В поисках равновесия: по порезам...

Он будто даже не помнил собственного имени. С памяти всё выветрилось напрочь. А в голове, как обжигающим парафином по телу было выжжено две вещи: молниеносный шок и нескончаемая боль. Как прямо сейчас этот парафин с горящей свечи капал на нежную кожу, оставляя ожоги, которые краснели с катастрофической скоростью. Хотя его всё ещё звали Ли Минхо, но его здесь не было. Не было ничего, что напоминало о нём. Горячий воск парафиновой свечи вновь с большой высоты приземлился на груди Ли, заставляя его заорать от колющих ощущений настолько громко насколько это возможно. Руки и ноги были надёжно зафиксированы, и он не мог прикрыть своё тело, целиком и полностью лежавшее на обшитой кожей поверхности. От страха пот струился по его спине рукам и даже ногам, заставляя ярче ощутить кожу под ним, чёрную как тьма. А из ткани… на нём оставались, разве что, тёмно-синие боксёры. Минхо был беззащитен. Прекрасное лицо айдола исказила гримаса боли и он зажмурился, но теперь слишком ярко ощутил витающие в помещении запахи, которые обволакивали его с ног до головы. Жжёная свежая трава. Мята и ромашка — каким-то образом сразу угадал он. Поверхность, на которой Ли лежал была покрыта каким-то эфирным маслом. Минхо внезапно закашлялся, вновь уловив обонянием эти «благовония». Новая капля воска, новая вспышка боли, прожгла тело в другом месте, заставив Ли открыть глаза и хватать воздух ртом, так как дыхание было не просто сбитым, оно было нездоровым. Воздуха не хватало совсем. Откуда-то сверху раздался смех. Противный, высокий, садистский с ноткой приторной сладости… девичий.       – Минхо-я, я же прекрасно знаю, что тебе нравится всё это. — в ответ ей лишь гортанный крик, а тело, над которым измывалась эта девушка, максимально прогнулось в пояснице. — Ну же, тебе же не больно, котёнок, кончай притворяться! — она сюсюкалась с ним так, будто он маленький ребёнок, который снова хочет, чтобы его пожалели. Но при этом сама делала такое, от чего становилось дурно. Это мания — оставлять следы на чужом теле, вслушиваясь в каждый звук, который издаёт жертва. И… Снова. Очередная капля, очередной крик, сорвавший голос. Теперь в горле образовался комок, из-за которого Ли опять кашлял, а внутри всё пересохло.       «Чёрт возьми, где же хоть кто-то?..» — пулей пронеслась мысль в голове парня. Её лица Минхо не видел. В его мозге вместе с болью был выжжен цвет её и своих собственных волос. Цвета красного дерева с рыжим отливом, как огонь свечи, которая за несколько минут уничтожила его жизнь. А она всё заливалась смехом. Такое чувство будто рыжеволосой вся эта картина приносила нескончаемое удовольствие: она специально проводила длинными ногтями по свежим ожогам, царапая воспаленную кожу, а когда Ли начинал кричать по её лицу мгновенно без тени сомнения расплывался блаженный оскал.       — Ну же Минхо-я, я так долго этого ждала… Кричи ещё громче! — но он не мог даже прошептать. Не хотел. Сопротивлялся. — Я сказала КРИЧИ! — она ударила его наотмашь по щеке. — Лучше подчиниться, котёнок, — теперь её голос снова приторно сладок. Эта девица вновь подожгла свежие ветки мяты и ромашки. Минхо тяжело дышал, по щекам градом полились слёзы оставляя на побледневшем лице влажные дорожки боли. Он бился в истерике, пытаясь вырваться, но ремни удерживали парня на месте, глотал солёные слёзы, кричал что есть мочи, но никто не мог его услышать. Никто не мог ему помочь. Хотелось, по крайней мере, вырубиться, чтобы не чувствовать эти истязания.       «Я не могу подчиниться! Не могу просто сдаться. Не могу…» — он снова извивался как уж на сковородке, стараясь расшатать ремни. Не стоило ему отходить без охраны даже в туалет. Стоило ему выйти, как кто-то прижал к носу тряпку со снотворным. А очнулся Минхо только от ожогов, красными пятнами, расцветающими по телу. Цветами боли с яркими лепестками, большинство из которых будет цвести всю жизнь.       — Ну, Минхо-я, это же такие пустяки, — эти слова как тысячи иголок под кожей. Слёзы не кончались. — Это всего лишь воск… он так возбуждает! — Фраза, произнесённая шёпотом, и это пошлое последнее слово, ставшее прямым отражением хищности этой дамы. Своими цепкими пальцами она добралась до боксёров, оттянув резинку и вновь капнула воска на выпирающую часть подвздошной кости. И услышала то, чего жаждала — крик Минхо. Хриплый, едва ли громкий, но наполненный убивающей пронзительностью. Истошный, истерический хохот не заставил себя долго ждать. Ей определённо нравилась его боль, в которой Ли с каждой минутой терял собственное «я». Ей нравилось, что жизнь айдола в её руках.       — Твоя боль — моя самая сладкая песня из всех, что я когда-либо слышала в твоём исполнении, котёнок… За одну минуту произошло слишком много: оттянутая резинка с силой опустилась на обожжённую кожу, и Ли, уже непроизвольно, стиснул зубы, а его лицо влажное от нескончаемых слёз вновь перекосило; в нос опять ударил этот обволакивающий запах, у рыжеволосой была какая-то одержимость этими растениями, а особенно когда они были сожжены, издавая запах; в одно мгновение боксёры были стянуты до щиколоток, оголяя гениталии. Взгляд Минхо метался из стороны в сторону, в панике ища выход из этого положения. Но мозг был слишком занят тем, то чувствует дрожащее тело. Каждый оголённый, а затем замурованный плёнкой нерв, подавал тысячи сигналов в мозг. Тысячи причин, по которым хотелось перестать дышать. Своими губами она потянулась к его, и, едва дотронувшись, на своих ощутила укусы Ли. Несмотря на боль, дрожь и слёзы, он продолжал борьбу за себя. Но прекрасно понимал, что уже потерял почти всё.       — А мне нравится твоя грубость! Ты даже не представляешь сколько раз я представляла нашу встречу… Рыжеволосая взяла поникший член парня в одну руку, ледяную до чёртиков, несмотря на свечу, которая сейчас уже стояла на столе, но чуть ли не всё время пробыла у неё. Активными движениями она пыталась искусственно воссоздать желание. Искусственно создать то, что разрушила сама. Тело отвергало её, хотя даже так это был позор, его личный. Но, казалось, её не особо это волновало. Она лишь прошептала зло:       — Ты ещё будешь умолять меня, котёнок, — но Минхо не слушал. Его окутывала паника и прерывистое дыхание в сочетании со слезами, в которых он почти что захлебывался. Боль, медленно разливающаяся по артериям, притупилась. Притупились все ощущения. В другой, занесённой над ним, руке девушки блеснул металл, и тут же, одним взмахом, своей холодностью и остротой нож оставил размашистый порез на бедре. Из груди Минхо вырвался оглушительный крик, для её ушей — просто услада. Узкая полоса пореза постепенно краснела и кровь выходила за пределы разорванного эпидермиса. Рыжеволосая с горящими глазами и хищным оскалом наблюдала за этим процессом. Как только, по её мнению, крови было достаточно, она встала на колени и повела по порезу языком, только сильнее раскрывая его, и ощущая железный привкус крови. Дрожь Минхо не унималась, казалось, ещё немного и он отключится. К коже бедра, но уже на внутренней стороне, прикоснулось лезвие. Одним движением накрест пересекая первый порез…

***

Боль, собственные крики, горящие ожоги, порезы на самых нежных частях тела, хищный смех — ужасающая какофония, которая, неизвестно к счастью или сожалению превратилась лишь в навязчивое воспоминание. Превратилось лишь в самые частые ночные кошмары. Резко поднявшись, Минхо дотронулся до бедра в том месте, где сейчас спустя два месяца под тканью пижамных штанов образовалась жёсткая корочка свернувшейся крови. Та боль всё ещё жила в нём. Она не выходила не из тела, не из души. Прожигала раз за разом во сне. Этот образ до того вызывал в нём тошноту, что парень даже не мог смотреть на своё отражение. Он либо разбивал к чёрту эти зеркала, либо… Каждый раз в горле образовывался комок и слёзы медленно текли по щекам Минхо. Он не мог ничего с этим поделать. Иногда, это переходило грань истерики. Каким-то образом Ли чувствовал вину за то, что произошло. Казалось бы… виноват он только своим существованием — остальное сделала эта, назвать её человеком было сложно, извращенка. Минхо почти без сил рухнул обратно на подушки, глубоко вздыхая. Объём лёгких будто уменьшился после этого раза в три. Постоянная тревога. Постоянное напоминание в виде цветущих ожогов по всему телу. Зазвонил телефон. Единственные люди кто мог до него дозвониться это группа. Никому другому он не отвечал, да и звук был выключен. Он ответил, даже не смотря на дисплей, но не произнёс ни слова.       — Хо, как ты? — раздался в трубке обеспокоенный голос Чана. Снова молчание, вместо ответа — вздох.       — Как обычно, значит…       «Обычно не должно быть таким!», — пронеслась отчаянная мысль в голове Ли. Обычно — это снова смеяться во время записи очередного альбома для Stay, когда они еле отошли от предыдущего. Обычно — это жить в общаге с Джисоном и готовить ему завтрак. Обычно — это до упаду тренироваться в танцевальном зале, получая от этого неземное удовольствие. Когда это его состояние успело стать обычным?!       — Хён, это не обычно! — крикнул Минхо, — Мне так же хуёво, как и два месяца до этого! Почему-то именно сейчас захотелось заплакать. От того что он накричал на человека, который изо всех сил пытается ему помочь? Или от того, что именно этот человек, его не понимает? От того, что не с кем поделиться этой болью?       — Прости… — дрожащим голосом, еле сдерживаясь от того, чтобы шмыгать носом прошептал Ли.       — Не извиняйся. Минхо, я всё понимаю, тебе сейчас очень тяжело… — пытался успокоить его Чан, но его тут же перебили.       — НЕТ, ХЁН! НИХУЯ ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ! Где-то глубоко внутри Минхо понимал, что ведёт себя как последняя тварь или невыносимо капризный ребёнок. Но сейчас он не мог взять всё, что чувствовал под контроль: голос, да и всё тело невозможно дрожали, ком в горле так и норовил выйти наружу в виде слёз, а закипающий внутри гнев, был готов разрушить абсолютно всё. Тут на кровать постарался забраться Суни. Он сначала запрыгнул на тумбочку, но не рассчитав траекторию свалил стеклянную кружку на пол. В одно мгновение ока она с оглушительным звоном разлетелась на тысячи осколков, прямо как его жизнь. Суни испуганно посмотрел вниз и продолжил свой путь к хозяину. Минхо впал в ступор. Из карих глаз полились слёзы. Опять. Снова. Стыдно. Стыдно. Стыдно.       — О… Боже, Ли… — по голосу было слышно, как тяжело Чану на том конце трубки. — Вдох, выдох, погладь Суни, я слышал его. Минхо подчинился. Тупо и безотчётно. Он знал, что так будет лучше. Знал, что нужно слушать Криса.       — Тебе в 12 позвонит психотерапевт. Моя подруга, очень хороший специалист. Пожалуйста договоритесь с ней о консультации. Мне так больно видеть тебя в таком состоянии…       «Хён, ты не представляешь, насколько мне больно, заставлять тебя это чувствовать…», — подумал Ли, всё ещё поглаживая Суни, мордочкой вжимавшегося в руку, но сказать не смог.       — Хорошо, Чан. Я буду ждать, — Минхо положил трубку, но слёзы остановить не смог.

***

Мун Хаюн не ждала никаких звонков. Никаких сообщений. Она просто специально изолировалась. Всё изменилось. Настолько, что взять отпуск за свой счёт — было наилучшим решением несмотря на то, что её очень ценили как психотерапевта. Ей нужно было выдохнуть. Работа с психическими заболеваниями утомляла сильнее в несколько раз… особенно учитывая обстоятельства. Всё что Мун делала — необходимость, в том числе и душевная. Неожиданная вибрация телефона заставила Хаюн вздрогнуть. В кружке почти не осталось кофе, но пришлось отвлечься.       — Бан Чан-щи? — вот умеет же человек свалиться как снег на голову летним солнечным днём. Первое, что почувствовала Хаюн это напряжение. Да, она какое-то время работала с Чаном в качестве психолога, будучи ещё интерном, а потом после прекращения сессий, они часто общались в Kakao. И именно благодаря ему, ей выдали рекомендацию, что позволило девушке найти в достаточно престижной клинике. Но сейчас… они не общались приличное количество времени, а Stray Kids чуть ли не на пике своей популярности, поэтому Джун посчитала, что уважительный суффикс лучше, чем его отсутствие.       — Щи? Хаюн, ты серьёзно? Лучше бы оппой меня назвала, в конце то концов, — смеясь, ворчал Чан. Мун тоже рассмеялась. Напряжение как рукой сняло.       — Узнаю Бан Кристофера Чана, — всё ещё хихикая, ответила Хаюн. Старые друзья не забывают друг друга. Несмотря ни на что. Неважно расстояние, время, социальный статус. У дружбы нет преград. Даже если это дружба мужчины и женщины. Даже если она не лесбиянка, а он не гей. Дружба не просто память — это вера в то, что вы близки.       — Как жизнь, Хаюн-а? — в его голосе слышалась заинтересованность. Хотелось выдать всё, что тяготило её прямо сейчас, как только девушка почувствовала лёгкость в словах Чана.       «Нельзя, я сама…сама справлюсь с этим» — подумала Мун и ответила:       — Да неплохо, достаточно рутинно, но одно радует — сейчас я в отпуске, — она старалась придать как можно больше искренности своему голосу.       — Ясно… — в голосе Криса послышалась растерянность.       — У тебя что-то случилось? — Хаюн сместила фокус и мысленно поблагодарила себя за то, что промолчала. Если у него самого проблемы, то сейчас совсем не время изливать душу по телефону.       — Не у меня, у одного из мемберов, — Бан всё ещё говорил с неохотой.       — Чан, говори полностью, — поняла в чём дело Хаюн.       — Но ты в отпуске…       — Плевать на это сейчас. Мне важно знать могу ли я помочь! У которого проблемы? — сейчас её голос звучал настойчиво и искренне. Мун никогда не могла оставить друга в беде.       — Ли Минхо. У него диагностировано ПТСР, тяжёлая форма. Он не хочет посещать ни одного из терапевтов, предложенных компанией. — У Хаюн перехватило дыхание от ужаса. — И… я попросил у господина Пака разрешение самому подобрать специалиста. И вот я здесь… Если что оплата не проблема…       — Не в этом дело, — она прервала Бана. — Я обязана тебе помочь, Чан. Обязана. Сделай глубокий вдох и выдох и расскажи подробнее. Сердце в этот момент чуть не выпрыгнуло из груди девушки. Она не могла отказать. Не могла себе позволить такую роскошь.       «Но это может вызвать кошмарный рецидив! — твердил внутренний голос, — И тогда твой ретрит коту под хвост!»       «Заткнись, это не важно! Важно — помочь», — мысленно отвечала Мун этому голосу.       — Фактически, — на выдохе начал Бан, — его похитили и пытали. В сексуальном плане. В нашем мире айдолов сасенство давно не переходило такую грань и эта сука, извини, по-другому не назову, побила все рекорды. Сона от неожиданности оперлась на кухонный стол.       — Наверное легче даже перечислить статьи, за которые она села…       — Так её ещё и вменяемой признали?! — вырвалось у Мун.       — Это был наилучший исход, наши юристы сделали всё возможное, чтобы этой суке мало не показалось! Дали пятнадцать лет заключения и поверь огромный такой штраф, всю жизнь выплачивать будет. А приговорили её по следующим статьям… — на том краю трубки послышалось шуршание и невнятный диалог мужчины и женщины. Сона ярко представила как Чан сейчас будет загибать пальцы. — За похищение с целями…кхм… определёнными гнусными целями, за предумышленные телесные повреждения средней тяжести, за сталкинг и ещё статьи «Специального акта».       — Самое интересное, кто тебе сунул бумажку, чтобы ты блеснул своими знаниями… — позволила себе разрядить обстановку Мун.       — Хаю-юн, — рассмеявшись, протянул Чан, — какой у тебя потрясающий слух. — С вами, музыкантами, и не такой слух будет… Как там твоя юристочка Хан Джиу? Уверена, именно она выпотрошила каждую вону за моральный ущерб, — на том краю трубки опять раздалось шуршание и приглушённые голоса.       — О, да, она приложила к этому огромное количество усилий. У неё всё отлично, передаёт тебе привет, — Сона непроизвольно улыбнулась. Эти двое стоили друг друга буквально во всём, что создавало взрывной, но гармоничный союз. Девушка втихомолку завидовала их счастью, но упорно ждала своё.       «Разве водится счастье среди больных на голову?..» — задала себе философский вопрос девушка.       «Может ты просто плохо ждала…» — голоса в голове снова ввязались в диалог.       — И ещё, учти, что JYP запретил кому бы то ни было распространяться о реальной причине реста Минхо, — раздался из трубки голос юристки Хан, которая по видимости «случайно» забрала телефон парня.       — Не проблема! Когда вновь начал говорить Чан, Мун почти не слушала. Да, её мозг запоминал подробные триггеры будущего пациента, но… неудивительно, что Минхо заработал после такого… настолько серьёзное расстройство. Дальше они поболтали о всяких мелочах., но всё же разговор вернулся к изначальной теме.       — Я позвоню ему в 12, предупреди его, — попросила Хаюн Криса. Тот ответил, что скинет ей номер в Каkао. Чем ближе стрелки часов подбирались к двенадцати, тем меньше Хаюн могла усидеть на месте. Из одной комнаты в другую, потом на балкон, попробовала успокоиться с помощью дыхания, но нет. Ничего не выходило.       «Что же я так переживаю?», — пронеслось в мыслях.       «Боишься?», — но это она быстро отбросила это предположение в самый дальний угол своего мозга. Нет. Это не страх. Это…Предвкушение. Того, что она поможет хоть кому-то если себе не может. Двенадцать ноль-ноль. Короткие гудки. Глоток воды. Ответ, но молчание за ним.       — Здравствуйте, господин Ли, это Мун Хаюн, психотерапевт…

***

      — Добрый день, я рада, что вы пришли господин Ли. — Хаюн встала с кресла и улыбалась ему. Не слишком наигранно как делали другие психотерапевты. Её глубокий голос обволакивал слух Минхо, явно резонируя с тем писклявым, пытавшим его, голосом.       — Добрый день, доктор Мун, — парень поклонился в знак уважения. Внутри всё дребезжало. Как стаканы на вибрирующей во время отжима стиральной машине. Интересно, она также будет пытаться выпытать у него всё? Или здесь наконец-то будет по-другому?       — Прошу присаживайся, — Хаюн указала на кресло на колёсиках, а её собственное стояло так, что кажется никогда не сдвигалось с места. — Если хочешь можешь его передвинуть. Как тебе комфортнее с открытой или закрытой дверью?       — Закрытой, — едва слышно произнёс Минхо, но Мун всё услышала и уже сейчас она закрыла дверь. Ли сел в кресло и отъехал чуть дальше от терапевта, чем был изначально, но сильно отдаляться не стал.       — Всё что было в этой комнате, остаётся здесь же, — начала Хаюн, посмотрев на него, а он лишь отвёл взгляд пустых стеклянных глаз. — Разговор — под твоим контролем. Мы можем помолчать или поговорить о чём угодно. Выбор за тобой. Может быть музыка? Или сновидения? — Минхо неосознанно дотронулся до бедра, вздрогнув. Здесь было тепло. А там морозно холодно. Та, рыжая жгла ромашку, а Хаюн использует воду, чтобы сделать чай. И у него совершенно другой запах. Тот буквально поедал лёгкие заставляя, хвататься за жизнь, а этот — и есть сама жизнь. Минхо кивнул, сам не зная почему.       — О сне… — односложно ответил Ли. В горле пересохло.       — Что, по-твоему, сон как концепция? — ненавязчивый, совсем отдалённый от темы вопрос.       — Можем отвечать по очереди. — Хо снова непроизвольно кивнул, сглотнув.       — Сон — время… для отдыха. Это восстановление. По крайней мере он должен быть таковым.       — Во время сна человек беззащитен, — голос Хаюн хотелось пустить по венам. До того он был мягкий и глубокий, что проскальзывал в самые тёмные углы его души, бросая тело в дрожь. — Но ведь есть то, что нападает? Не так ли? — это было сказано без напора, без сквозящей наглости, но руки начинали ощутимее трястись. Ли открыл рот, будто хотел что-то сказать, но не получалось. Он просто глотал воздух. Взгляд тёмных глаз терапевта встретился с его.       — Минхо-щи, не бойся сказать. Помни, что здесь безопасно. Здесь только мы вдвоём и нет ничего, что причинило тебе боль. Всё только в прошлом. И это абсолютно нормально, что ты такое проживаешь. — она улыбнулась. От этой улыбки веяло теплом. Неподдельным. — Знаешь, я ведь тоже боялась, я боюсь каждый раз, когда приходит кто-то новый… Но потом вспоминаю, что здесь абсолютно безопасно.       — Есть, то, что нападает… — его нижняя губа начала подрагивать, от кома, который подступил к горлу. Без его контроля. В чёрт знает какой раз. Терпеть. Не показывать. А лучше бежать. Ли отъехал чуть дальше.       — Другие люди, когда человек спит, относятся к нему бережнее. Но они не знают, насколько хорошо другому в этом сне.       — Что ты чувствуешь, когда вспоминаешь об этом? — выстрел. В сердце, в душу. Но ожидаемо он не оттолкнул.       — Я-я… — снова сложно сказать.       — Помни — безопасность. Я тебя выслушаю и не осужу. Дыхание Минхо стало прерывистым. Ком подступал всё ближе.       — Назови одним-двумя словами, не обязательно давать полный ответ.       — Отвращение и беспомощность, — на выдохе ответил парень, опустив глаза.       — А что ты действительно хочешь чувствовать?       — Безопасность… Минхо больше не смог сдерживать плотину своих чувств. Как будто закрытая, по его просьбе дверь, распахнулась от ветра. Но не штормового, срывающего петли, а зефира такого тёплого, что необходимость в двери отпадает. Горячие слёзы обжигали холодные от волнения щёки. Он закрыл лицо руками и, сидя на кресле согнулся в комок, притягивая колени к себе. Ли захлёбывался в своих слезах. Он слышал, что Хаюн встала и подошла к нему, присев на корточки. Минхо одним взглядом выглянул из своей раковины. Мун держала в руках чашку чая. — С мелиссой, — пояснила она, — успокаивает, я проверяла. Но его протянутые руки дрожали. Хаюн аккуратно передала ему кружку придерживая её под дно. Чай был идеальной температуры, которая приятно разливалась по истощённому слезами телу. На душе становилось легче. А может позже станет совсем легко. Хаюн может спасти его. Он знал это. Обязательно спасёт. Не только душу, но и сердце.