Слепая любовь

Кабинет тонул в полумраке. Сквозь жалюзи пробивался блеклый свет фонарей, отражаясь на графитовом полу. Чонгук сидел в массивном кожаном кресле за дубовым столом, одной рукой расстёгивая окровавленную рубашку, другой — наливая себе виски. На плече зияла рана — пуля задела плоть сбоку. Он даже не поморщился. Боль давно стала привычной. Не врагом — напоминанием, что он ещё жив. Дверь открылась молча. Вошёл врач и сразу направился к нему, не задавая вопросов. В этом доме не было нужды в лишних словах. Следом появился Ханыль — его правая рука. Бета, с холодным лицом и внимательным взглядом. Он не подходил близко, знал: Чонгук не любил, когда нарушают его пространство, особенно во время лечения. — Контейнеры доставлены, — начал Ханыль. — Все три. Переданы как положено. Кодировка чёрная. Люди в Пусане… были проблемы. Один из младших сорвался, открыл огонь. Пара раненых. Один труп с их стороны. Поднялся шум. Мы подключили юристов, но дело может всплыть. Чонгук сделал глоток и не отрывая взгляда от огня в камине, спокойно произнёс: — Погаси это. Без шума. Без следов. Кто выжил — найдите. Убери тех, кто говорит. Ханыль кивнул. Доктор в это время аккуратно вводил иглу в рану и начинал шить. Запах крови и антисептика смешивался с дорогим алкоголем. Альфа не дрогнул ни разу. Несколько секунд длилось молчание. Но Ханыль не уходил. Он мялся. Задержался у стола, будто колебался. Потом всё-таки заговорил, осторожно: — Чимин… Чонгук не изменился в лице. Лишь глянул на бокал. — Он второй день ничего не ел, — продолжил Ханыль, будто торопясь выговорить это, пока его не остановили. — Слуги говорят, он почти не двигается. Блок начался. Феромоны нестабильны. У него нет даже сил на реакцию. Он… угасает. Чонгук откинулся в кресле, позволяя врачу закончить. Откинул голову назад. — Он не обязан есть, — равнодушно сказал он. — Захочет — поест. Нет — значит, будет голодным, пока не приползёт к миске. — Это опасно, — тихо добавил Ханыль. — Его организм не выдержит. — Не моя забота. — Он под вашей меткой, Чонгук. Это не просто омега. — Это просто брак, — перебил альфа. — Я женился, потому что так надо было. Чтобы от меня отстали. Чтобы заткнулись. Не более. — Но он живой. Он… — Ты хочешь сказать, что я должен волноваться? Взгляд Чонгука стал острым, как нож. — Я должен бегать к нему с подносом? Обнимать, когда он дрожит? Плакать, если он не ест? Ханыль опустил глаза. — Нет, босс. — Тогда займись делом. Ханыль хотел ещё что-то сказать — но замолчал. Кивнул и вышел. А в другой части особняка Чимин сидел, поджав ноги, у стены своей комнаты. Он не слышал разговоров. Но чувствовал. Запах крови. Запах феромонов альфы. Пронзительно-холодный, властный, без следа желания. Он всегда чувствовал, когда Чонгук дома. Тарелка с едой стояла под дверью уже второй день. Он не прикасался к ней. Не хотел. Его тело было пустым. Усталость сжимала каждую мышцу. Глаза — бесполезные. Сердце — глухое. Он знал, что беспокоит слуг. Знал, что кто-то обязательно скажет Чонгуку. Но он также знал — тому будет плевать. Он был всего лишь омегой. Слепым. Ненужным. Метка Чонгука жгла шею, как клеймо, но в ней не было любви. Только право на собственность. Только тень. Он был жив… Но чувствовал себя призраком в чужом доме.