Бледная ящерица

И на коне поехала Годива,

Одета целомудрием. Казалось,

Вокруг неё весь воздух притаился,

И ветерок едва дышал от страха.

Альфред Теннисон, «Годива», пер. М. Михайлова

Вот они лежали перед Фили готовые: три одинаковых небольших ножа, у каждого у начала рукоятки по три узкие полоски, а на конце — маленький цветок нарцисса с сердцевинкой из жёлтой яшмы. Перед самым их отъездом из Синих гор он полушутя пообещал Торину и Кили подарить им по ножу с рукоятью из драконьей кости, когда Одинокая вернётся. Он очень хорошо помнил, как ему было любопытно, поправит ли дядя его «когда» на «если», — не поправил. Но дракон теперь лежал на дне Долгого озера, видный, говорят, в ясную погоду под водой, и над ним даже на лодке старались не проплывать. Да и не благодаря гномам он там лежал. Поэтому у этих ножей рукоятки были не из драконьей кости, а из орочьей, ещё точнее — из костей Азога. Фили очнулся первым, поэтому и успел до того, как тела орков и прочей нечисти собрали в костры. О костях он попросил едва ли не сразу после того, как допытался, живы ли брат и дядя, Оин даже подумал сперва, что он бредит. Очень сложно было объясняться почти одними губами, но, видать, он сумел сделать достаточно серьёзное лицо. Хоть где-то Фили успел вовремя — в Эребор, считай, опоздал, пускай и не в одиночку, на Вороньей высоте — наоборот: пока Кили и Торин бились, он уже валялся посреди груды обломков с пропоротой спиной. Благо, упал он на не на каменные плиты, а на мёртвых гоблинов, а проткнул его Азог достаточно небрежно. А тут — Фили удалось успеть. Рядом с ножами на чистой тряпочке лежал каменный цветок, на который он наткнулся на полу сокровищницы и чуть по невнимательности не раздавил. Именно из-за него Фили и вырезал нарциссы на концах рукоятей. Какие же могут быть вопросы: шесть лепестков, а посередине золото. Даже до того, как окрестности Одинокой стали пустошью, они не были цветущими садами, вместо садов — сама гора. Когда Фили сидел на корточках в полумраке и осматривал находку, он размышлял и не мог понять, как ему больше нравиться думать: что Гора — это как цветок, на который просто правильно смотреть не сверху, а снизу, из глубин, или что Гора — это как цветок, оброненный великаном. Так и так, если только она сохраняла приданные ей Махалом очертания, тот, воздвигая её, не иначе, думал о своей супруге. «А ты о ком думал, пока вырезал на рукоятях цветы?» …Выходило, правда, немного неловко. Азога убил Торин, один, и Фили заранее посоветовался с ним насчёт своей задумки. Тот охотно её одобрил и даже настоял, чтобы ножей непременно было три: вы-де вместе со мной сюда лезли. Но это было до того, как они совсем пришли в себя, до того, как Торин вернулся к царствованию, а к Торину вернулась подозрительность и взгляд его снова потяжелел. Отдай ему Фили все три, будет только хуже, потому что выглядеть это будет наверняка не как дань уважения, а как жалость. И всё же слишком близко живут люди, вместо него одолевшие дракона, ещё ближе продолжающий у них гостить Даин, вот уже второй раз приходящий на помощь семье своего кузена, и во второй раз не менее триумфально, чем в первый, при Азанулбизаре. А вот победа над Азогом — в наибольшей мере принадлежит Торину целиком, и даже ей, пусть и в таком виде, ему придётся делиться. Так что лучше Фили и свой нож другим не показывать, и брату то же сказать. А пока что — наконец-то отдых. Не то чтобы у кого бы то ни было из живущих сейчас в Горе было лишнее время, и к удовлетворению от завершённой работы добавлялось греющее душу осознание, что в следующие ночи не придётся отнимать у себя драгоценные часы сна. Фили ещё раз посмотрел на плоды своего труда, в раздумьях пошевелил над ними пальцами и подхватил ближайший к себе. Он всегда спал с клинком под подушкой, и никакой другой теперь не подходил для этой цели лучше.

***

Однажды, проходя мимо покоев Торина, Фили остановился, не сразу сообразив, что ему не послышалось. Дело было почти ночью, сквозь световую шахту снаружи доносился свист вьюги. Но звук продолжился, хотя и всё так же глухо: из глубины комнат Короля-под-Горой действительно слышалась арфа. Надолго Фили задерживаться не стал, но потом, когда вечерами ему случалось бывать рядом, он каждый раз прислушивался, не удастся ли снова поймать дядю за музыкой. Удавалось редко, зато один раз он был почти уверен, что слышал не только арфу, но и пение. Несколько раз Фили задумывался о том, чтобы и самому как-нибудь снова взяться за скрипку, но всё было недосуг. На то, чтобы делать что-то просто для себя, у него тоже перестало хватать сил (ножи — исключение, но они и предназначались не только ему). За всю зиму он выходил из Горы не больше пары-тройки раз. Мог бы, поднимался бы ещё реже или не поднимался бы вовсе. Все вылазки на поверхность были только краткими передышками, необходимыми, чтобы наскрести как можно больше сил для недр Одинокой и по-настоящему потом окунуться в глубину. Он терпел, сколько выходило, и выныривал, только глаз замыливался. Так было правильно, взглянуть на склоны и на солнце, очистить взгляд и дать себе осознать, что вот, впереди долина и человеческий город, слева сидит ворон, журчит вода в реке; осознать и снова проголодаться по пещерам и городу предков. Лучше всего выдохнуть помогало солнце, но его Фили повезло увидеть только один раз, чаще его встречало облачное молоко. А в последний раз он ложился в снег. В глубинах было радостно, но не всегда легко. Особенно увлёкшись и старательно рассматривая переплетения мостов и запоминая лестницы и арки, Фили терял дорогу и возвращался, бывало, заметно дольше. Снова находил то же место он иногда с огромным трудом. Эребор отстраивали все, и Фили тоже работал, обычно в одном из двух мест. Или он спускался на дно, к Боковому входу, и помогал растаскивать драконьи залежи по сокровищницам, или приходил на верхние уровни на леса, в основном в Золотом зале. У зала было и старое название, но теперь это был в первую очередь зал, где дракон чуть не утонул в расплавленном металле. И где Король-под-Горой вспомнил себя во время битвы. Об этом знали, понятно, немногие. Заделывали пробоины в стенах, заново прорезали стёршуюся резьбу. Тут были и гномы из Железных холмов, и знакомые, успевшие прийти с Синих гор, и другие переселенцы из самых разных краёв, и все они трудились над домом — или тем, чему суждено было им стать. За делом запевали, придумывались и новые песни. Если, осматривая дальние углы Одинокой, Фили нередко приходилось плутать, то здесь у него в самый неподходящий момент неизвестно куда девались инструменты, не дважды и не трижды. А в день накануне того, когда он в последний раз вышел из горы, от карниза прямо над ним откололся кусок, и стой Фили самую малость левее, проломило бы не только доски лесов, но и его череп. Именно после этого ему захотелось лечь в снег. Прогулка вышла дольше предыдущих, он отыскал лощину поукромнее и зарылся там в сугроб. На леса поднимался и Торин. Тот и раньше всегда выглядел царственно за работой. Движения ровно с той скоростью, с которой нужно, ни одного лишнего. Теперь зрелище было ещё краше, Король-под-Горой трудился в своей истинной родине и как бы питался её блеском, пускай и проступающим до боли медленно. Торин отрастил бороду и носил её заплетённой в семь кос, прихваченных крупными золотыми бусинами на концах и посередине, и для Фили она была много внушительнее короны: всю жизнь он видел дядю только с коротко остриженной бородой, служившей напоминанием о потерянном наследии. Смотреть на него было радостнее, чем исследовать закоулку Одинокой, а говорить — гораздо тяжелее. Торин часто прикрикивал на мастеров. Удивительно и обидно, как он способен уродовать себя этими распеканиями, когда ему только и делать, что сиять. С ним приходилось и спорить, а когда и удерживать. Далеко не только затем, чтобы заступиться за рабочего, не менее важно было вернуть на место королевский облик. Куда деваться — Фили не отличается от любого другого из их народа, всякий гном ревностно дорожит своим и целостью своего. Своим ли? Не к лицу наследнику даже в мыслях превращаться в вора. После битвы не только у Кили нашёлся кто-то, готовый припасть к, как тогда казалось, бездыханным губам, это Фили хорошо помнил.

***

К середине зимы стало тяжелее с едой. Запасов сделали немного, а новые поселенцы прибывали. Много покупали у людей, но те начали просить больше. Торин перестал играть на арфе по вечерам. Фили догадывался, где его стоит искать, и не ошибся — в тронном зале. На звук открывающихся дверей он не обернулся и остался стоять, как стоял, заложив руки за спину и запрокинув голову. На подошедшего племянника Торин тоже не поглядел. Под сиянием Аркенстона его лицо против обыкновения было мирно. В другой раз его застать Фили уже не удалось: он приходил к тронному залу снова, но его уже не пускала стража. Однако король стал почаще заговаривать с наследником и чаще вызывать его сидеть на совещаниях со старейшинами, хотя Фили скоро пожалел о днях, когда дядю было не найти и не добиться от него слова, потому что теперь приходилось доказывать, что тот или иной не говорил слишком дерзко и не замышлял недоброе. Для работы в залах ходить перестало доставать времени, но сокровищницы ему было приказано посещать. Он даже честно проверял расчёты казначеев. А потом перепроверял, потому что Торин верил, что они вправду сходились, не сразу. Не было какого-то одного особенного спора, не было и долгих раздумий. Просто одним утром Фили ушёл вглубь горы надолго. Восемь гномов, одни из первых добравшихся до Эребора с Синих гор, отправлялись подальше от обжитых пока уровней, забросить первую удочку в глубину горы и расчистить там участок побольше. Фили помнил их, хотя близко никого не знал, и они приняли его радушно. Девятой паре рук они были искренне рады. Перед тем, как спуститься, простился с братом. Поговаривали, что к северу снова видели орков, и тот уходил с небольшим отрядом проверить слухи. Решено было спуститься до середины пути, ведущего в сторону темниц. Дорогой Фили расспрашивал спутников о том, как жила в его отсутствие мать. Они остановились у колоннады, похожей на обломанные рёбра. Тут выравнивался цвет стен, кончались цветные прожилки и всё было солидное, тёмное и зеленоватое. Стекло в лампах, когда их очистили, и то оказалось зелёным. Собирали обломки и сносили их в большую комнату, оставшуюся без потолка, сколачивали мосты, для начала деревянные. Днём сверху долетал шум от заселённых мест, ночью — ветер снизу, далёкие окна мерцали над пропастями вместо звёзд. «Островок», как они называли анфиладу, в которой поселились, не путал и не гнал. Пели редко и всё старое, а больше работали молча. Вслушиваться казалось правильнее, чем петь или говорить. Тут и вещи не терялись. Был только один коридор, который они всегда старались проходить побыстрее. Там постоянно кровь начинала стучать в висках и у поворота совсем уж мутило. Но вообще Фили научился дышать горой. О верхних уровнях он вспоминал теперь мало, та же дымка, сквозь которую они просматривалась, заполнила и его голову. Она не то чтобы их заслоняла, но пока что они оттеснились в «не сейчас», в «сейчас» оставалась доска, которую он перекидывал через трещину, и мешок, который он относил к дальнему концу анфилады. О поверхности не вспоминал вовсе. Верхние уровни напомнили о себе сами. Двое из «островка» пошли принести ещё досок и встретили последнюю партию переселенцев, которым было отказано в довольствии. Некоторые, как рассказали, уходили в долину или к озеру работать у людей за еду. Фили попросил себя не провожать. Взбегая по лестницам, он чувствовал, как у него горели щёки и шея. Рано сбежал и спрятался. В королевских покоях его на ждали. Часовым Фили не велел докладывать Торину и сначала заперся у себя. Он как следует отдышался и только потом начал открывать сундуки и шкатулки. Подбирая слова (они не шли, но что-то в голове ворочалось, и Фили себе доверял), он внимательно перебирал кольца, перстни, браслеты и откладывал железные. Перед самым выходом он отыскал нож с нарциссом на конце рукоятки, приложил лезвие к губам и спрятал нож назад. Ещё какое-то время он постоял спиной к двери, пока розовый прямоугольник света, падавшего сквозь прорубленную напротив двери шахту, не побледнел.

***

— Ты забываешься. — А как прикажешь до тебя достучаться? — Можешь хоть голым по городу пробежать, если больше тебе делать нечего. Сказано — сделано. Мгновение Фили не двигался, в упор глядя на принявшегося было читать какую-то бумагу дядю, так что тот видимо вздрогнул, когда он громко отодвинул кресло. Об столешницу один за другим ударились перстни и браслет, шубу Фили в последний момент удержался и не кинул в Торина, а бросил на пол. — Что ты делаешь? — железным голосом спросил Торин, пока Фили развязывал кушак. — Как, ты же сам сказал! — Фили снова посмотрел ему в глаза. — Довольно. — Что же, мне об стенку разбиться, чтобы тебя переубедить? — Довольно! — Торин ударил кулаком по столу. — Собирай это, — он махнул в сторону шубы и пояса на полу, — и уходи.

***

Плита поддалась. Фили отступил на шаг назад, раза два сжал и разжал вспотевшие ладони и сделал глубокий вдох, прикрыв глаза. Вокруг ни звука, только его собственное дрожащее дыхание и звон в ушах. Он приладился, чтобы убедиться, что голова точно пролезает в щель, наклонился за кайлом и просунул его вперёд, потом протиснулся сам. Оставалось сделать каких-нибудь полсотни шагов. Фили снова сжал и разжал ладони. Чудом он нашёл этот лаз пару дней назад. Одна из полуколонн в давно не хоженном переходе странно выступала, и что-то подсказало Фили прийти к ней ранним утром и осмотреть повнимательнее. По краям полуколонны обнаружились глубокие ровные трещины, в одну из них даже прошёл клинок. По счастью, тайная дверь оказалась куда менее хитрой, чем Боковой вход в Одинокую, никаких чар на ней не было, всего-то пришлось повозиться полночи, а потом ещё столько же. На третью ночь Фили ходил смотреть, куда лаз ведёт — а лаз вёл к тронному залу; чтобы это узнать, стоило рискнуть прийти сюда засветло и изучить отверстия в плите, в которую ход упирался. Они были сквозные и достаточно большие, чтобы сквозь них разглядеть, что по другую сторону. Трон был справа, от Фили его загораживала колонна — чёрное на чёрном, он скорее чувствовал её, чем видел. Не оглядываясь, он двинулся к ней. Вход далеко в другом конце зала, часовые едва ли могли его услышать, а даже если бы услышали, то не смогли бы вовремя догнать. Лучезарное чудовище тускло светилось над троном. Фили, нахмурившись, посмотрел на проклятый камень и крепче стиснул рукоятку кайла. Оглянуться хотелось отчаянно, но он потряс головой. Оглянешься — и пропадёшь. Испугаешься, передумаешь, растаешь в темноте. Как он поднимался по ступеням, он не помнил, и замахивался как будто не он сам, а что-то двигало его руками.

***

Бриллиантовая крошка брызжет во все стороны, своды поют. Где-то далеко открываются двери, но это уже совершенно неважно. Кайло выскальзывает из пальцев на пол, а Фили опускается сбоку от трона, привалившись к нему спиной, обхватив руками колени, и мирно покачивается из стороны в сторону в ожидании стражи. Всё было по-прежнему тихо, и камень, целый и невредимый, продолжал мерцать. Жалко такую красоту — нельзя её ломать. Что же, спрятать его? Сбежать из горы и утопить в болоте? «Да и самому туда же». То ли ветром повеяло, то ли у дверей что-то громыхнуло. Фили резко обернулся, но в темноте ничего было не разглядеть. Опять тихо. Он сплюнул с досады, быстро залез на трон, выковырял алмаз и сунул его за пазуху. Целым оставайся, а с глаз всё равно прочь. Не умеют они, видно, на эту красоту так, как надо, смотреть, оставить на месте — только больше горя будет. Фили совершенно не задумывался о том, что лаз оставался открытым и закрыть его изнутри никак не получится. Возвращаться он до сих пор не собирался. Теперь, когда он снова крался наверх, мысль об открытом проходе за спиной не давала ему покоя. Ничего не закончилось, его всё ещё могли найти, и он всё ещё понятия не имел, что делать с Аркенстоном, раз уж он его пожалел. Останавливаться было нельзя, так что он шёл и шёл, ведя рукой по шершавой стене. Рука вдруг нашла пустоту, и Фили вздрогнул. Когда он спускался, ответвлений в потайном ходе не было. Что-то мазнуло его по лицу — не иначе, летучая мышь. Это и правда был полноценный проход. Ещё у́же и ниже того, где Фили сейчас стоял (и ловил каждый шорох, доносившийся снизу), но вполне ему по размерам. Даже страх брал: высоты на палец, пожалуй, выше его головы, и ширины ровно такой, чтобы ему пройти, не поворачиваясь боком и не задевая стенок. И дуло оттуда. Фили шагнул. Сомкнись за ним сейчас скала и пропади он в сердце Одинокой — тем лучше. Пол был ровный, ничего под ногами не шуршало, стенка под ладонью гладкая и как будто греет, и тем яснее ощущается, как навстречу ему из глубины веет ветер. Проход извивался, спускался вниз то полого, то покруче. Ветром веяло в лицо, а чудилось, что не в лицо, а спину его толкают совсем не лёгкие дуновения, а ураган. Чем ниже, тем гуще становилось в голове. Когда стены раздались в стороны, Фили даже не сразу понял и замешкался на мгновение, думая, почему ничего не может нащупать. Впереди капало, как колокольчики звенели. Через несколько шагов правый сапог неожиданно хлюпнул. Капало чуть ближе. Фили опустился на колени в воду и пошарил перед собой одной рукой. Глубина оставалась пустячной, на кулак. Не вставая, он двинулся дальше, оставив кайло позади, на сухом камне. Вода была холодная, а дно, как стенки в проходе, откуда он недавно вышел, грело. Грело и медленно уходило вниз, пока наконец не оборвалось. Фили стоял на четвереньках на самом краю нерукотворной ступени в невидимый омут. Если нырнуть, то выплывать уже не захочется. Он сел и достал из-за пазухи Аркенстон. Потом осмотрелся вокруг, даром что ничего не видел — тьма хоть глаз выколи. — Ты уж у себя его оставь, а? Может, придёт время, и кто получше нас сыщется. А от нас припрячь. — Сказал ли он это вслух или про себя, он не знал. Рука Фили дрогнула, прежде чем согласилась отпустить камень. Он не пытался смотреть, как тот тонул, нужно было убегать, чтобы и самому забыть и место, и дорогу у нему. И ветер подул уж очень строго. Капанье перестало, но ветер так же дул и в спину по-прежнему толкало, он почти что бежал. Кайло осталось лежать в неизвестной пещере. Отяжелевшие от воды волосы, мокрые сапоги, липнущая к спине от пота рубаха, мелкие царапины на груди, оставленные Аркенстоном, собственное сиплое дыхание, биение крови в ушах, ноющие от долгого отсутствия сна глаза — всё ощущалось как никогда резко, никогда ещё Фили не осознавал так ярко и ясно существование своего тела. Оно, как ни удивительно, жило, двигалось, соприкасалось с Горой, а Гора соприкасалась с ним, обнимала темнотой и дышала в спину, и не остатками драконьего смрада, который до сих пор цеплялся за каждый угол в каждом зале и каждой галерее, а своим собственным дыханием, душным, холодным и усталым. Сумеет ли он когда-нибудь притронуться к Торину с той же нежностью, какую чувствовал в больных вздохах Одинокой и в чуть заметном тепле породы? Вдруг стало красно. Фили тряхнул головой и уставился на факел, вставленный в скобу между двумя нишами. Прошло какое-то время, прежде чем он понял, где оказался: это была не та галерея, в которой он нашёл тайный лаз, а несколькими уровнями выше. Спускаться и закрывать дверь он не стал. Всё равно в тронном зале открыт другой конец хода, его так и так найдут, да это и не страшно. Он пожалел Аркенстон, а Одинокая пожалела его, и проклятый алмаз — нет, не проклятый, нечего винить камень в гномьей слабости, — лежал теперь надёжно спрятанный в ожидании часа, когда снова сможет найтись. Или Фили просто замечтался и всё было впустую. Всякому ли незнакомцу Гора посочувствует, будь он и королевской крови? А он до этой ночи никем иным себя в ней не ощущал. Так или иначе, дело бы сделано. Значит, идти нужно не вниз, а ещё немного наверх. Это даже лучше ожидания стражи у трона возле сияющих осколков. Но по пути Фили вдруг уныл. Ожидать стражи у трона возле сияющих осколков, самому являться к нему и признаваться в совершённом преступлении, открыто перечить Королю-под-Горой было красиво. Так же, может быть, красиво и величественно, как любые взгляд или движение дяди (так глядеть и так двигаться, кроме Торина, могла, пожалуй, разве что мать). Пытаться соперничать в красоте — уже едва ли красиво, даже если до сих пор так на это не смотрел. Странно ревновать к собственной гордости, но ничуть не менее горько, чем испытывать ревность к любому живому существу. Но что же попишешь? Если гордость есть, то за мгновение она никуда не денется. Лишь бы представился шанс дать чему-то ещё подрасти, чтобы как следует занять её место. Дать себе самому в качестве маленькой награды полюбоваться немного на удавшееся, только чтобы немного ободриться, не такое уж преступление. Часовые у входа в покои королевской семьи или не удивились тому, что наследник появился перед ними весь мокрый, или не подали виду, что удивились. Часовые у комнат Торина были строже и осмотрели его с недоверием. Один из них, отсалютовав, всё же приоткрыл (с обычным благородным скрипом) дверь и пошёл впереди Фили. Из-под другой двери, напротив этой, виднелась полоска света — Торин не спал и сидел в кабинете. Когда Фили вошёл, тот тут же вздёрнул голову. — Дядя. — Фили коротко поклонился и, больше ничего не говоря, уставился на него. Интересно, слышал ли Торин, как он хлюпал, пока шёл от входа в комнаты к кабинету. Торин молчал и тоже пристально смотрел на племянника. Через минуту его глаза расширились, а взгляд наполнился таким ужасом, который, наверное, бывал в них только больше века назад, когда Смауг прилетел в Эребор. Фили утвердительно кивнул и развёл руками, как бы извиняясь.

***

Из дремоты его вырвал звук открывающейся двери. Фили нехотя поставил ноги на пол и сел, свесив одну руку между коленей, а второй прикрыв глаза. В камеру вполз свет и посередине его — шевелящаяся и шуршащая фигура. Блеснул металл на загнутых кверху концах сапог. — Здравствуй, Балин. Сядешь? — Он опустил и вторую руку, но продолжал щуриться. — Я, чай, не варг, не укушу. — Твоего дядю в этом, жаль, всё никак не убедить, — вздохнул старик, и его тень поплыла по стене, ломаясь об углы. На лежанку он сел с уютным кряхтением. — А вот дядю, может быть, и укушу, — Фили шумно выдохнул, изображая смех, — но, скорее, наверное, он меня. Балин хмыкнул и посмотрел на дверь. Фили последовал его примеру. — Когда? — спросил он спустя какое-то время. — А вот прямо завтра, — ответил Балин. — Особенно неудачная попытка его увещевать? — Примерно так, да. — Хорошо. — Фили пожал плечами. — Значит, завтра. Огонь от факела грел слева. Особенно не задумываясь о том, что делает, он поднял ладони и подвигал пальцами, так что тень на полу приняла очертания собачьей головы. — Мы, конечно, постараемся убедить Торина, чтобы он хотя бы дождался, пока вернётся твой брат. Нехорошо, если вы не успеете увидеться. — Да даже если успеем, то всё равно не очень хорошо, честно сказать. — Да уж. Фили покрутил бусины на усах, пару раз ударил ими друг о друга и скосил глаза на Балина. — А как? Тот скривился и раздражённо хлопнул по лежанке. — Здесь с Торином тоже много о чём остаётся побеседовать. У него сегодня разыгралось воображение. Фили вопросительно дёрнул головой вперёд. Вдруг зачесалось между лопатками. Почему-то сейчас никак было не привыкнуть к тому, какими большими были тени и как они бегали от каждого движения. Всё-таки давно он не видел света. — Я только надеюсь, что он всё-таки придёт в себя. Хоть через неделю, хоть через месяц, хоть когда-нибудь. Понятно, что не сразу. — Мы на это надеемся, — сухо проговорил Балин. От плохо скрываемой неуверенности в его голосе у Фили дёрнулся загривок. — Говорил, что не варг, а смотришь по-волчьи. — Мог бы ради особого случая и изобразить больше воодушевления. — Ладно уж, не серчай. — Старик похлопал его по спине. Фили прикрыл глаза. — Так что, как? Балин говорил быстро и снова морщился, а когда договорил, ещё раз похлопал Фили по спине. Фили покивал и опять уставился на дверь. Он хотел заговорить, но Балин его опередил. — Вчера совсем закончили поправлять лестницы у печей. Там теперь всё как новое. И снег в долине у Главных ворот совсем сошёл. С утра моросило немного, но сейчас, должно, уже распогодилось. — Ярмарка-то будет, не передумали? — Должна быть, недели через две, а то и раньше. — Хорошо. Балин крякнул, поднялся на ноги отряхнул полы кафтана. Они кивнули друг другу на прощанье. Когда старик был на полпути к двери, Фили встал и положил руку ему на плечо. — Слушай, а позови его сюда. Балин обернулся и посмотрел на него, чуть склонив голову набок. Фили отступил назад и повторил: — Просто позови. Тот коротко кивнул в ответ, повернулся и постучал в дверь. Оставшись один, Фили тут же лёг. Немного поворочавшись, повернулся лицом стене и коснулся её лбом. Он представил себе, как во́роны ходят по освободившемуся от снега парапету над воротами и чистят перья. Знать всё знают, а брата вовремя не нашли, чтобы тот прилетел его повидать. Фили мысленно пригрозил Кили пальцем и строго велел не убивать Торина. Камера не была ничем облицована, её просто вырубили в скале, и стены, если к ним прижаться, знакомо чуть заметно грели. Пальцы нащупали трещинку, и Фили жадно приложил к ней ухо. Ничего. Греть хотя бы не перестало.

***

Торин, конечно, не пришёл. У Фили, впрочем, особенно не было времени его подожидаться: очень скоро после ухода Балина он провалился в глубокий, как затопленная пещера, сон без сновидений, а когда проснулся, голова его была совершенно пуста и ясна. Ни мыслей, ни волнений. Назначенное время ещё не пришло, и он лежал в темноте навзничь с открытыми глазами и прислушивался к собственным ощущениям, иногда принимаясь про себя считать вдохи-выдохи или удары сердца. Потом он почувствовал, что пора встать. И действительно, только он потянулся напоследок и поднялся на ноги, как за дверью послышались шаги. Вошли двое часовых, принесли воды. Пока Фили пил — а пил он долго, не отрываясь от кувшина, — они стояли неподвижно по сторонам от двери, которую не стали закрывать. Первой осознанной мыслью Фили стало любопытство: а что, если бросить кувшин об пол — теперь-то какая разница? Делать он этого, правда, не стал. Вели наверх из темничных переходов его тоже в тишине. Пустоту заполнили уже не только чувства, но и мысли, Фили снова отчаянно ярко осознавал существование своего тела, начало и окончание каждого шага. Сверху, из свободных галерей, к которым они поднимались, веяло прохладой, смешанной с тяжёлым драконьим запахом, никак не устающим переливаться то кислым, то горьким, то сладким, — и стыдом. Скоро стены разойдутся, выплюнут стражников и его в обжитое нутро горы, где между сосудами мостов и глазами окон стыд расправится и раскинется от сокровищниц внизу до высоких дверей королевских залов наверху. В Золотом зале ждёт свобода, так или иначе, но до него далеко, много подъёмов, много переходов, бесконечные позвоночники из зеленоватых арок, и Фили не знал, какая часть дороги хуже — та, где на него будут смотреть, сколько их сейчас ни есть, обитатели Одинокой, или та, где всё ещё пустынно и завалено обломками, где на него будет смотреть сама гора и ей не будет мешать мельтешение живых существ. Проделать этот путь нагим, а так его приказано провести на казнь, не страшно, страшно проделать путь нагим с такой головой на плечах и со всем её содержимым. Потому что под взглядами будет он, какой есть. Дорогие одежды наследника Короля-под-Горой могли бы вызывать в памяти предков, могучих и благородных, и их подвиги; кольчуга и оружие могли бы напоминать о боях и придать ему вид защитника; в рабочей одежде он выглядел бы как один из многих, занятых восстановлением облика Эребора и заботой об израненных внутренностях Горы; на лохмотья могли бы призывать к жалости, а так — только он сам и ничего больше. Он, не убивший Смауга, находившийся далеко от горы, когда со змеем бились добравшиеся до горы гномы, и скованный по рукам и ногам чуть не умирающим братом, когда со змеем бились люди Озёрного города. Он, не усовестивший Торина, когда того впервые охватила драконья болезнь. Он, глупо попавшийся оркам и первым павший на Вороньей высоте. Он, не уберегший прибывающих в гору от королевской суровости. Он, похоронивший Сердце горы. И гномам, и горе, и самым струйкам золота в скалах и остаткам драконьего дыхания он будет открыт, как на ладони, и всем и каждому будет видно, что при всём при этом больше прочего томит его сейчас совсем другое, и о другом он вздыхает горше, чем о любом неверном шаге. Не там его печаль и не у того. Постепенно света прибавлялось. Коридоры расширялись. Чем больше света, тем красочнее перед Фили представал узел из волнений, пока уже лишённым слов движением мысли он не охватил этот узел и не показал себе одновременно целиком. Вместе с тем впереди открывались одна за другой решётки, отделяющие его от выхода из темниц. Ещё пара шагов — и вот часовые вывели Фили на неширокий мост без перил. Он посмотрел вниз, на ещё не убранные в сокровищницы остатки золотого моря, и сам собой комок переживаний сорвался и рухнул туда. Беззвучно, но весомо. Что-то неприятное по-прежнему цеплялось за кожу и липло вместе с потом, но Фили наконец-то вдохнул полной грудью и потряс головой, в надежде сбросить туда же и последние остатки того, что копошилось в голове по пути. Гора-то точно не увидит ничего такого, чего уже не знает и чего уже не услышала в его мыслях. Услышала и пожалела. Ощущение шершавости камня под уже босыми ногами успокаивало. Фили попереносил вес с пяток на пальцы и обратно, пытаясь понять, не остро ли будет идти. Снятой рубахой он с удовлетворением обтёр пот (и немного пожалел, что нечем умыть лицо). Один из стражников чинно поднёс ему раскрытый мешок — понятно, не оставлять же одежду просто так лежать на мосту. Другой, не менее чинно, связал Фили руки за спиной, и весь конвой — четверо чуть впереди, четверо чуть позади, — выстроился вокруг него. Ещё один, седоватый и совсем серьёзного вида, гном скомандовал: «Вперёд!» и встал по главе процессии. Начался подъём. Фили старался идти в шаг со стражниками — своего рода развлечение. Теперь его занимали гораздо более простые вещи: где посмотреть под ноги, чтобы не споткнуться и не порезаться, как без рук стряхнуть с лица волосы, как удобнее пошевелить затекающими плечами. Это были хорошие мысли, не беспокойные. Давным-давно, ещё в Синих горах, на городском празднике какая-то человеческая девушка назвала его волосы золотыми. Дядя тогда усмехнулся — вот, мол, люди, солому от золота отличить не могут. Фили, которому тогда было примерно вдвое меньше лет, сначала немного обиделся, но в конце концов решил, что с соломой на голове жить легче, чем с золотом, меньше лишней тяжести. Может, поэтому ему и теперь полегчало так скоро. Долго шли ещё необжитыми местами. Друг друга сменяли полуосвещённые или совсем не освещённые переходы с грудами обломков, только отодвинутыми с прохода к стенам. Сквозь арки, двери и пробоины виднелись пустые комнаты. Те, что совсем вдоль пути от верхних горизонтов к темницам, конечно, уже успели разобрать, в них уже не осталось знаков бегства и утвари, оставленной прямо на столах и полках, как если бы хозяева вышли всего на минуту, собираясь вот-вот вернуться. Где-то, как яблоки, под потолком висели цветные светильники, разбитые или покрытые пылью, как шерстью или чешуёй. Там, где коридоры переходили в открытые галереи и мосты, из ничего и зеленоватого подгорного света выступали пустые и чёрные окна. Город нависал над глубиной голыми ветвями. Пропасти смотрелись живее закрытых ходов: свет переливался, иногда снизу дуло, откуда-то доносилось шуршание или далёкий грохот. Утробам Одинокой до проходящих явно не было никакого дела. Теперь Фили от этого становилось скорее грустно, а не спокойно. С одной площадки был по-прежнему виден обугленный скелет, полусидящий-полулежащий, прислонившись к каменной балюстраде. Вокруг всё обвалилось, за прошедшие месяцы никто так и не смог додуматься, как добраться до него и снять. На пыли и пепле, кроме явных следов обуви и полос от перетащенных предметов, иногда попадались и другие следы, неопределённой формы, часть из них довольно свежие. Вот показалась знакомая колоннада, похожая на отломанные рёбра. Сразу за ней был тот самый поворот, где в груди немного спирает и начинает болеть голова, — по-прежнему не рад гостям (или уже только одному Фили: по конвою сложно сказать, каково им). И вот Фили снова на «островке», успевшем расшириться. К восьми знакомым лицам присоединилась пара новых, и все они стояли у дверей со снятыми шапками. Когда Фили поймал взгляд сгорбленного мастера, негласного предводителя жителей «островка», тот кашлянул и потупился. То, как он при этом переставил ноги и согнулся, можно было принять за поклон. Фили ещё долго чувствовал спиной взгляды. Потом снова пустой участок, уже больше коридорный, очень гулкий. Стражники немного замедлили шаг, и Фили снова начал почти забывать о том, что приближаются совсем обжитые уровни, очень уж размеренным было шествие конвоя, как если бы продолжаться оно должно было бесконечно и без цели. Но вот снова появились лица. Кто-то отворачивался, кто-то выглядывал из окон (некоторые тут же их закрывали), многие стояли вдоль пути. Чем выше, тем Фили делалось спокойнее, хотя чаще всего он совершенно ничего не мог понять в выражениях лиц, которые видел. Гул от голосов, шевеления живых существ смешивался с гулом снизу, гора говорила совсем хором со своими обитателями. Их было, кажется, ещё больше — с весной, верно, пришли новые переселенцы. Неизвестно только, как их приняли. Недалеко оставалось до больших залов. Шаги снова стали ощущаться яснее, запястья зудели от верёвок, а шея — от нетерпения. Взметнувшиеся потолки, леса, но из рабочих никогда не видать. Вот осталось всего две арки, вот одна. В Золотом зале почти никого, несколько фигур в дальнем конце. Первым, что Фили заметил, был блеск короны Торина и золота в его бороде. Сверху гомон, зрители на галереях. Он смотрел на них, выхватывал несколько отдельных лиц, время всё тянулось. Кроме Торина, его ждали Балин с Двалином, стоящие чуть поодаль и оба мрачные — в кои-то веки удивительно похоже друг на друга. Больше никаких вельмож и никаких гостей, только стража, выстроившаяся полукольцом, и воин с обнажённым мечом у небольшой каменной плиты с выемкой. Когда они подошли, конвой расступился в стороны, палач развязал Фили руки. Торин жестом велел подвести его к себе. Он подошёл. — Ты уж тогда давай сам. — Фили отступил на шаг, не спеша опустился на колени и наклонился немного вправо, правой рукой опёршись об пол, а левой перебросив волосы вперёд на лицо, чтобы открыть шею. — Руби. Хоббита в ров сам готов был сбросить, вот и его пускай своими руками казнит. Торин мешкал. Фили было холодно, он уже весь покрылся гусиной кожей и дрожал, последнее, впрочем, скорее не от холода, а от переизбытка чувств. «И меня оставил одного, и сам стоит один». Ничего не стоило протянуть ладонь и взять Торина за руку. Но Фили сдержался. Он вывернул шею и посмотрел на Торина снизу вверх. Лицо Короля-под-Горой застыло, ни нахмуренных бровей, ни какого бы то ни было движения, разве что глаза открыты чуть шире обычного. Но оно было бледно, почти зелено, и взгляд был направлен не на племянника, и не на толпу вокруг, и даже не просто в пространство, а очень пристально — на ничем не примечательный, но совершенно определённый клочок пола. На мгновение в белках его глаз как будто бы что-то отразилось, красная струйка промелькнула и тут же исчезла. Фили глубоко вдохнул и произнёс, отчётливо и достаточно громко, чтобы услышали наблюдатели: — Раздумываешь, не выжечь ли у меня на брови своё имя? Лицо Торина наконец ожило. Не сбросит ли и сейчас корону, как перед битвой? Не сбросил, только наклонился и оскалился, так что Фили почувствовал у себя на лице его дыхание, горячее, сиплое и прерывистое. Раскалённые пальцы сгребли волосы на его затылке, и тут Фили всё-таки поддался порыву. Он потянулся левой рукой к плечу Торина и утешительно — он надеялся, что получилось утешительно, — несильно сжал. Торин отпустил его волосы и отпрянул. — Милую. С глаз моих долой.

***

Лампа тускнела, значит, скоро должны были прийти забрать руду и принести еды и масла для лампы. Почему-то именно в это время часто ещё раз набегало больше звуков, играющих в шаги и голоса. Они всегда оставались слишком тихими, чтобы полностью в них увериться, но продолжались временами настойчиво, пока желание обернуться не становилось непреодолимым. Только в этом, возможно, дело и состояло, — привлечь внимание и заставить всмотреться (Фили, однако, старался не оскорблять звуки догадками). Он сидел на цепи немногим меньше двух недель. Забой, в котором его поковали, был в отдалённом рукаве шахты, куда никто пока не возвращался. Забрать работу и пополнить запасы приходили по очереди одни и те же два гнома, не знакомые ему и молчаливые, но вполне приветливые на вид. Фили быстро понял, что говорить с ним сверх крайней надобности им не дозволялось. Вот и все гости. Во всяком случае, явных гости. Сквозь сон или за ударами по породе Фили замечал шорохи, тихие и погромче, ровные и прерывистые. Звона или ударов не звучало, только совсем живое на слух. Происходило это нечасто, дня с два прошло совсем в спокойствии. Кроме звуков, были запахи, новые, не такие, как в обжитой и заброшенной части горы, но и не такие, как в пещере, утаившей Аркенстон. В любом случае, Драконом тут не пахло совсем, его присутствия не чувствовалось, если чем и веяло, то чем-то сырым и свежим, тоже редко и мельком. Когда Фили только увидел забой, разводы на скале выглядели как вьющиеся стебли. Вид он своей работой попортил, но, стоило уснуть, стебли и листья вставали перед глазами. Вчера приходил брат, весь клокочущий. От него Фили узнал, что разрешения его посетить Кили добился от Торина только с боем. «Он сказал, что я могу обратно уже и не вылезать». Вручив Фили увесистую корзину со съестным (в ней нашлось даже вино — добыча с уже закончившейся ярмарки), он продолжил, размахивая руками и время от времени срываясь ходить взад-вперёд, в красках рассказывать, как получил вести от воронов, как оставил отряд и с парой товарищей день и ночь пробирался напрямик через болото и как по дороге перебирал в голове все мыслимые и немыслимые кары, которым он подвергнет Торина по возвращении. Каждый раз, когда Кили вскакивал, вместе с ним вскакивала тень и металась вокруг ещё более дико, чем он сам. Фили всё же остановил его и с некоторым трудом уговорил сесть спокойно и разделить с ним вино. Когда ещё будет возможность по-настоящему потрапезничать с кем-нибудь вместе? Тем более с братом. Нареза́л ветчину тот не менее неистово, чем рассказывал. Фили поделился с ним тем, что слышал от мастеров о матери — после этого Кили вытер руки и достал из-за пазухи синий камень с рунами и пододвинул лампу поближе. «Вообще-то это твой ведь, если хочешь, возьми назад». — Свой такой Кили оставил эльфийке. «Да пускай уж у тебя остаётся». Вместо прощания брат пообещал так дела не оставлять и, если это понадобится, забаррикадировать вход в королевские покои, пока Торин не согласится выпустить наследника назад на свет. Той ночью спалось Фили беспокойно, хотя вокруг было тихо. Незачем вспоминать лишний раз о том, что есть верх и те, кто наверху. А сейчас он вздрогнул, услышав шаги, совершенно точно настоящие и принадлежащие гному. Скоро из-за поворота появился огонь, и шаги замедлились, но Фили уже по очертаниям фигуры понял, кто решил его навестить, и приветственно помахал рукой. Торин не ответил и остановился. Фили пожал плечами (непонятно, было ли это видно) и повернулся к скале. Он успел ударить кайлом с десяток раз, когда дядя всё-таки подошёл ближе. — Дай на минуту. Торин оттеснил племянника в сторону и пригляделся к выемке, даже потрогал её, но инструмент в конечном счёте положил у края лотка с рудой, рядом с киркой, клиньями и молотом, и сел на ближайший выступ, по другую сторону широкой лужи. Фили ничего не говорил. — Я пришёл бы и раньше, но неделю назад я простыл и не мог совладать с собой, как если бы собственное тело меня предало. На третий день, когда я снова проснулся от кашля, то готов был голыми руками раздавить голову первого, кто покажется мне на глаза. Поэтому оставалось только самому никому не показываться. Я не стану дополнять старый позор новым и бессмысленным. Под выжидающим взглядом Фили сказал: — А я вот, рублю потихоньку, — и кивнул на кайло. — Я чуть тебя не убил, — отчеканил Торин. Не спросить было невозможно, как бы это ни прозвучало: — Значит, тебя всё-таки оставило? — Пока что оставило. Не знаю, надолго ли. Ты же видел? — Видел. Красное. — Точно, красное. Но иногда просто тень, а иногда просто я. — Ты хотя бы сюда его не приноси. Оставило и оставило, и то хорошо. Торин ничего не сказал, но нахмурился — просто того, что «оставило и оставило», ему, очевидно, было мало. Выглядел он так, словно ему очень хотелось ссутулиться. — Прости. — Прощаю. — Непонятно, как ещё было ответить, но Фили имел в виду ровно то, что сказал. Он прислонился спиной к арке, заложил руки за голову, и медленно кивнул. Торин прищурился: — И всё? — А что ещё? Замолчали. Лампа и принесённый королём фонарь оба стояли от него по левую руку, и правая половина его лица оставалась в тени. Фили любовался на то, как отсветы пламени отсверкивают в глазах и в бусинах на концах кос. Торин пересел к племяннику лицом и сидел теперь, откинувшись назад. Глядел он тревожно. — Ты скучаешь по хоббиту? — спросил Фили, в последний момент решив не произносить имени. — Скучаю. — Торин ответил неожиданно быстро и спокойно. — Я тут за последнее время несколько раз вспоминал его кексы. Тогда, в мае. — Кексы были хороши. — Прозвучало это так сурово, что Фили усмехнулся. Тишину нарушил уже Торин: — А где ты спрятал свой нож? Тот, один из трёх. — Да я уже и не помню. Может быть, даже под подушкой оставил. — Он запнулся, но всё-таки продолжил: — Я немного полежал, прежде чем <em>идти</em>. Или убрал куда-то. Говорю, не помню. — Было из-за чего забыть. Фили достал руки из-за головы и развёл ими в стороны. Торин встал. — Помоги мне. Против воли из горла вышел долгий выдох, гораздо более осуждающий, чем было задумано. Но не то чтобы Фили об этом вздохе пожалел. Забой съёжился и стал ужасно тесным. Дядя смотрел исподлобья. Косы в его бороде покачивались, и от этого он казался ещё более замершим. — Я не вор, — тихо выговорил Фили. — Не вор, а… камень, — слово «камень» Торин произнёс очень осторожно, — взял. Не своровал, взял. И верно взял, правильно взял. И здесь — тоже не воровство. Видишь, я прошу тебя: помоги. — У меня вот столько, — Фили выставил вперёд руку, прижав большой палец к последнему суставу указательного, — даже вот столько, — он сдвинул большой палец ещё немного вперёд, до ногтя, — осталось достоинства, и больше ничего нет. Разве что инструменты вот, да лохмотья, да цепь — уж её забирай, пожалуйста, скучать не буду. — Фили. — Что? Я так хотя бы этой скалы не стыжусь. И это тебе отдать, золота недостаточно? Тут Торин взял и помотал головой. Фили вздохнул и опустил глаза. Тот немного неуклюже прошагал к нему через лужу и стиснул так, что рёбра захрустели. Есть в этом что-то сродни болезненным вздохам Одинокой. Так они стояли долго, и Фили не шевелился, только чувствовал и впитывал, зажмурившись, пока не стало совсем невмоготу и он не попытался повернуть голову и найти дядино лицо. Тот растерялся и пару раз уворачивался от губ, но наконец опомнился и сначала на пробу, совсем легко провёл по ним своими, а потом прижался изо всей силы и одновременно потянул Фили вниз. Теперь они молчали и просто вместе сидели на краю той же лужи под кривой скальной аркой — вернее, Торин сидел, а Фили лежал, положив голову ему на колени, не в силах отпустить его руку и перестать прижимать к щеке костяшки его пальцев. Сдался ли, проиграл, а иначе совсем бы пропал. И вдруг Торин заскулил. Фили поднялся и сел напротив него. — Ты чего это, дядя? Он этого не видел, но чувствовал, что тот отвернулся — и прошептал совсем тихо, жалобно, насколько его голос вообще мог быть жалобным, так родна для него была твёрдость: — Не дракона ли ты покормил? — Ну, знаешь ли… Кулак, кажется, впечатался Торину в челюсть, и тот охнул от неожиданности. — Бледная ящерица ты, а не дракон.