Всё тот же Иван, но немного собака

Это была очевидно хуевая шутка.  Потому что по-другому происходящий перед его глазами цирк он назвать не мог.  Две алые точки в глазах абсолютно черного пса смотрят на него с несоизмеримым понимаем, и Тилль честно был бы удивлён такой человечности в собаке, если бы не два фактора:  Во-первых, в его пасти явно свисало что-то не человеческое – скорее сегейнская щупальца, – и плечо было изрисовано струйками запекшейся крови. А во-вторых, этот кобель явно был Иваном.  Это звучало нелогично, и Тилль не хотел верить абсолютно серьёзным словам Хёны с пожатием плеч: — Это Иван, мы нашли его уже таким недалеко от одного из наших автомобилей. Хёна умела говорить абсолютно серьёзные вещи абсолютно серьёзным тоном идентично с самым глупым и очевидным сарказмом, что неволей сам проникаешься мыслью: "Правда что ли?" Голос разума кричит: "Она просто смеётся над тобой, ты только посмотри на подёргивание её левой ноги!" Стальной голос Суа в реальности – где-то слева – отвечал:  — У Хёны не может подёргиваться левая нога, только если протез не заклинит.  Тилль ликовал.  Она ничего не сказала про этого безобразного пса, значит, он должен молчать и не выдавать своих сомнений.  — И да, это явно Иван. Тилль чувствовал себя умственно отсталым.  Он знал, что те ущербно низкие оценки по арифметике дадут о себе знать.  Он может сложить между собой два и два, а именно очевидные факты в виде приставучести пса с первых секунд нахождения здесь и изобилием любви в сторону Мизи – он противно лизнул Суа в щёку и сотворил улыбку гиены.  А ещё он принёс какую-то херь в качестве трофея, чтобы похвастаться именно перед Тиллем.  Эту мерзкую херь он со слишком чинным видом выкатывает из пасти языком прямо у ног Тилля.  Потом садится прямо и смотрит вверх, чуть склонив голову в сторону.  Этот кобель не мог не быть Иваном.  Судя по тому, как он самозабвенно вылизывает его большой палец ноги, слегка прикусывая, конечно же, кривым торчащим клыком – это если не Иван, то у Тилля точно была пятёрка по арифметике.  — А как так случилось? — спрашивает Мизи, совсем уж грустно смотря на эту наглую рожу, которая никак не хочет отрываться от его пальцев ног.   — Мы сами не знаем, но это скорее всего что-то похожее на крайне жестокую попытку в инъекцию от чего бы то ни было, — Хёна явно напряжена.  Она не могла не быть обеспокоенной новым биологическим оружием сегейнов, фактом, насколько они развиты во влиянии над человеческим телом – понимаем и превосходством.  И это повисло в воздухе полноценным напряжением, потому что все понимали опасность этого.  Никто не знал, что с Иваном случится дальше, и это было тем вторым, о чём могла бы беспокоиться Хёна. О чем мандражило Тилля и тяжело вздыхала Мизи (Суа оставалась такой Суа, что хмурила брови и зажимала локоть в ладони, и её беспокойство могла знать только Мизи). Единственный, кому эта ситуация казалась ровной по отношению, – был сам Иван.  Он всё ещё вел себя привычным образом даже в теле собаки, хотя казалось бы, должно же что-то было поменяться – например, всё.  Но нет, Иван на то и был Иваном, чтобы сбивать Тилля с ног, вылизывать его с ног до головы, приносить ему трофеи (только теперь немного другого характера), немного доставать Суа, немного скулить на коленях Мизи в качестве жалобы, много играть с Хёной, с детьми, давать гладиться, и единственное отличие от его привычного, что он слишком открыто ловил кайф с почесывания пуза маленькими ручками.  Обычно Тилль был единственным, кто удостаивался этой странной чести – чесать это отсутствие живота. А вот черный лохматый прошелся по всем рукам.  Вечером Тилль проверил, что слабое место Ивана всё ещё загривок, что в собачьем теле было чуть выше холки.  Иван обомлел от удовольствия и просто валялся головой на его коленях огромным изваянием пса.  Была ещё одна черта, которую Тилль мог заметить за этот бесконечно долгий и странный день – Ивану все скармливали вкусняшки, но многие из них он просто тащил к Тиллю, а та маленькая часть, которую Иван принимал и с благоговением съедал, была только из рук Тилля, с меньшим рвением из рук Хёны и Мизи (Суа даже не пыталась). Тилль устраивает Ивану целую лежанку рядом с кроватью, но тот как самое наглое существо на свете просовывает свою мокрую морду ему между рук под подбородок.  Тилль пытается его оттолкнуть, но тот лижет щетинистую кожу слишком активно – Тиллю явно нужно побриться, никакая растительность ему не идёт от слова "совсем".  — Иван, я не сплю с собаками в одной кровати, — Иван скулит обиженным животным, он прикусывает ему плечо и это больнее, чем если бы он был человеком.  Тиллю приходится разбираться с последствиями уже в ванной перед зеркалом.  Его плечо истекает кровью из нехилой такой дырки от зуба.  Он хлопнет Ивана, когда тот обратится человеком. Тилль, всё же, не был живодёром. Наверное правильнее было бы сказать "если".  Если Иван станет человеком.  Эта мысль заставляет его погрузиться и замучать зубную эмаль, пока он трёт зубы щёткой.  Иван своей мордой трётся о его ноги, и это скорее повадки кошек, нежели собак, но Тиллю и вправду становится легче.  С кошками у Ивана не вышло.  У них действительно есть несколько из семейства кошачьих на базе сопротивления. И всё потому что у некоторых был особенно развит синдром тащить к людям всё, что наталкивало на человека, даже если им не являлось.  Вот так и получилось, что они теперь восстанавливают из пепла не только человечество, но и популяцию кошачьих.  Тиллю они нравились. Многие кошки были достаточно дерзкими и гордыми животными, некоторые наоборот были чрезмерно ласковыми даже к Тиллю.  Иван был тем, кто хорошо ладил с кошачьими (в отличие от Тилля), но вот в своей нынешней форме пса ему явно не повезло с ними – Тилль клеил ему на нос пластырь.  Третий день оказался ещё менее продуктивным.  Тилля достаточно сильно разозлили, Иван получил по морде за громкий грубый лай, который впервые за три дня показал, что он действительно является крупным псом Теперь Тилль валялся на тренировочном поле и просто старался дышать.  Иногда люди слишком сильно раздражали своей тупостью.  Иван же его настроения не разделял. Носился по полю, подкатывал своим мокрым носом к Тиллю маленькие мячики, довольный бежал за ними после броска и уставший сваливался рядом с ним до следующего прилива сил.  Тиллем овладевали злость и раздражение.  Это было очень проблемным, потому что просто так бить всем морды направо и налево он не мог, к превеликому сожалению.  Иван смотрел на него невыносимыми глазами и наполовину оторвавшимся пластырем, из пасти стекала слюна прямо по излюбленному мячику.  Так вот, что он хотел.  Понимать Ивана всегда так тяжело, но Тилль, кажется, делал успехи.  Он поднимается с травы, чтобы с силой закинуть мяч почти до ограждения напротив.  Это могло стать неплохой тренировкой.  Они гоняли мяч, кувыркались по полю, пытались перекричать друг друга (абсолютно бесполезное дело, когда Иван умеет эффектно выть), даже пытались подраться в своей привычной манере – Тилль подумал, что это станет неплохой тренировкой для драки с сегейнами низшего класса.  А потом Иван накинулся на него со своим мокрым носом, сбил с ног, и Тилль мог только громко смеяться от щекотки по шее.  Но обхватив мохнатое тело руками, улыбка моментально исчезла с лица вместе со смехом.  — Это конечно весело, но возвращайся назад пожалуйста, — он утыкается лицом куда-то за ухо, когда эта огромная тушка раскладывается прямо на нем.  Тоскливо и очень страшно.  Через несколько дней ничего не меняется, и приходит время их обычного патруля.  Максимум три дня вне базы по хорошим прогнозам без происшествий, и Тилль снова на базе.  Но Иван воет, хватает его одежду зубами, а когда понимает, что это не работает, всячески пытается отправиться с ними. Но они не могут взять его с собой, поскольку это слишком опасно, даже если Иван прекрасно знает, что такое патруль, когда был в них миллион раз. — Хоть ты и быстро приспособился быть собакой, — говорит Тилль, садясь перед ним на корточки. — я бы сказал, что моментально, но... Это не значит, что ты справишься с собачьим телом в случае опасности.  Да, он ставил навыки Ивана под сомнения, но он слишком сильно волновался о нём, хоть и не готов был напрямую это признать.  Да, они нашли Ивана таким рядом с автомобилем и с щупальцей в пасти, то есть, он уже показал себя в бою, но и замотанная лапа говорила о многом. — Я скоро вернусь, — уверяет Тилль. — А ты постарайся встретить меня уже будучи человеком, ладно? Иван – олицетворение сдувшегося мячика и даже поглаживания Мизи слабо помогают в его подбадривании.  Тилль оставляет поцелуйчик в макушку, чтобы помнить об этом позоре весь ближайший патруль.  Зато хвост Ивана явно оживился, прежде чем Тилль залез в автомобиль. Следующие два дня изнурительной работы Тилль сплевывает вездесущую шерсть и чувствует от себя вонь псины, что очень сильно его раздражает, но также и напоминает, ради чего и кого он тут старается.  Конечно, они осматривают место происшествия, поскольку их маршрут всё равно проходит рядом. Но не находят ровно ничего полезного, что очень сильно удручает Тилля в обществе мало знакомых ему людей – Ивана жутко не хватало.  Они возвращаются под ночь. Поэтому, заходя в свою квартиру, Тилль думает только про теплый душ и сон. Не то чтобы Иван вылетал из его головы хоть на одну чёртову секунду, но Тилль соврал бы, если бы сказал Суа (которая помогала ребятам из отдела технического обслуживания разгружать их автомобиль), что не боится встречаться с Иваном лицом к лицу.  Суа услужливо промолчала, а это могло значить только два исхода: либо ничего не изменилось, либо всё пришло в норму. Уже на выходе из душа по клацанью когтей по полу Тилль понял, что нихрена не пришло в норму.  Но сонный пёс, сливающийся с фоном темноты, который зевал спросонья, тёрся о его ноги мордой и вяло вилял хвостом, привёл его в чувства.  Лучше, чем если бы ему стало хуже.  Он засыпает с мыслью, что наутро ему стоит сходить и надавать по голове всем бездельникам из медицинского отсека, и прижимает к себе храпящее линяющее нечто.  Наутро Тилль меняет свои планы.  Он отчаянно путается пальцами между волос (при этом даже не открыв глаза), с трудом осознаёт, что это не его волосы, пока под руками скулит вполне себе человечный Иван.  М-да, он абсолютно не меняется в своих повадках, но у сонного Тилля, кажется, возносится душа от облегчения, что он аж сваливается обратно в подушки без желания вставать.  Мохнатое ухо бьёт ему по лицу, и Тилль всё-таки просыпается, чтобы убедиться в наличии медленно качающегося хвоста, растущего прямо из поясницы, ушах, что торчат из головы вместе с привычными человеческими по бокам, странном размере тела – оно было меньше обычного и видимо это было побочкой, – а также абсолютно нагим. Иван смотрит на него полуприкрытыми глазами только-только проснувшегося человека.  Руки вокруг талии Тилля заворачиваются сильнее, а в улыбке Иван обнажает свой собачий ряд зубов.  — Тилль, доброе утро, — хрипит Иван явно с непривычки говорить, он ведь нормально не делал этого последние двадцать лет своей жизни.  Но утро действительно доброе, даже если Иван всё ещё облизывает его подбородок и притирается всем телом.  Полутора недельный перерыв действительно хорошенько сказывается утром в кровати.  Тилль наконец целует его в губы, и это лучшее чувство за последнее время.  Это лучше мокрого носа и собачьего языка, Тилль мычит от удовольствия. Иван подминает его под себя.