Первая и последняя страница
17 июня 2025 г., 12:38
— Сколько можно читать эту книгу, Ань?
— Вечно, Саша, вечно, — ты посмотрела на меня, вложив в книгу закладку, спустилась с подоконника и обвив мою шею тёплыми руками, приблизилась к уху, — так же вечно, как я тебя буду любить.
— Но вечно ведь…
— Не продолжай, Сашенька, — ты покрывала моё лицо рваными и жадными поцелуями, прижимая к себе, словно боялась упустить из рук, из жизни, пока я гладила тебя по лысой голове. Я тогда не знала, что Мы проиграли.
Я прижала тебя к подоконнику, цепляясь руками за талию, рвано целовала тёплую кожу. Твои руки исследовали моё тело, как в первый раз, стягивая футболку. Закусывая губу, ты двинулась бёдрами навстречу, касаясь моей ноги. Я на мгновение отстранилась, желая впитать эту картину взглядом. Мне было мало. Мысли кружили китами над моей головой, но мозг отказывался их перерабатывать. Я была вся в тебе. Поглощена, обескуражена, завлечена. Этим вечером мы стали единым целым, как в первый раз. Страсть, переполненная в нас до краёв, выливалась наружу…
Помню, как встретились впервые. На том самом мосту. Я шла с училища, на ходу перебирая в сумке конспекты, одновременно стараясь удержать запечатанный холст, но внезапно мы столкнулись, отчего ты сильно ударилась носом о моё плечо. Больно было не мне — тебе. Выудив из сумки несколько салфеток, и заикаясь в извинениях, я свернула их, осторожно вытирая полоски крови с твоих красивых губ.
— Спасибо, — почти шёпотом. Только после этих слов, я заметила, что ты пристально изучаешь моё лицо, пока вожусь с салфеткой. Внимательно, будто ищешь что-то важное в моих глазах. Слишком пристально. Слишком близко.
Не помню, сколько мы так простояли, утопая в очертаниях друг друга. Секунд пятнадцать? Минут пять? На нас, обильным потоком, обрушился ливень. Мимо пробегали люди, мостовая пустела. Моргнув и хмурясь, от затекающих в глаза капель, опустила взгляд на твою фирменную лёгкую ухмылку, которую ты потом будешь дарить мне каждое утро.
Взяла холст из моих рук и повела к ближайшему кафе. В этот день я познакомилась с собой. Полноценной. Счастливой.
Твой бежевый свитер, испачканный в крови, я до сих пор хранила в шкафу, среди своей одежды, аккуратно сложенный в пакет. Знаю, глупо. Ты не раз ворчала по этому поводу. Всё твердила, что он уже грязный, не отмоется, нужно выкинуть, а не заниматься захламлением дома. Я всё ухмылялась, украденной у тебя манерой, кривя правую сторону губ. Сейчас же, свитер, поскуливая, сиротливо лежит под моей подушкой, дожидаясь, когда я приму горизонтальное положение и обниму его. Решила надеть.
Шестого числа, когда мне позвонили и сказали, что тебя не стало, я чуть не разбилась на машине. Врезалась в табличку с въездом в город. Наш город. В Твой день рождения. В этот момент, маленькое деревце внутри меня, начало медленно засыхать.
Седьмого числа я сидела дома, на полу, облокотившись о Нашу кровать. Безвылазно. Тихо. «Холодно. Как холодно» — пронеслось в голове. Вытерла засохшие сопли рукавом кофты.
Восьмого тоже. Оккупировала подоконник. Телефон молчал, как и всё вокруг меня. Серый туман заволакивал Нашу квартиру.
Девятого состоялись похороны, хотя ты всегда твердила родственникам, что поддерживаешь только кремацию. Я не смогла отстоять это право.
Знала, что не вынесу всех этих страдающих звуков, шёпотов, рыданий. Одной лучше. Ты была моей единственной нуждой. Вместо общества, вместо посторонних, вместо родственников, коих не осталось. Это горе на одного.
Пришла к тебе на могилу, вроде, в семь вечера. Уселась за крестом. «Даже фото не потрудились поставить». — подумала я, прислонив ладонь о деревяшку. Снова потекла вода. С неба тоже. Первый дождь без Тебя. С шестого числа он почти не прекращался.
— Никто даже не позвонил, представляешь? Я, честно, ждала. Не всей душой, не то чтобы прям надеялась, но ждала. Никого не осталось, Ань… — стало тяжело произносить имя той, что нет рядом. Не будет. Больше. — Да сколько можно! — возмутилась я, подавляя всхлипы и непрошенные слёзы. Уткнувшись лбом в деревянный крест, обняв его, всё же дала волю эмоциям. Устала.
Вот, чего ты стоишь, после смерти. Одинокого, тонкого деревянного креста, на маленькой земле без оградки. «Я ведь кидала деньги им… Нужно заняться твоим памятным местом. Обязательно. Только отдохну немного…»
Пошла домой под утро. Поднявшись с мокрой земли, встала напротив тебя и, улыбнувшись, закрыла глаза. Воспоминания, за несколько часов, проведённых с тобой, всё не заканчивались. Грязь под моими ногами хлюпала, капли заливались в глаза, рот, нос. Холод не ощущался. Я стала синонимом этого слова. Медленно переставляя затёкшие ноги, направилась к дому. Кот, скорее всего, уже выскреб дыру во входной двери от голода.
В этот же день, я смогла договориться об оградке. К вечеру всё было готово.
Следующие дни тянулись, как патока. Всё, что могла делать — вспоминать: о сладости мёда и дома, об ошибках, о возможностях, о сожалениях, о родной душе и времени, о сне, что был прекрасен рядом с тобой. О чувстве жизни лишь под дождем.
Под дождём мы целовались в самый первый, и в последний раз. Мы не жаловались. Мы жили. «Забери меня домой, дорогая, я не могу это вынести» — зарылась в твою одежду.
Раньше, рисуя картины, я всегда видела на них тебя. Казалось, что ты везде. Как и теперь. Я говорила с твоим портретом на кухне, знала, что это неправда. Плакала и знала. Но говорила.
Никто не знает, как я танцевала под дождём. Каждый пасмурный день, ждала у окна, когда пойдёт дождь, чтобы выбежать в твоём свитере и шортах, покружиться под дождём, представляя твою руку в своей. Снова лгала себе.
Наш кот исчез, когда я выбежала, в очередной раз, на встречу дождю, не закрыв дверь. Наш кот. Твой кот. Сбежал. Проще считать его мертвым, чем рыскать по тёмным улочкам района, в лёгкой одежде, в такой собачий холод. А я пыталась. Долго.
Я лгала. После твоей смерти, стала лгать себе потому, что не смогла оставить печаль на самом верху шкафа, рядом со старым и ненужным сервизом.
Грызя свои губы и руки, потому что не могут тебя больше поцеловать и обнять ночью, притянуть, заляпала постель кровью. Решила не трогать. «Может, это сделают те, кто меня найдёт. Кто продаст квартиру, в которой умерла смерть. Мой дом не здесь. Тебя нет. Мой дом — ты. Я приду».
Подушка пахнет тобой, но мне её мало. Скинула все вещи с твоей полки на кровать. Так легче. Домашнюю футболку положила на подоконник. Буду обнимать.
Мысли о тебе не покидали меня, даже когда начала спать. Ты всегда была внутри моей головы. Смогу сбежать от этого? Честно, нет. Не привыкла по-другому, но, видимо, настало время. Только самой себе.
Эта квартира — сплошные кости из воспоминаний и отпечатков тебя. Ты везде. В отражении зеркала в ванной, на ручке холодильника, на подоконнике, где ты любила сидеть по вечерам, читая книгу и ожидая, когда я приду домой с работы. Эта квартира сожгла меня. Слёзы перестали трогать мою кожу только на четвёртый день. Видимо кончились. На пятый, впервые с твоих похорон смогла уснуть. Отрубилась прямо на унитазе.
Не выходила никуда, укутанная серым туманом. Почти ни с кем не общалась. Исключением стал сосед. Весь алкоголь в доме кончился. Перестал его приносить уже на четвёртый день. Отказался. Деньги не принял. «Я думал, ты порядочная, а ты алкоголичка» — плюнул под ноги и пошёл в свою затхлую квартиру, звеня стеклом в пакете. Многолетние отёкшие веки под его карими глазами смущённо сжались. Смешной мужик.
Подоконник на кухне стал моим спальным местом. Унитаз не понравился. Спать удавалось лишь урывками, по паре часов, а потом я просыпалась в поту и с криком твоего имени на устах, надеясь, что ты придёшь. Пару раз свалилась с него. Отбила подбородок и плечо. Кажется, оно даже хрустнуло. Я не обратила внимания, пустяк. Читала, одной рукой переворачивая страницы твоей любимой книги, и медленно сгорала. Ни разу не дошла до конца, боясь, что книга исчезнет из моих рук на последнем предложении, и память о тебе вместе с ней. Казалось, проглоченные мной буквы не вернутся на место, и желала проживать этот момент снова и снова.
Мне не хотелось есть, только себя. К холодильнику не притрагивалась, впрочем, как и к большинству вещей, так нужных в быту. Всё боялась, что тепло от твоих отпечатков исчезнет, ведь, вокруг и так было холодно. Даже обогреватель, который я выкрутила на максимум, не помогал. Один раз, я смогла принять ванну. Аккуратно спустив ноги с подоконника, встала. Было больно. Ноги, от долгого пребывания в одном положении, затекли. Похромав до нужной комнаты, прокрутила вентиль в правую сторону до упора. Свет не стала включать, и так тошно. Мельком посмотрела в зеркало. Вздохнув, пожалела. Даже через дверную щель, было видно весь ужас.
— Будто танком проехали по лицу, — прохрипев, удивилась. Было жутко слышать свой голос, после долгого молчания. Кажется, за всё время, что я тут проболела, мои уши перестали воспринимать какой-либо шум. Каждый шорох, каждый стук дождя о железный навес за окном, каждый крик за стеной, — были чем-то отдалённым, как под водой. Свой же стук сердца, течение крови, дыхание — я слышала отчётливо, отдельно от всего. Молчать столько времени не так уж и тяжело, а говорить теперь не с кем, всё вокруг мертво.
Зачем-то заглянула под ванну. Достала маленькую коробочку, обёртонную в полотенце.
Я ведь обещала себе никогда этого больше не делать.
Тонкие полоски вырисовывались на моих руках, оставляя за собой красные следы, стекающие на пол. Мыть не буду. Эта квартира и так мертва. Пытаясь заглушить боль холодной сталью, забыла, как ты плакала, когда увидела меня в таком состоянии. Прижимала мои ладони к своим губам, смотря влажными глазами, бормотала о своей любви. Тогда я остановилась. Пообещала, что закончу с порезами. Ты же знаешь, я никогда не вру. Видимо, кроме себя…
Залезла в ванну, — чуть не упав, поскользнулась на каплях крови, — в заляпанном свитере и шортах, облокотившись о холодную сталь, подставив ноги под горячую струю. Зашипела. Больно.
С тех пор, как пришла с кладбища, не переставала слушать твой голос. Теперь я поняла, зачем люди записывают телефонные звонки. Хотелось утонуть в твоём смехе, зарыться, потеряться. Сомкнув веки, увидела чёрную пустоту. Больше не хотелось закрывать их, ведь всё вокруг напоминало тебя.
Распахнула форточку. Каждый раз, сидя на подоконнике, искала твою тень, твой смех, тонкие запястья, сквозь открытое окно. Лёгкие раскрылись, впитывая всю пыль дорог и холодный воздух. Облизываю сухие губы. Трескаются. Чувствую тёпло, медленно стекающее по ним.
«Я забываю тебя. Тепло твоих щёк, шеи. Запах макушки. Нежную кожу с рубцами. Родное дыхание. Слишком быстро» — мысли тягуче обволакивали нервные клетки. Включив запись, я откинула голову и закрыла глаза. Слёзы стекали по ледяным щекам.
— Привет, Сашенька, дорогая. Я соскучилась. Как ты? Когда тебя ждать с работы? Я вот Плюшу научила обниматься и просить еду. Этот кот удивителен…
***
28 сентября, 20XX Звук работающей болгарки разносился по всему подъезду. У тяжёлой металлической двери собрались самые любопытные, шушукались о странном запахе, исходящем из квартиры №6, и в недоумении следили за работой резчика. Раздался треск. Тяжёлый смрад, с кисловатыми и гнилыми оттенками разнёсся по всему подъезду, и казалось, улицам и городу, вызывая тяжёлый крик и нечленораздельный мат. Воздух мигом отравился желчью и посерел. Кто-то сбежал вниз по лестнице, к выходу, чтобы глотнуть свежего кислорода, а кто-то, не добежав, согнулся в рвотных спазмах, на маленькой лестничной площадке. — Вызывайте полицию, — мужчина, держа в руках болгарку, осторожно обернулся, и со злостью в глазах оглядел оставшихся. — Ты, Антонина Степанна, сказала, что твои внуки забыли забрать собаку в поездку, но очевидно, что это мало того, не твоя квартира, так ещё и не собакой тут воняет! Опешившая старушка, поняв, что перепутала этажи, ретировалась. Через сорок минут после звонка подъехала полиция, осторожно заходя в квартиру. Входная дверь выглядела снаружи внушительно, но внутри, оказалась хрупким, потрескавшимся деревом. Заходя, оперативник споткнулся о кота, что вбегал внутрь. Прихожая встретила чужаков мирно. Справа висела верхняя одежда, а внизу, на полках, аккуратно стояла обувь. Слева была ванная комната: блестящая, гладкая, зеркало ослепляло чистотой, лишь слегка очерняли эту картину капли крови на полу и раковине. Напротив входа, — кухня, в светлых тонах, с пустым столом, такой же пустой кухонной зоной, и лишь на подоконнике лежала открытая на последней странице книга. Оперативник взял её в руки. — Как тут жарко. Они что, из Африки? Тут обогреватели на всю. Михалыч, иди сюда! Кинув взгляд на самую чистую, не замусоленную страницу, он, развернувшись на пятках, направился к источнику шума. — Взгляни, Михалыч. Ну и дела… — дальше Михаил Петрович не слушал. Обведя взглядом лежащие на кровати тела девушек, задержав взгляд на лице одной из них, уставился на последние строчки книги, обведённые карандашом: «Он упал лицом вперёд и лежал в позе спящего. Когда его перевернули, стало видно, что он, должно быть, недолго мучился — на лице у него было такое спокойное выражение, словно он был даже доволен тем, что всё кончилось именно так.» — Будьте с ними аккуратны, — произнёс мужчина, и закрыв книгу, подошёл к прикроватной тумбочке, на которой лежала белая баночка, добавив: — Нембутал? — Умная девочка. Всяко лучше, чем сесть, — молодой парень почесал затылок, внимательно осмотрев более свежее тело. — Кожа да кости. Голодала, что ли? И кот ещё этот. Сейчас выкину к чертям. Михаил не прокомментировал слова напарника, лишь взял кота в охапку, приблизился к лежащему на кровати трупу, сильнее разложившемуся, который обнимала вторая девушка. «Вот тебе и любовь — констатировал про себя Михаил, вздохнув, — Вечная любовь, в вечном сне». Зайдя на кухню, положил книгу на подоконник, задержав на ней руку, смотря на окно. Заляпанное посередине, на уровне головы. Следы кожного жира. — Долго же ты страдала, малышка, — прошептал мужчина, в последний раз окинув взглядом помещение, прежде чем уйти, и обратился к коту в руках: — А ты, пойдёшь со мной. Нечего на такое смотреть. Теперь я твой хозяин. За окном уже два дня, не прекращаясь, шёл дождь. Тучи выплакивали всю влагу на маленьких людей. Мостовая давно была пуста, словно все боялись воды, что растворит их в каплях, унесёт по ветру. Небо плакало о своём.***
— Ань, ты тут? — Саша?
Примечания:
Оставляю дань Любви, на старых руинах.
