины, ягодиц, бедер. Глубоко, до боли, но той боли, что переходит в блаженство. Лололошка стонал глубже, его тело плавилось под руками эльфа. Все зажимы, все узлы многолетней злобы, напряжения, борьбы – казалось, растворялись. Губы Тадмавриэля следовали за руками. Легкие, влажные поцелуи вдоль позвоночника. Ласковые укусы за мочку уха. Шея, плечи, лопатки – все было исследовано, обласкано. Никакой спешки. Никакой агрессии. Только терпеливое, всепоглощающее внимание. Лололошка перевернулся на спину сам, без принуждения, его глаза были полузакрыты, губы приоткрыты в тихом стоне. Тадмавриэль опустился ниже. Его поцелуи, его язык скользили по груди, животу, внутренней стороне бедер. Касания были нежными, исследующими, полными благоговения. Он не торопился к главному. Он наслаждался самим процессом, отдавая дань каждому сантиметру тела, которое сводило его с ума годами. Лололошка выгибался, его пальцы впивались в простыни, но не чтобы оттолкнуть – чтобы удержаться в этом водовороте нарастающего удовольствия. Его стоны стали громче, музыкальнее, лишенными привычной сдержанности. Когда Тадмавриэль взял его возбужденный член в рот, Лололошка вскрикнул. Не от неожиданности. От невыносимой нежности и мастерства. Не было грубого минета, не было попытки доминировать. Было глубокое, медленное, влажное сосание, ласки языком, которые сводили с ума. Лололошка не сдерживался. Он двигал бедрами навстречу, его руки запутались в серебристых волосах Тадмавриэля, не толкая, а прижимая. "Да... Тадма... вот так..." – слова срывались с губ, хриплые, потерянные. Тадмавриэль поднялся, его глаза в полумраке горели не безумием, а чистой страстью и... любовью. Он смазал себя и Лололошку, готовя с бесконечной тщательностью. Когда он вошел, это было не вторжение, а возвращение домой. Медленно, глубоко, давая телу приспособиться. Лололошка обнял его ногами и руками, притянул к себе, его лицо было искажено не болью, а экстазом. "Глубже... пожалуйста..." – прошептал он, и это "пожалуйста" было не мольбой, а приглашением. Они двигались в идеальном, позабытом ритме. Не яростные толчки, а плавные, глубокие движения, наполненные не только страстью, но и невероятной близостью. Тадмавриэль целовал его – губы, шею, плечи – шепча что-то на эльфийском, слова, звучавшие как заклинание. Лололошка отвечал стонами, поцелуями в ответ, пальцами, впивающимися в его спину. Он был открыт, уязвим, расслаблен так, как никогда прежде. Никаких мыслей о Марселе, о подарках, о войне. Только тепло, наполненность, нарастающая волна и глаза Тадмавриэля, державшие его в фокусе, как самый ценный бриллиант. Оргазм накатил на Лололошку не взрывом, а долгой, сладкой волной. Он замер, выгнувшись, с тихим, протяжным криком, который перешел в стон полного, абсолютного удовлетворения. Его тело дрожало, цепляясь за Тадмавриэля. Эльф последовал за ним почти сразу, сдавленно рыча его имя, вгоняя в него себя до предела, запечатывая момент обладания и отдачи.

***

Они лежали, сплетенные, покрытые потом, дыша в унисон. Лололошка прижимался к Тадмавриэлю, его голова лежала на его груди, слушая бешеный стук сердца. Никакой ярости. Никакого стыда. Только глубокая, животная усталость и невероятное спокойствие. Он чувствовал себя... опустошенным в лучшем смысле. Освобожденным. Принадлежащим. Тадмавриэль обнимал его одной рукой, другой гладил по спине, по волосам. Его дыхание выравнивалось. На его лице была не просто удовлетворенность, а глубокая, тихая радость. Он видел Лололошку таким – расслабленным, довольным, его – без остатка. Никакие подарки Марселя, никакие "легкие" разговоры не могли дать ему этого. "Ты... невыносим," – прошептал Лололошка в его кожу, но голос был беззлобным, сонным. "Знаю," – ответил Тадмавриэль, целуя его в макушку. "Но я твой." "К сожалению," – вздохнул Лололошка, но его рука обвила талию Тадмавриэля крепче, а на губах дрогнула улыбка. Он заснул почти мгновенно, впервые за долгое время без кошмаров, без напряжения, полностью отдавшись теплу и безопасности этих рук. Марсель и его стилос были забыты. В эту ночь победителем был не тот, кто дарил больше. А тот, кто сумел подарить Лололошке то, чего он не мог купить ни за какие деньги – полное, безоговорочное расслабление и мир в объятиях своего демона. И Тадмавриэль знал: это была самая ценная победа в их бесконечной войне.

***

Неделя. Семь дней пустоты, звонкой, как упавший в тишине хрустальный бокал. Особняк, привыкший к тяжелой поступи Тадмавриэля, его пристальному взгляду, его внезапным появлениям в дверях библиотеки, замер. Воздух загустел от отсутствия. Лололошка сначала лишь хмыкнул, разбирая почту за завтраком в одиночестве. "Дела. У старика их всегда куча". Но к вечеру первого дня тишина начала давить. Он громче включил джаз в гостиной – звук гулко отдавался в пустоте. Эдгар, на прямой вопрос, лишь вежливо качал головой: "Месье Тадмавриэль не изволили сообщать о своих планах, месье Лололошка". На второй день тревога зашевелилась, мелкая, назойливая. Он зашел в кабинет Тадмавриэля – все безупречно, пахнет бумагой и его цитрусовым одеколоном, но... слишком стерильно. Ни следов недавнего присутствия. Он тронул спинку кресла – холодная. "Черт с ним", – буркнул Лололошка, но вечером не смог усидеть над эскизами, бродил по залам, как призрак. К третьему дню подозрения, черные и липкие, поползли из глубины. Изменяет. Слово ударило, как пощечина. Почему иначе исчезнуть? Без предупреждения? Без даже ядовитой записки? Образы лезли в голову: Тадмавриэль в дорогом ресторане с кем-то утонченным, красивым, добровольным. Его руки на чужой коже. Его губы на чужих губах. Его низкий смех, адресованный не ему. Ревность, знакомая и чужая одновременно, сжала горло ледяным кольцом. Он швырнул книгу в камин, но пламя не сожгло картин в голове. Четвертый и пятый дни прошли в яростном молчании. Он огрызался на Эдгара, отменил выход на работу ("Не в настроении!"), разбил вазу XVII века (случайно? нет, специально), наблюдая, как осколки разлетаются по мрамору. Каждый звонок телефона заставлял сердце бешено колотиться – но это были незнакомые номера или деловые партнеры. Ни слова от него. Предательство казалось очевидным, неопровержимым. "Старый козел... Нашел кого-то посвежее, без моего багажа? Ха! Да иди к черту!" – кричал он в пустоту спальни, но голос срывался, выдавая не ярость, а боль. Шестой день. Лололошка сидел в зимнем саду, уставившись на орхидеи, которые Тадмавриэль когда-то назвал "такими же капризными, как ты". Он не спал ночь. Под глазами – фиолетовые тени. В руке – стакан виски, уже третий. Трещина пошла не только по доверию, но и по его нервам. Он *эзнал. Чувствовал это костями. Готовился к финальному удару, к разрыву, к тому, чтобы вышвырнуть старика вон со всем его багажом и подарками. Но сначала... сначала он ему все выскажет. Всю горечь, все унижение этих семи дней пустоты. Седьмой день. Вечер. Лололошка услышал знакомый рокот лимузина у подъезда. Кровь ударила в виски. Адреналин смешался с ядом накопившейся ярости. Он вскочил, опрокинув стул, и бросился в холл, не дожидаясь, пока Тадмавриэль войдет. Дверь открылась. Тадмавриэль стоял на пороге. Он выглядел... уставшим. Но не разбитым. Сосредоточенным. В дорогом, но слегка помятом костюме, с легкой тенью щетины на резких скулах. Его бледно-зеленые глаза, встретившие Лололошкин взрывной взгляд, были странно спокойны. Глубоки. "Где?!" – рявкнул Лололошка, не дав ему сделать и шага. Голос сорвался на визгливую ноту. "Где ты пропадал, ублюдок?! Целую неделю! Без звонка! Без слова! Нашел себе новую игрушку, да?! Молодую, красивую, без синяков в прошлом и без скверного характера?!" Он наступал, тыча пальцем в грудь Тадмавриэля, выплескивая неделю отчаяния и гнева. "Удобно, да? Сбежать, когда надоело? Когда мой 'стокгольмский синдром' перестал тешить твое эго? Нашел кого-то, кто будет благодарен за твои подачки и не станет тыкать локтем в солнечное сплетение?!" Слюна брызнула из его пересохших губ. Он был страшен: бледный, с безумными глазами, трясущимися руками. "Ну что, как она? Хороша в постели? Целуется послушнее? Говорит 'спасибо' за твои дурацкие бриллианты?!" Тадмавриэль слушал. Не перебивая. Не пытаясь уклониться от тычков пальцем. Его лицо было каменной маской, но в глазах, таких спокойных, мелькали искры – не гнева, а чего-то другого. Напряжения? Ожидания? Когда поток брани иссяк, и Лололошка стоял, тяжело дыша, готовый или зарыдать, или броситься в драку, Тадмавриэль сделал один плавный шаг вперед. Он не ответил на обвинения. Не стал оправдываться. Не закричал в ответ. Он просто опустил руку в карман своего идеально скроенного пиджака. Когда рука появилась снова, в ней было не оружие, не телефон, не ключи. Маленькая коробочка. Глубокого черного бархата. Изысканная, без единой лишней детали. Тадмавриэль открыл ее. Внутри, на черном же шелке, лежало кольцо. Это не был типичный обручальный символ. Ни золота, ни россыпи камней. Это был кусок ночного неба, воплощенный в металле и камне. Широкий ободок из темного, почти черного палладия, отполированного до зеркального блеска. А в его центре, как заточенная звезда в бездне, сиял невероятной чистоты и глубины черный бриллиант огранки "ашер". Он не сверкал слепяще, а светился изнутри, холодным, загадочным светом, вбирая и преломляя малейший отсвет. Вокруг главного камня, словно охраняя его, располагались несколько крошечных, но ослепительно белых бриллиантов, как россыпь звезд вокруг черной дыры. Кольцо было массивным, мужским, но не грубым. Оно дышало властью, тайной и безумной, опасной красотой. Как их связь. Тадмавриэль держал коробочку на ладони, не протягивая. Его взгляд, все так же невероятно спокойный, был прикован к Лололошке. К его перекошенному от ярости и непонимания лицу. К его глазам, в которых гасла буря, сменяясь шоком, полным неверия. В тишине холла, нарушаемой только прерывистым дыханием Лололошки, Тадмавриэль наконец заговорил. Его голос был низким, ровным, без тени насмешки или упрека. Без ехидцы. Только вопрос. Простой, страшный и необратимый. "Лололошка," – произнес он, и имя прозвучало как заклинание. "Выйдешь за меня?" Время остановилось. Ярость, подозрения, образы мнимых любовников – все рассыпалось в прах перед этим черным сиянием в бархатной коробке и этим невозможным вопросом. Лололошка стоял, остолбенев, глядя то на кольцо, то в безумно спокойные глаза Тадмавриэля. Его рука, все еще сжатая в кулак, медленно разжалась. Стакан виски, который он неосознанно держал все это время, выскользнул из пальцев и разбился о мраморный пол с оглушительным звоном, разбрызгивая золотистые осколки и капли амбрового алкоголя. Но он даже не вздрогнул. Мир сузился до черной бездны бриллианта и бледно-зеленых глаз, ждущих ответа. Ответа, которого он не мог дать. Еще не мог.

***

Тишина после разбитого бокала была гулкой, всепоглощающей. Лололошка стоял, не мигая, его широко распахнутые глаза, казалось, вобрали в себя весь свет холла и отразили лишь черное сияние кольца. Дыхание застряло где-то в горле, превратившись в короткие, хриплые всхлипы. Его лицо, секунду назад искаженное яростью и болью предательства, теперь было пустой маской абсолютного шока. Он смотрел на кольцо, на этот кусок застывшей ночи с пойманной звездой внутри, потом – на Тадмавриэля. На его глаза, такие спокойные, такие ожидающие. Секунды растягивались в вечность. Казалось, само время замерло, затаив дыхание. Эдгар замер в дверном проеме в столовую, завороженный сценой. Даже пылинки в луче света, падавшем из зимнего сада, казалось, зависли. Потом губы Лололошки дрогнули. Не для проклятия. Не для крика. Они беззвучно сложились в слоги, которые не могли прорваться. Он попытался сглотнуть ком в горле, качнулся, едва не потеряв равновесие. Его рука, все еще инстинктивно сжатая в кулак, медленно-медленно разжалась, пальцы задрожали. Еще один тихий, сдавленный звук. Рывок грудной клетки. И наконец, едва слышно, словно выдох, украденный ветром, прозвучало: "Д-да..."

***

Одно слово. Одно крошечное, хрупкое слово. Оно ударило в сердце с силой, от которой мир перевернулся. Да. Не "черт возьми", не "ты идиот", не "надоел". Да. Звук был таким тихим, таким неуверенным, но он прозвучал как фанфары, как хор ангелов, как финальный аккорд симфонии, которую я писал годами кровью, болью и безумием. Вся тяжесть недели, все напряжение ожидания, вся ледяная броня спокойствия, которую я так тщательно возводил, рассыпалась в прах. Что-то горячее и невероятно легкое хлынуло из самой глубины, затопило каждую клетку. Я не улыбнулся. Я взорвался. "ДА!" – мой собственный крик, громовой, ликующий, полный нечеловеческого счастья, оглушил даже меня. Я не помнил, как закрыл коробочку, как отшвырнул ее в сторону – бархат и черное сияние полетели куда-то на пол. Мне было плевать. Единственное, что имело значение, стояло передо мной – бледное, ошеломленное, невероятно прекрасное. Я шагнул. Не плавно. Я ринулся. Схватил его за плечи, встряхнул так, что его голова откинулась назад, и впился взглядом в его темные, все еще выпученные от шока глаза. "Ты сказал ДА!" – рычал я, смеясь и не веря. – "Ты сказал ДА, ангел мой гневный! Мой! Мой навсегда!" Радость была дикой, всепоглощающей. Она выжигала все: и усталость от этих семи адских дней, и нервное напряжение последних минут, и черную тень ревности, что все еще копошилась где-то на дне. Я засмеялся – громко, беззастенчиво, как мальчишка, нашедший клад. Звук эхом разнесся по холлу, сметая остатки ледяной тишины. Как я ждал этого... Эти семь дней... Боги, они были пыткой. Каждый звонок его номера на моем заблокированном для него рабочем телефоне – удар током. Вибрация в кармане, настойчивая, требовательная, как его характер. Я видел его имя на экране, представлял, как он хмурится там, в особняке, как его подозрения растут, как ярость клокочет. И каждый раз я сжимал челюсти, откладывая телефон, глуша голос, который требовал: "Возьми трубку! Успокой его! Скажи, где ты!". Нет. Это должно было быть идеально. Совершенно. Он должен был почувствовать мое отсутствие. До глубины души. Чтобы "да" прозвучало как освобождение. Выбор кольца... Это был квест достойный Гильгамеша. Не просто драгоценность. Символ. Наше кольцо. Оно должно было кричать о нем, о нас, о нашей темной, сложной, безумной красоте. Золото? Банально. Платина? Холодно. Падладий. Темный, стойкий, редкий. Как его дух. Камень? Рубин – слишком страстно, сапфир – слишком холодно. И тогда я увидел его – черный бриллиант "Черная Звезда Кейптауна". Не просто темный. Он светился изнутри холодным, загадочным огнем, как его глаза за очками, когда он увлечен эскизом или яростно спорит. А вокруг – россыпь белых бриллиантов высшей чистоты. Как проблески той хрупкой нежности, что он так редко и так драгоценно показывал. Мои звездочки вокруг его черной бездны. Как только я его увидел в сейфе антиквара в Амстердаме, я знал. Это было Оно. Как будто оно ждало нас веками. Я скучал. Боже, как я скучал! Каждый вечер в роскошном номере отеля, в душных переговорных, в тишине частного самолета – везде его отсутствие было физической болью. Нет его ворчания за завтраком. Нет его шагов по библиотеке. Нет его тепла в постели – даже когда он отворачивался, оно было там. Я ловил себя на том, что оборачиваюсь, чтобы что-то сказать ему, и натыкаюсь на пустоту. Я перечитывал его старые, язвительные записки (которые хранил, конечно), просто чтобы услышать его голос в голове. "Ангелок мой... Как ты там? Злишься? Скучаешь?" – шептал я в тишине, представляя его лицо. Каждый день разлуки был годом. Но я ждал. Терпел. Как сапер, идущий к заветной цели, зная, что один неверный шаг – взрыв. И вот он здесь. Сказал "да". Пусть шепотом. Пусть в шоке. Но сказал! Я не удержался. Я схватил его лицо в ладони – осторожно, но властно, заставив смотреть на себя. Его кожа была прохладной под моими пальцами. "Громче, ангел!" – потребовал я, и в голосе звенела все та же безумная радость, смешанная с властностью, которая уже никогда не исчезнет полностью. – "Я не расслышал! Скажи так, чтобы стены дрогнули! Скажи, что ты мой! Навсегда!" Слезы? Возможно. В углах глаз что-то предательски зажглось. Но это были слезы триумфа. Самого сладкого, самого долгожданного завоевания в моей долгой, извращенной жизни. Он был моим. Официально. Необратимо. И черное сияние кольца на его пальце (я уже представлял, как оно будет там выглядеть) станет моей печатью на этом договоре. Печатью, которую он добровольно принял. Даже если пока только шепотом.

***

Они поднялись по мраморной лестнице не шагом, а почти бегом. Тадмавриэль вел, точнее, тянул за руку все еще остолбеневшего Лололошку, чьи ноги двигались механически. Радость эльфа была физической силой, излучающей тепло и энергию. Он смеялся – низко, счастливо, непрерывно, – бормотал что-то на эльфийском, сжимая руку Лололошки так, что кости хрустели. "Мой... мой... мой ангел обрученный!" – вырвалось у него на русском, когда они ввалились в спальню. Он отпустил руку Лололошки, который тут же, словно марионетка с перерезанными нитями, опустился на край огромной кровати. Сидел, не двигаясь, плечи ссутулены, глаза все так же огромные и пустые, уставившись в узор персидского ковра. Его пальцы бесцельно теребили край простыни. Тадмавриэль же не мог стоять на месте. Он расхаживал по комнате, как огромный, довольный кот. Его руки летали в воздухе, описывая невидимые планы. "Церемония... Нет, не здесь. На островах? Под северным сиянием? Или в старинном соборе? Хотя нет, ты ненавидишь церкви... Бал? Грандиозный! Весь город пусть завидует! Или... или тихо? Только мы? И Эдгар как свидетель?" Он обернулся к Лололошке, сияющий. "Как хочешь, золотце? Все, что пожелаешь! Все! Мир к твоим ногам!" Он снова засмеялся, подошел к окну, распахнул его, впуская ночной воздух, будто не мог вместить свое счастье в стены. "Ты представляешь? Моя фамилия... твоя фамилия... Нет, наша! Все бумаги... Контракты... Ах, черт с ними, с контрактами! Главное – ты сказал ДА!" Он снова подбежал к кровати, опустился перед Лололошкой на одно колено, схватил его холодные руки. Его глаза горели, как два изумрудных солнца. "Скажи еще раз. Пожалуйста. Просто... скажи." И тут струна внутри Лололошки лопнула. Он не сказал "да". Он всхлипнул. Громко, некрасиво, как у ребенка, которому больно. Потом еще. Слезы, горячие и обильные, хлынули из его широко раскрытых глаз, потекли по бледным, застывшим в шоке щекам. Он не закрывал лицо. Просто сидел и плакал, смотря сквозь Тадмавриэля, его тело содрогалось от беззвучных рыданий. Радость на лице Тадмавриэля замерла, сменившись мгновенной, острой тревогой. "Ангел?.. Лололошка? Что? Что не так?" – его голос потерял ликующие нотки, стал резким, испуганным. Он сжал его руки сильнее. "Ты... передумал? Это из-за недели? Я могу объяснить..." "Объяснить?!" – слово вырвалось у Лололошки на пике рыдания, хриплое, надрывное. Он рванул руки из хватки Тадмавриэля, вскочил. Слезы текли ручьями, смешиваясь с яростью и болью на его лице. "Ты... ты конченый ИДИОТ, Тадмавриэль! Полный, безнадежный, самовлюбленный ДОЛБАЕБ!" Он тыкал пальцем в грудь ошеломленного эльфа, его голос срывался на визг, пробиваясь сквозь слезы и спазмы в горле. "Неделю! ЦЕЛУЮ НЕДЕЛЮ! Исчез! Как в воду канул! Ни звонка! Ни смс! Ни дурацкой записки от Эдгара! Ничего! Я... я..." Он задыхался, всхлипывая. "Я думал... думал, ты сдох где-нибудь! Или... или бросил! Нашел кого-то... другого! Лучше! Послушнее!" Он зарыдал в голос, уже не стесняясь, не пытаясь сдержаться. Годы контроля рухнули под тяжестью недели страха и этого невыносимого облегчения-шока. "Я ждал! Каждый вечер! У окна! Слушал каждый шорох машины! Каждый раз, когда телефон звонил... сердце останавливалось! А это... это всегда был не ты!" Он схватился за голову, сжимая виски. "Боже, как я скучал! Как... как болело все внутри! Пусто! Так чертовски пусто! А ты... ты готовил свой дурацкий СПЕКТАКЛЬ!" Он снова обрушился на Тадмавриэля, толкая его в грудь слабыми, дрожащими руками. "Ты думал, это РОМАНТИЧНО? Исчезнуть? Заставить меня сойти с ума от... от чертовой НЕИЗВЕСТНОСТИ? Чтобы потом выскочить, как черт из табакерки, с кольцом?! Ты думал, я УПАДУ тебе в ноги от счастья?!" Слезы текли без остановки, смывая остатки гримасы гнева, оставляя только голую, израненную уязвимость. "Я чуть не умер от страха, старый кретин! Чуть не разорвал на части от ревности! Я... я ненавидел тебя! И скучал... так, что кости ныли!" Он замолчал, задыхаясь, опустив голову. Плечи тряслись от беззвучных рыданий. Весь его вид кричал о неделе настоящих, выстраданных мук, о пропасти одиночества, в которую его бросили ради "идеального момента". Тадмавриэль стоял, как громом пораженный. Вся его эйфория, его ликование испарились, оставив лишь ледяное оцепенение и нарастающий, жгучий стыд. Он видел все теперь. Не просто слезы. А тени под глазами, глубже обычного. Напряженную худобу в плечах. Абсолютную, оголенную правду в этом сломленном голосе. Его "романтическая" неделя подготовки предстала перед ним в истинном свете – неделей жестокой, эгоистичной пытки для того, кого он больше всего хотел осчастливить. "Лололошка..." – его голос был чужим, хриплым от осознания. Он не пытался оправдаться. Не говорил "я хотел как лучше". Он просто шагнул вперед и обнял его. Крепко. Гораздо крепче, чем в холле. Не в порыве счастья, а в попытке удержать, собрать воедино это дрожащее, плачущее существо, которое он так нелепо, так страшно обидел. "Прости... – прошептал он в его мокрые от слез волосы, его собственная голос дрожал. – О, Боже... прости меня, ангел. Я... я не думал... Я был слеп. Самовлюбленный, идиотский, старый слепец." Он целовал его макушку, виски, соль слез на щеках, повторяя как мантру: "Прости... Прости... Я здесь. Я никуда не уйду. Никогда. Ты мой. А я – твой. Навсегда. Прости..." Его радость была мертва. Ее место заняла другая, гораздо более важная и сложная эмоция – осознание цены своего счастья и глубочайшее раскаяние. Он держал Лололошку, качал его, как ребенка, шептал слова извинений и обещаний, чувствуя, как его собственная рубашка промокает от слез. И кольцо, забытое на ковре в холле, сияющее черным огнем, казалось теперь не символом победы, а немым укором его собственной, ослепшей радостью, жестокости. Они стояли так посреди роскошной спальни – один в слезах, разбитый неделей страха, другой – в тихом ужасе от содеянного, держась друг за друга как за единственный якорь в мире, который он сам же и перевернул своей слепой любовью.

***

Планирование началось на следующее утро, но в совершенно иной тональности. Эйфория Тадмавриэля была приглушена стыдом и новым, острым пониманием хрупкости своего счастья. Его энтузиазм остался, но стал... осторожным. Внимательным. Как будто он боялся неловким движением сдуть паутину доверия, которую только что с таким трудом начал восстанавливать.

***

Солнечные лучи пробивались сквозь стеклянный купол, играя на серебряных приборах. Лололошка сидел, закутавшись в мягкий плед поверх пижамы, его глаза все еще припухшие, но взгляд – не пустой, а скорее... наблюдательный. Настороженный. Он ковырял вилкой фруктовый салат, избегая прямого взгляда на Тадмавриэля. Тадмавриэль отложил газету. Не с привычным театральным вздохом, а мягко. Его пальцы нервно перебирали край скатерти. – Итак, – начал он, голос был не громким, а скорее интимным, рассчитанным только на них двоих. – Острова... Северное сияние... Собор... Бал. Я... – он сделал паузу, глядя на Лололошку, – ...я все еще хочу дать тебе все, ангел. Но теперь я понимаю. Это должно быть твое. Только твое. Не мой спектакль. Так что... – он глубоко вдохнул. – С чего начнем? Что ты хочешь? Хоть слово. Место? Стиль? Гости? Никаких гостей? Лололошка медленно поднял глаза. Взгляд скользнул по лицу Тадмавриэля, выискивая фальшь. Увидел только напряженное ожидание и ту самую новую, неловкую осторожность. – Собор? – фыркнул он, но без прежней ярости. Голос был хрипловатым от вчерашних слез. – Ты хочешь, чтобы я венчался в месте, которое напоминает мне... обо всем? – Он имел в виду не только их прошлое, но и свои мрачные эскизы, свою отстраненность от религии. – Идея хуже твоего исчезновения. Тадмавриэль не огрызнулся. Он кивнул, как будто получил важную информацию. – Вычеркиваем. Справедливо. Острова? Зимой? Холодно. Но северное сияние... – он посмотрел на Лололошку вопросительно. Лололошка поморщился. – Романтично. Для кого-то. Мне... – он поискал слово, – ...слишком пафосно. И далеко. А эти твои самолеты... – Он не договорил, но Тадмавриэль понял: слишком много напоминаний о неделе изоляции. – Бал? – предложил Тадмавриэль, но уже без прежнего блеска в глазах. Он видел, как Лололошка напрягся при слове "весь город". – Чтобы толпа идиотов пялилась на нас, как на экспонаты в твоем личном музее? – Лололошка отодвинул тарелку. – Нет уж. Спасибо. Мне хватило твоих "сюрпризов" с океанариумом. Было тихо. Тадмавриэль отпил кофе. Его первоначальные грандиозные планы лежали в руинах, но он не расстроился. Наоборот. Каждое "нет" Лололошки было для него драгоценной подсказкой, картой к его истинным желаниям. – Тихая церемония, – наконец сказал он. Не вопрос. Констатация, рожденная из всего услышанного. – Только мы. И... может быть, Эдгар? Чтобы подписать бумаги. Или даже без него? Где-нибудь... здесь? В саду? Или в библиотеке? В кабинете? Где тебе будет... спокойно. Лололошка замер. Он смотрел на Тадмавриэля, как будто видя его впервые. Услышал не просто слова, а готовность отступить от всех своих помпезных фантазий. Ради него. Ради его комфорта. – В... в саду, – пробормотал он, опустив глаза. – Вечером. Когда зажигают фонари. И... и только Эдгар. Больше никого. Никаких фотографов. Никакой музыки, кроме... кроме тишины. Или ветра. – Он вдруг резко поднял голову, нахмурившись: – Но если ты притащишь этого идиота-архиепископа, которого обожаешь... Тадмавриэль рассмеялся – тихо, искренне. – Клянусь тебе, ангел. Никаких архиепископов. Никаких оркестров. Никакой толпы. Только сад. Фонари. Эдгар с бумагами. Ты. Я. И... – он сделал паузу, – ...может быть, твоя нерпа? Как свидетельница? Лололошка фыркнул, но уголок его губ дрогнул – почти улыбка. – Она и так вечно пялится. Пусть пялится официально. Но если она "поздравит" меня своим дурацким взглядом, я ее вышвырну в пруд.

***

Планирование превратилось в медленный, почти ритуальный танец. Тадмавриэль вел, но постоянно оглядывался, сверяя каждый шаг. Он достал толстый альбом лучших портных, но не стал настаивать на фраке. – Костюм, – сказал Лололошка, листая страницы с мрачноватыми моделями в стиле авангардной готики. – Черный. Но не смокинг. Что-то... строгое. Но не скучное. – Он ткнул пальцем в эскиз с асимметричным кроем и тонкой серебряной вышивкой по лацкану, напоминающей морозные узоры. – Вот это... ничего. – "Ничего" в его устах звучало как высшая похвала. – Отлично, – кивнул Тадмавриэль, делая пометку в блокноте (он завел специальный, с черной кожаной обложкой – "Свадьба. Только Важное"). – А я? – спросил он с легкой улыбкой. – Соответствовать? Или контрастировать? Лололошка прищурился, изучая его. – Ты... – он помолчал. – Ты всегда выглядишь как с обложки. Выбери что-нибудь... не такое ослепительное. Темно-зеленое? Под цвет глаз. Без вычурности. – Он вдруг покраснел и добавил: – Чтобы не отвлекать от... главного. Главного. Себя. Тадмавриэль поймал этот смысл, и что-то теплое разлилось у него в груди. Он кивнул, скрывая улыбку. Кольца. Тадмавриэль осторожно достал бархатную коробочку. Черный бриллиант холодно сиял в утреннем свете. – Он... – Лололошка не притронулся, только смотрел. – Он страшный. Как твои замашки. – Пауза. – И красивый. – Он поднял глаза на Тадмавриэля. – А мое тебе? Не хочу просто золотое кольцо. Тадмавриэль улыбнулся. Он уже знал. Из внутреннего кармана он достал вторую коробочку, поменьше. Внутри лежало кольцо из того же темного палладия, но вместо черного бриллианта в нем был вправлен крупный, необработанный алмаз. Грубый, колючий, с острыми гранями, он ловил свет и преломлял его в слепящие, хаотичные лучи. Как необузданная душа Лололошки. Как его гнев. Как его талант. Лололошка замер. Потом медленно протянул руку, взял кольцо. Повертел его в пальцах. Грубый камень царапал кожу. – Да... – прошептал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на одобрение без примеси сарказма. – Это... да. Мое. – Он посмотрел на Тадмавриэля. – Ты угадал, старый черт.

***

– Ужин после? – спросил Тадмавриэль. – Шеф-повар предлагает... – Нет шеф-повара, – отрезал Лололошка. – Ты. Ты готовишь. То самое... рагу с трюфелями. Которое однажды не испортил. – Но ангел, это же... – Тадмавриэль хотел сказать "просто", но увидел его взгляд. – Хорошо. Я приготовлю. А на десерт? Твой проклятый лимонный тарт? – С двойной порцией цедры, – кивнул Лололошка. – И чтобы не присыпал его этой золотой пылью, как в прошлый раз. Выглядит, как будто тараканы по нему бегали. Цветы. Тадмавриэль осторожно показал каталог редких орхидей. – Нет, – сказал Лололошка. – Надоели. И пахнут. Хочу... черные розы. Настоящие. Не крашеные. И колючие ветки. Без листьев. Как в том готическом романе... который ты подарил. – Черные розы Веспертин? – уточнил Тадмавриэль, мысленно просчитывая логистику и баснословную цену. – Редкие. Но возможно. Колючие ветки... боярышник? Терн? – Да. Чтобы выглядело... не сладко. По-нашему.

***

Старый мажордом был поставлен в известность. Его каменное лицо не дрогнуло, лишь брови слегка поползли вверх при упоминании нерпы как свидетеля. – Как пожелаете, месье, – он склонил голову, но в глазах мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее удивление. – Я подготовлю необходимые документы. И... место в саду. Нерпу, разумеется, никто не спрашивал. Ее просто основательно вычистили и посадили на почетное место на садовой скамейке, где она и будет "наблюдать". Лололошка, проходя мимо, поправил ей шарф. – Смотри не осрами меня, тварь плюшевая, – пробурчал он. – И не пялься слишком дурацки

***

Вечером, сидя у камина в библиотеке (Лололошка рисовал что-то мрачное, Тадмавриэль "читал" – то есть наблюдал за ним), эльф нарушил тишину: – Ты уверен насчет... клятв? – спросил он тихо. – Обычные... или... мы могли бы написать свои? – Он боялся, что стандартные слова о верности и любви покажутся Лололошке фальшивыми после всего пережитого. Лололошка отложил карандаш. Повернулся. Его взгляд был серьезным. – Свои, – сказал он твердо. – Без слащавости. Без глупостей про "в болезни и здравии". Мы и так знаем, что это ложь. – Он усмехнулся. – Пусть будут... честные. Про то, что ты – невыносимый старый ублюдок. А я – его вечно злой ангел. И что мы обречены быть вместе. Несмотря ни на что. Или... именно поэтому. Тадмавриэль смотрел на него, и в его бледно-зеленых глазах отражались огоньки камина и что-то новое – глубочайшее уважение и безумная любовь. – Идеально, – прошептал он. – Абсолютно честно. Абсолютно... наше. – Он протянул руку через пространство, не касаясь, просто предлагая контакт. – Договорились? Лололошка посмотрел на его руку, потом в глаза. Медленно, почти нерешительно, он положил свою поверх его ладони. Не для рукопожатия. Просто для касания. Его пальцы были холодными, но не отдернулись. – Договорились, Тупорыл, – кивнул он, и в углу его губ дрогнуло подобие улыбки – редкой, настоящей, предназначенной только Тадмавриэлю. Планирование было окончено. Оставалось только дождаться вечера в саду, под фонарями, в компании Эдгара с бумагами и глупой плюшевой нерпы. Их вечер. Их правда. Их начало.

***

Свадебная церемония началась в сумерках, когда первые звезды только зажигались над особым садом Тадмавриэля. Воздух был прохладен, пахнул мокрой землей, поздними розами и дымком из далекого камина. Фонари, подвешенные к деревьям и аркам, бросали теплые, дрожащие круги света на каменные дорожки.

***

Он стоял у каменной беседки, обвитой плющом, будто готовый к бегству. Его черный асимметричный костюм с серебряной вышивкой подчеркивал хрупкую стройность, но и делал его похожим на напряженную тень. Пальцы нервно теребили край рукава. Черные очки скрывали глаза, но по резким движениям головы, по тому, как он избегал смотреть прямо на подходящего Тадмавриэля, было ясно – он на грани паники. "Глупо... все это глупо... чертов Эдгар медлит специально..." – бормотал он себе под нос, когда старый мажордом с каменным лицом и папкой документов занял свое место у импровизированного "алтаря" – стола с двумя свечами. На соседней скамейке восседала плюшевая нерпа, ее глуповатый взгляд был устремлен в пространство. Он подошел плавно, словно плыл в полумраке. Темно-зеленый бархатный пиджак идеально сидел, подчеркивая его статную фигуру, но в нем не было и тени привычной театральности. Его лицо было удивительно спокойным, почти просветленным. Бледно-зеленые глаза светились не маниакальным огнем, а глубоким, тихим счастьем, сфокусированным только на Лололошке. Он остановился напротив, его взгляд был теплым якорем в море нервов его супруга. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой, ободряющей улыбке. Он не говорил "успокойся", не дотрагивался – просто был рядом, излучая невозмутимую уверенность и бесконечную нежность. Эдгар начал церемонию сухим, безупречно вежливым тоном, оглашая необходимые юридические формальности. Лололошка ерзал, отвечал "да" или "согласен" сдавленно, глотая слова. Тадмавриэль же произносил свои согласия четко, низким, бархатистым голосом, не отрывая взгляда от Лололошки, как будто клялся не закону, а ему лично.

***

Потом настал черед своих клятв. Эдгар отступил на шаг, дав им пространство. Тадмавриэль. Он взял руку Лололошки в свои. Его пальцы были теплыми и твердыми. Говорил он тихо, но так, чтобы каждое слово было слышно в вечерней тишине. "Лололошка. Мой яростный ангел. Мой дикий огонь. Клянусь быть твоей скалой и твоей бездной. Клянусь терпеть твои шипы, потому что только они защищают твою невероятную нежность. Клянусь разжигать твой гнев и тушить его своей навязчивостью. Клянусь быть твоим домом, даже если ты будешь ломать его стены. Клянусь любить каждую твою трещину, каждую тень, каждый взрыв. До конца наших безумных дней. Ты мой. Я – твой. Навеки." В его глазах не было игры, только абсолютная, обжигающая искренность. Лололошка. Он слушал, его пальцы дрожали в руке Тадмавриэля. Когда настала его очередь, он сглотнул, снял очки (глаза были темными, огромными, влажными). Голос сорвался, но набрал силу: "Тадмавриэль. Старый... ревнивый... маниакальный ублюдок." Он выдохнул. "Клянусь терпеть твою душащую заботу и твой невыносимый эгоизм. Клянусь огрызаться, но... возвращаться. Всегда. Клянусь быть твоей бурей и твоим... странным умиротворением. Клянусь ненавидеть тебя иногда, но любить – всегда. Сильнее, чем злиться. Клянусь быть твоим. Даже когда ты сводишь меня с ума. Особенно тогда. Пока смерть... или твое безумие не разлучит нас." Последние слова он выдавил, и первая слеза скатилась по щеке. Он тут же резко вытер ее тыльной стороной ладони. Обмен кольцами был быстрым, почти поспешным со стороны Лололошки. Холодный черный бриллиант на его пальце казался каплей ночи. Грубый, колючий алмаз на пальце Тадмавриэля – пойманной молнией. Эдгар объявил их мужьями. Тадмавриэль не стал ждать разрешения. Он притянул Лололошку и поцеловал. Нежно, но властно, запечатывая клятвы. Лололошка сначала замер, потом ответил – сдавленно, неумело, но без попытки отстраниться. Нерпа наблюдала.

***

В их спальне царила тишина, нарушаемая только треском догорающих поленьев в камине. Свадебные костюмы были аккуратно сняты и отложены. Осталось только напряжение церемонии, витавшее в воздухе, и неловкость нового статуса – "мужья". Тадмавриэль подошел первым. Его прикосновения были не требовательными, а исследующими, успокаивающими. Он снимал остатки нервного напряжения с плеч Лололошки губами и пальцами, целовал шею, виски, шепча обрывки эльфийских ласковых слов. Лололошка сначала напрягался под каждым прикосновением, потом постепенно начал таять, его дыхание становилось глубже, тише стона. Ответные прикосновения были робкими – пальцы, скользящие по спине Тадмавриэля под рубашкой, неуверенное притягивание его ближе. Тадмавриэль уложил его на шелк простыней. Первое соединение было медленным, глубоким, дающим время привыкнуть. Он смотрел в глаза Лололошки, заглядывая в самую душу, ловя каждое изменение выражения – от легкой боли адаптации до первого проблеска чистого удовольствия. Его движения были нежными, выверенными, направленными не на собственный финиш, а на то, чтобы довести Лололошкино тело до дрожи предвкушения. "Ты прекрасен... Мой... Совершенно мой..." – шептал он, и каждое слово было поцелуем. Лололошка зажмуривался, но пальцы впивались в плечи Тадмавриэля, бедра поднимались навстречу, беззвучно прося больше. Догги-стайл: Сменив позу, Тадмавриэль дал волю более животной страсти. Его руки крепко держали бедра Лололошки, его движения стали глубже, ритмичнее, напористее. Он наклонялся, кусал плечо, шею, шептал что-то грязное и невероятно возбуждающее на ухо, чувствуя, как в ответ тело под ним выгибается, а стоны становятся громче, отчаяннее. Здесь была власть, обладание, но и щедрость – он чувствовал, как Лололошка приближается к краю, и усиливал темп, доводя его до громкого, срывающегося крика оргазма, прежде чем найти свое удовлетворение глубоко внутри, с хриплым рыком его имени.

***

После короткой передышки, когда дыхание еще не успокоилось, а тела были липкими и чувственными, Лололошка вдруг проявил инициативу. С легким, почти вызывающим толчком он заставил Тадмавриэля лечь на спину. Его глаза в полумраке горели не привычной нервозностью, а новой, властной уверенностью. Опираясь руками о мощную грудь мужа, он медленно опустился на него сверху, контролируя каждую миллиметровую глубину проникновения. Тадмавриэль замер, завороженный. Лололошка сверху был зрелищем, сводящим с ума. Лунный свет из окна очерчивал его изящный силуэт: тонкая талия, изгиб спины, напряженные мышцы бедер. Капля пота скатилась по его шее к ключице. Голова была запрокинута назад, обнажая длинную линию горла, по которой пробегала пульсация. Его губы были приоткрыты, дыхание срывалось на низких, хриплых стонах, которые он больше не пытался сдерживать. Черный бриллиант на его пальце холодно сверкал при каждом движении. Он двигался не спеша, с чувственной грацией, которую Тадмавриэль никогда прежде в нем не видел – то поднимаясь почти полностью, то опускаясь глубоко, вращая бедрами, находя тот угол, который заставлял его самого закидывать голову на подушку и стонать. Это была полная капитуляция под властью Лололошки. Он мог только лежать и принимать. Наслаждаться видом, ощущением его внутренних мышц, его тепла, его абсолютного контроля над процессом. Каждое движение сверху, каждый стон, каждый взгляд полуприкрытых глаз, полных темного блаженства – все это было невероятным афродизиаком. "Боже... Лололошка... Ты невероятен..." – вырвалось у него хрипло, его руки скользили по его бокам, бедрам, не направляя, а просто лаская, наслаждаясь ощущением силы и красоты, скачущей на нем. Он чувствовал, как его собственное возбуждение, казалось бы угасшее, вспыхивает с новой, ослепительной силой именно от этой картины, от этой власти в руках его супруга. Лололошка ускорился, его движения стали резче, отчаяннее. Он впился пальцами в грудь Тадмавриэля, его стоны переросли в серию коротких, высоких вскриков. "Тадма... я... сейчас..." – он выгнулся в немыслимой дуге, его тело затряслось в долгих, изматывающих конвульсиях оргазма. Вид его, теряющего контроль наверху, стал последней каплей для Тадмавриэля. С тихим, сдавленным рыком он втолкнул себя в него в последнем мощном толчке, находя свою разрядку глубоко внутри этого трепещущего, покорившего его тела.

***

Они рухнули рядом, сплетенные, дыша как загнанные лошади. Потом Лололошка, не говоря ни слова, перекатился, прижавшись спиной к груди Тадмавриэля, ищущего тепла и защиты. Сильные руки обвили его, притянули крепко. Губы прикоснулись к мокрым шатеновым волосам на затылке. Никаких слов не было нужно. Только синхронное дыхание, стук двух сердец, постепенно замедляющийся ритм, и глубокая, немыслимая усталость, смешанная с абсолютным удовлетворением. Черный и колючий бриллианты на их пальцах тускло поблескивали в отблесках камина. Нерпа молча наблюдала с кресла в углу. Они были мужьями. Они были единым целым. Они были дома. Со всеми своими трещинами, шипами и этой безумной, опасной, невероятной любовью.

***

Первые лучи солнца прокрались сквозь щели тяжелых штор, позолотили пылинки в воздухе и легли теплой полосой на спящего Лололошку. Он лежал на боку, спиной к центру кровати, лицом уткнувшись в подушку, одна рука бессильно свисала с края. Его дыхание было ровным, глубоким, тело полностью расслабленным после эмоциональной церемонии и страстной ночи. Черное кольцо с холодным бриллиантом тускло поблескивало на его пальце. Тадмавриэль проснулся раньше. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая – покоилась на груди. Его бледно-зеленые глаза были открыты, смотрели в резной потолок, но взгляд был мягким, умиротворенным. На его губах играла легкая, абсолютно счастливая улыбка. Он медленно повернул голову, наблюдая за спящим супругом. Каждую деталь: растрепанные шатеновые волосы, ресницы, отбрасывающие тени на бледные щеки, линию напряженного даже во сне рта, смягченную усталостью. Его сердце сжималось от нежности и какого-то нового, глубокого чувства обладания – не трофеем, а *своим человеком*. Он осторожно, чтобы не разбудить, протянул руку и легонько провел кончиками пальцев по обнаженному плечу Лололошки, чувствуя под кожей тепло и жизнь. Лололошка заворчал что-то нечленораздельное, сморщился, но не проснулся. Он инстинктивно потянулся к источнику тепла, прижавшись спиной к боку Тадмавриэля. Тот замер, наслаждаясь моментом, потом осторожно обвил его рукой за талию, притягивая чуть ближе. Так они и лежали в тишине, нарушаемой только их дыханием и пением ранних птиц за окном. Лололошка проснулся позже, когда солнце уже было выше. Он моргнул, зажмурился от света, потянулся – и наткнулся на твердое тепло за спиной. Память вернулась мгновенно: сад, клятвы, кольца, ночь... Он замер, ощущая тяжелую руку на своем животе, дыхание Тадмавриэля у себя в затылке. Стыд? Нет. Смущение? Да, легкое. Но сильнее было странное, непривычное спокойствие. Он был здесь. И это было... правильно. – Проснулся, злюка? – услышал он низкий, бархатистый голос прямо у уха. Губы Тадмавриэля коснулись его виска. – Утро, муж. Лололошка фыркнул, но не отстранился. – Утро, Тупорыл, – пробормотал он хрипло. – Отвали, душишь. Но рука на его животе лишь легонько сжала его в ответ. Они не спеша встали. Завтрак подали на террасу, выходящую в сад – ту самую, где прошлой ночью горели фонари. Теперь все было залито солнечным светом. Лололошка, в просторной пижаме, щурился, отпивая крепкий кофе. Тадмавриэль сидел напротив, невозмутимый в своем халате, наблюдая за ним с тем же мягким, довольным выражением. – Ну что, господин супруг? – начал Тадмавриэль, отламывая кусочек круассана. – Ощущения? Головной боли от осознания содеянного? Желания аннулировать брак? Лололошка бросил на него колючий взгляд. – Пока только желание придушить тебя за то, что ты смотришь как кот, объевшийся сметаны. И да, голова болит. От твоих дурацких эльфийских клятв. – Мои клятвы были шедевром искренности, – парировал Тадмавриэль, но глаза смеялись. – В отличие от твоих оскорблений, замаскированных под обещания. "Ревнивый маниакальный ублюдок" – это теперь официально. – Правда глаза колет, – буркнул Лололошка, но уголок его губ дрогнул. Он отпил кофе. – А где... документы? Эдгар подал? – Подал, – кивнул Тадмавриэль. – Все в порядке. Запечатано, подписано, отправлено в соответствующие инстанции. Ты окончательно и бесповоротно мой, золотце. – Он сделал паузу, его взгляд стал чуть лукавее. – И... кое-что еще. На память. Он достал из кармана халата не конверт с документами, а тонкий, изящный альбомчик из черной кожи. Положил его перед Лололошкой. Лололошка нахмурился. – Это что еще? – Открой и посмотри, – мягко сказал Тадмавриэль, откидываясь на спинку стула, его пальцы сложились домиком. Спокойствие было почти театральным. Лололошка недоверчиво потянул альбом к себе, открыл первую страницу. И замер. На черном фоне, в обрамлении ночного сада и мягкого света фонарей, они с Тадмавриэлем стояли лицом к лицу. Он – напряженный, в своем асимметричном костюме, снявший очки в момент произнесения клятв, его лицо было озарено внутренним светом и... страхом? Нет, скорее предельной уязвимостью. Тадмавриэль – спокойный, с теплым, неотрывным взглядом на него, держащий его руку. Снимок был невероятно живым, эмоциональным. Профессиональным. Лололошка резко перевернул страницу. Еще кадр: момент обмена кольцами. Его пальцы дрожали, лицо Тадмавриэля было сосредоточенным, нежным. Следующая страница: поцелуй. Не постановочный, а тот самый, первый, после слов Эдгара. Он видел, как его собственная рука вцепилась в лацкан пиджака Тадмавриэля, как тело Тадмавриэля наклонилось к нему, защищая, закрывая. И... нерпа на заднем плане, ее глупый плюшевый профиль был в фокусе. – Что... что это?! – Лололошка поднял голову, его глаза горели изумлением и нарастающей яростью. – Ты... ты сфоткал?! КАК?! ГДЕ?! Я же сказал НИКАКИХ ФОТОГРАФОВ! Эдгар? Он еще и фотограф по совместительству?! Тадмавриэль сохранял олимпийское спокойствие, лишь легкая искорка удовольствия мелькнула в глазах. – Эдгар? Нет, ангел, он только бумаги подписывал. – Он развел руками с преувеличенной невинностью. – Должно быть... магия? Или феи садовые? Они любят красивые моменты. – Феи?! – Лололошка чуть не опрокинул чашку. – Ты совсем ебнулся, старый? Кто это сделал?! Говори! – Может, нерпа? – Тадмавриэль кивнул в сторону плюшевой игрушки, которую кто-то предусмотрительно усадил на соседний стул. – У нее очень выразительный взгляд. И ласты... кто знает, что в них спрятано? Лололошка вскочил, схватив альбом. – Ты... ты конченый врун и манипулятор! – Он листал страницы, его щеки горели. Вот он, напряженный, у беседки. Вот момент, когда он вытирал слезу. Вот они с Тадмавриэлем, смотрящие друг на друга после клятв – и на этом снимке было видно все: его страх, его смутную надежду, безумную нежность Тадмавриэля. – Это вторжение! Подглядывание! Я не давал согласия! – Согласие было дано в тот момент, когда ты сказал "да" мне, а не архиепископу, – парировал Тадмавриэль, но уже не скрывая улыбки. Он встал, подошел. – И посмотри... – он перевернул страницу, которую Лололошка пропустил в ярости. Кадр крупным планом: их руки. Его – с черным бриллиантом, Тадмавриэля – с колючим алмазом. Переплетенные пальцы на фоне темного бархата стола. Символ. – Это красиво, – прошептал Тадмавриэль, уже серьезно. – Это мы. Наша правда. Твой гнев, моя навязчивость... и то, что между ними. Разве это не стоит того, чтобы запечатлеть? Даже тайком? Лололошка замолчал. Он смотрел на снимок рук, потом на другие кадры. На свое лицо во время клятвы – такое открытое, каким он его никогда не видел. На абсолютное спокойствие и счастье на лице Тадмавриэля. На нерпу, которая вдруг стала частью их истории. Ярость потихоньку уступала место чему-то другому. Смущению? Признанию? Он швырнул альбом обратно на стол. – Ладно. Пусть. Но если хоть одна из этих фоток появится где-то, кроме этого дурацкого альбома... – он пригрозил пальцем. – Я тебя придушу твоим же дорогим галстуком. И нерпу – тоже. Понял, шпион плюшевый? – Он бросил взгляд на игрушку. Тадмавриэль рассмеялся, подхватил альбом. – Понял, золотце. Это только для нас. Наше секретное досье счастья. – Он перевернул еще одну страницу. – Хотя... вот этот кадр... я бы повесил в кабинете. Лололошка посмотрел и покраснел до корней волос. Это был нежный момент после поцелуя. Он стоял, прижавшись лбом к плечу Тадмавриэля, пряча лицо, а тот обнимал его, его взгляд был полон такой безмерной нежности и защиты, что от этого сжималось сердце. Лололошка выхватил альбом. – Нет уж! Никаких кабинетов! И вообще... – он сунул альбом под мышку, пытаясь сохранить сердитый вид, но уши выдавали его смущение. – ...этот альбом – мой. Конфискуется. Как улика твоего преступления. И если я найду копии... – Никаких копий, – поклялся Тадмавриэль, поднимая руки в знак сдачи. Он подошел, обнял Лололошку за плечи, несмотря на его ворчание. – Только оригинал. Для моего яростного, прекрасного мужа. Который, несмотря на все угрозы, выглядит сегодня... чертовски хорошо. Лололошка фыркнул, но прижался к его боку, украдкой бросая еще один взгляд на альбом у себя под мышкой. Тайный фотограф сделал свое дело. Даже против воли Лололошки, эти кадры стали бесценным доказательством: их безумная, колючая, невероятная история любви – настоящая. И она только началась. А плюшевая нерпа на стуле, казалось, улыбалась своей глупой улыбкой. Она все видела. И молчала. Пока.

***

Неделя после свадьбы пролетела в странной смеси привычного ворчания и новой, пока еще неловкой нежности. Лололошка, вернувшийся к работе в «La Nuit Étoilée», обнаружил, что Марсель вдруг получил невероятно выгодное предложение о работе… в другой стране. Очень далекой стране. Сомелье уехал стремительно, оставив лишь короткую записку с пожеланиями счастья и странно испуганным почерком. Лололошка лишь хмыкнул, подозревая длинную эльфийскую руку, но промолчал. Некоторые подарки лучше не расследовать. Он зашел в кабинет Тадмавриэля поздно вечером. Повод был нарочито деловой и слегка раздражающий: – Эй, Тупорыл! – Лололошка распахнул дверь без стука, его голос резал тишину кабинета, нарушаемую лишь потрескиванием камина. – Где чертежи? Тот план реконструкции винного погреба в "Звезде"? Ты же сказал, что твои "специалисты" их доработали. Опять заигрался со своими акциями или придумываешь, как купить Луну? Тадмавриэль сидел за массивным столом, погруженный в документы. При появлении супруга он отложил перо, и на его лице мгновенно расцвела та самая довольная улыбка, которая так бесила Лололошку. – Золотце мое гневное! – приветствовал он его. – Чертежи? Конечно. Эдгар! – Он позвонил в колокольчик, стоящий на столе. – Принесите папку с проектом "Звездный Погреб" для месье Лололошки. – Он жестом пригласил Лололошку подойти. – Садись, не стой как гневный призрак. Кофе? Или что-то покрепче после смены? – Кофе. Крепкий. Без твоих дурацких сиропов, – буркнул Лололошка, плюхнувшись в кресло напротив стола. Он нервно постукивал пальцами по подлокотнику, его взгляд блуждал по кабинету – стеллажи с книгами, глобус, портреты суровых эльфийских предков... и вдруг зацепился за что-то на столе Тадмавриэля. Не за чертежи, которые как раз вносил Эдгар (старик молча положил папку и удалился). А за то, что стояло рядом с лотком для ручек. Фотография. Небольшая, в строгой серебряной рамке из темного дерева. И на ней... они. Не просто они. А тот самый кадр. Тот, который Лололошка яростно конфисковал в альбоме и запретил выставлять напоказ. Кадр после поцелуя. Он стоял, почти прижавшись лбом к плечу Тадмавриэля, пряча лицо. Его поза выражала невероятную усталость, смущение и... странное доверие. А Тадмавриэль обнимал его одной рукой, его голова была чуть наклонена к шатеновым волосам Лололошки. Но не это было главным. Главным был взгляд Тадмавриэля. Он смотрел не в кадр, не на зрителя. Он смотрел на Лололошку. И в его бледно-зеленых глазах светилось что-то огромное, нежное, абсолютно обнаженное и защищающее. Как будто в этот момент весь мир для него сузился до этого человека в его объятиях, с его колючками и слезами. Это был взгляд абсолютной, безусловной любви и обладания, лишенный всякой маниакальности или театральности. Просто факт. Лололошка замер. Воздух будто выкачали из кабинета. Дело о чертежах мгновенно испарилось из головы. Его пальцы перестали стучать. Он просто смотрел на фотографию. Видел себя – уязвимого, сломленного церемонией. Видел Тадмавриэля – каким он никогда не позволял себе быть при всех. Каким он, возможно, был только в эти секунды. – Что... – голос Лололошки сорвался на хриплый шепот. Он поднял глаза на Тадмавриэля, который наблюдал за ним с тем же спокойным, чуть лукавым выражением. – Что ЭТО здесь делает?! Он ткнул пальцем в фото, как в обвинительное доказательство. Его щеки начали предательски гореть. Тадмавриэль слегка наклонил голову, его взгляд скользнул по фотографии, потом вернулся к Лололошке. – Это? – он произнес с преувеличенной невинностью. – Сувенир. Напоминание о прекрасном вечере. Разве не мило? – "Мило"?! – Лололошка вскочил, опрокидывая кресло с грохотом, который заставил даже Эдгара за дверью слегка вздрогнуть. – Ты... ты обещал! Никаких копий! Никаких выставлений напоказ! Особенно ЭТОГО! – Его голос достиг опасной высоты. – Ты видишь, как я там выгляжу?! Как... как размазня! И ты! Ты смотришь как... как идиот влюбленный щенок! Это же КАБИНЕТ! Сюда люди заходят! Эдгар! Твои деловые партнеры-кретины! УБЕРИ ЭТО СРАЗУ! Он стоял, тяжело дыша, весь напряженный, как струна, готовый вот-вот швырнуть эту рамку в камин. Стыд от увиденной собственной слабости и нежности Тадмавриэля на фото смешивался с яростью от нарушения их договора. Тадмавриэль не вскочил. Не стал оправдываться или спорить. Он медленно встал, обошел стол и подошел к Лололошке. Его движения были плавными, неагрессивными. Он поднял опрокинутое кресло, потом осторожно взял Лололошку за плечи. – Люди? – он повторил мягко. Его голос потерял всякую ехидцу. – Эдгар видел нас в гораздо более... компрометирующих ситуациях. А деловые партнеры? – Он легонько пожал плечами Лололошки. – Пусть завидуют. Пусть видят, что у старого Тупорыла есть то, чего не купишь ни за какие их миллиарды. – Он посмотрел не на фото, а прямо в глаза Лололошке. Его взгляд был серьезным, теплым. – А насчет того, как мы выглядим... – он повернул Лололошку чуть к свету, чтобы лучше видеть его лицо. – Ты выглядишь... настоящим. Уставшим. Своим. А я... – он сделал паузу, – ...я выгляжу счастливым. Безумно, глупо счастливым. И это правда. Разве это стыдно? Лололошка хотел вырваться, хотел крикнуть "Да! Стыдно!", но слова застряли в горле. Он снова посмотрел на фото. На свой затылок, на свою руку, вцепившуюся в пиджак Тадмавриэля. На этот немой крик доверия. И на взгляд Тадмавриэля... Да, это была правда. Голая, неудобная, но правда. В тот момент он был его. А Тадмавриэль был счастлив. – Это... вторжение, – пробормотал он, но уже без прежней силы. Его сопротивление таяло под тяжестью этого взгляда и правды на фото. – Это напоминание, – поправил Тадмавриэль тихо. Он отпустил его плечи и взял рамку со стола. Не чтобы убрать, а чтобы показать Лололошке еще раз, ближе. – Напоминание мне. О том, что ты доверился. О том, как это... бесценно. Даже если это выглядит как "размазня". – Уголок его губ дрогнул. – И что я обещал быть твоей скалой. Вот в такие моменты. Могу я оставить его здесь? Только для себя? Чтобы смотреть, когда день будет тяжелым? Чтобы помнить, ради чего все это? Он не умолял. Он спрашивал. С уважением. С признанием его права на гнев. Лололошка смотрел то на фото, то в его глаза. Ярость сменилась сложной смесью смущения, неловкости и... чего-то теплого. Он видел себя уязвимым. Но видел и то, как Тадмавриэль ценил эту уязвимость. Не смеялся. Не использовал. А хранил. Как секрет. Как сокровище. – Черт с тобой... – он выдохнул, отводя взгляд. – Оставь. Но только если... если оно будет стоять так, чтобы его видел только ТЫ. И... – он резко посмотрел на Тадмавриэля, – ...если Эдгар или кто-то еще его увидит и проболтается... Я тебе шею сверну. И рамку съем. Понял? Тадмавриэль улыбнулся – широко, искренне, с тем самым счастьем, что было на фото. – Понял, ангел. Слово Тупорыла. – Он аккуратно поставил рамку обратно на стол, чуть повернув ее так, чтобы изображение было лучше видно только с его стороны кресла. – Теперь о тех чертежах... Винный погреб говоришь? – Он открыл папку, принесенную Эдгаром, его голос снова стал деловым, но в глазах все еще играли теплые искорки. Лололошка фыркнул, поднял свое опрокинутое кресло и грузно сел. Он бросил последний колючий взгляд на фото, теперь стоящее под нужным углом, и потянул к себе папку с чертежами. Его уши все еще горели, но внутри вместо ярости клокотало что-то другое. Что-то вроде... странного, смутного удовлетворения. Он был размазней на фото? Может. Но он был его размазней. И Тадмавриэль, этот невыносимый старый ублюдок, висел это доказательство его слабости у себя в кабинете не для насмешки. А потому что считал это самым важным своим трофеем. И в этом, черт возьми, была своя, извращенная правда. Он начал листать чертежи, ворча что-то о "нелепых колоннах", но уголок его губ, скрытый папкой, непроизвольно дрогнул. Почти в улыбку. В камине весело потрескивали дрова, а на столе, пойманная в серебряную рамку, сияла их немыслимая, колючая, выстраданная правда. И нерпа, сидящая на маленьком пуфике в углу кабинета, как всегда, молчала. Но, казалось, ее плюшевые глаза тоже светились глупым умилением.