Координаты

      — Ну и что это опять за хрень? — с чувством выплёвывает Чуя, грохнув кулаком по столу.       На экране телефона, жалобно брякнувшего по деревянной поверхности, светятся координаты какого-то всеми богами забытого места.       Карты учтиво сообщают, что Дазай прислал ему адрес загородного парк-отеля, который уже лет пять как разорился и пустует, привлекая тупых подростков и прочих искателей приключений своей якобы «загадочностью». Никакой загадки там нет, и это Чуя знает. Просто когда-то, когда он ещё был сопливым малым, делящим крохи еды и тепла с Овцами, в том районе парочка эсперов устроила бойню, после которой туда перекрыли доступ гражданским. Стандартное событие для отдалённых районов, но обычным людям знать об этом совсем необязательно.       И на кой чëрт ему туда надо?       Чуя не переносит бредовые выходки Дазая. В последнее время тот нашёл себе новое развлечение: без предупреждения отправляет Чуе координаты того или иного места, куда он мчится, потому что не может быть уверен, что это простое баловство. Всегда есть шанс, что его непутëвый напарник или сообщает таким образом об очередной миссии, или — что более вероятно, к раздражению Чуи, — выдумал новый способ покончить с собой. А Накахара, конечно, должен его вытащить, иначе рискует навлечь гнев Мори и на себя, и на чëртов вонючий труп Дазая. Хотя, вонючий или нет — результат того, как скоро он в итоге отыщет тело, но всё равно…       — Опять он? — Альбатрос плюхается на соседний стул, прерывая лихорадочные размышления Чуи.       — Разумеется, — фыркает Накахара, поворачивая к нему экран телефона. — Очередной тупой закидон.       Друг замолкает, изучая локацию. Затем странно хмыкает, подпирает щёку ладонью, уставившись так странно и смешливо, что Чуе вмиг становится неудобно.       — Та-а-ак, — задумчиво тянет Альбатрос, возвращая мобильный. — Ну-ка, расскажи, куда ещё Дазай заставлял тебя приезжать.       Чуя на мгновение зависает, гадая, к чему такой интерес. Флаги не то чтобы жалуют Дазая, раз за разом истерично хохоча, когда Накахара вновь рассказывает им о той или иной глупости, которые тот выкидывает с раздражающим постоянством.       — Э-э, ну, — всё же припоминает он. — В прошлый раз это был какой-то обрыв над заливом. Этот придурок вызвонил меня посреди ночи, я еле его отыскал.       — И?       — Что «и»? — фыркает Чуя. — Он сидел там и таращился на чёртов рассвет. А когда я пришёл, то сказал, что хотел спрыгнуть вниз, но, видите ли, «прекрасное зрелище остановило его».       — И что ты сделал? — вздëрнутая бровь Альбатроса наводит на странные мысли, которые никак не удаётся сплести во что-то конкретное.       — Оставил его там, чего ещё, — недоумевающе отвечает он, косясь на экран мобильного. Тот странно молчит, не светясь больше уведомлениями.       Альбатрос со вздохом прикрывает глаза, точно это он невыразимо устал от чужих выходок, а никак не Чуя. Впрочем, тот может его понять: даже слушать обо всех закидонах Дазая — утомительное дело.       «Старый свет», в который, иногда кажется, ведут все пути, сегодня странно тих. Альбатрос вернулся с очередного задания необычно усталым. Наверняка опять угнал вертолёт или подорвал чью-то яхту, но не придумал план отхода на случай, если останется без транспортного средства. Он всегда так делает, а Чуя не единожды оказывался частью его абсурдно-успешных операций. Док вновь коротает ночи в больнице, вытаскивая с того света отчаянных и не особо членов мафии, Айсмен уже неделю как затерялся в штабе с кипой бумаг. Одного Липпмана видно с любой точки города — вон, трещит что-то по телевизору. Альбатрос постоянно цыкает и снижает громкость, заявляя, что ему хватает баллад Липпмана и в реальной жизни. Чуя на такое лишь фыркает, но не может не испытывать солидарности.       Стул с другой стороны, в противовес тому, на котором минутой ранее расселся Альбатрос, почти бесшумно отъезжает в сторону. Пианист с тяжким вздохом опускается на него, заставляя обратить на себя внимание. Он вечно выдерживает паузу перед тем, как сказать что-нибудь важное, и одной этой паузой умеет нагнетать обстановку. Странным образом это напоминает Накахаре манеру Босса, хотя судить о том, откуда взялись у Пианиста его привычки, не представляется возможным: на большую часть вопросов тот загадочно улыбается, никогда не выдавая больше правды, чем необходимо на тот или иной момент времени. Эта привычка несколько схожа с манерой Дазая замалчивать истину, но проявляется она не столь раздражающим образом.       О, Чуя уверен, что никто в этой жизни не сможет сравниться с его напарником в том, как тот своими поступками методично поддерживает в нём определённую степень ярости.       — Дайте угадаю, — Пианист тянет к себе миску со снеками, которая исправно пополняется чем-то новым изо дня в день. Чуя даже не может с уверенностью сказать, кто именно насыпает туда всю эту сладко-солёную муть, которую чаще всех грызёт Альбатрос, если ему вдруг требуется занять руки. — Дазай снова раззадорил нашего Чую? О, или он опять в больнице? Нет, постой, тогда Док уже донёс бы мне об этом. А ты, — он указывает солёной соломкой прямо в лицо Чуи, — уже летел бы, теряя пиджак, в сторону штаба. Но ты здесь. Неужели дело не в Дазае? Ни за что не поверю, что твоё кислое выражение лица спровоцировано чем-то ещё.       Очень много слов для обычно не слишком разговорчивого члена Флагов.       — Дерьмовые у тебя шутки, — оторопело вклинивается в его тираду Накахара.       — Это верно, — колко улыбается Пианист. — Я дышу только для того, чтобы раздражать всех своими ужасными шутками.       «Ага», — без энтузиазма думает Чуя, — «Где-то я такое уже слышал».       Какое-то время они трое молчат. Чуя — собираясь с силами, чтобы вновь сорваться в неизвестность за своим непутёвым напарником, и чувствуя себя при этом до чёртиков странно, Пианист и Альбатрос — явно задумавшись о чём-то своём и подозрительно переглядываясь. Чуя не будет интересоваться, он и так по уши погряз в гадкой правде о том, что вновь стал частью очередного плана Дазая, разгадывать которые у него выходит не так уж и часто.       — Я пошёл, — в конце концов роняет он, поднявшись с места.       Флаги провожают странным присвистом в спину, отчего он только сжимает зубы. Не хватало ещё слушать подколы касательно того, как он носится за напарником. Будто бы у Чуи есть выбор.       До места назначения добирается быстро. В расположении «Старого света» удобно то, что он стоит практически на окраине, освобождая всех своих редких посетителей от необходимости толкаться по центру города в вечных пробках. Водитель учтиво молчалив, как, впрочем, всегда: Чуя даже не уверен, что этот мужчина умеет что-либо, кроме открытия дверей автомобиля и переключения передач, когда того требует ситуация.       Говорить Чуе в любом случае не хочется. Странное напряжение, заполняющее его каждый раз, когда он близится к встрече с Дазаем, снова возвращается в тело. Сложно сказать, дело в предвкушении очередной порции издёвок, в возможной необходимости откачивать тощее тело, закутанное в бинты, или в чём-то ещё. Даже мысли о Дазае покрыты той самой пафосно-туманной аурой, какой он окружает себя.       Территория парк-отеля окружена высоким забором, увитым колючей проволокой. На воротах несколько замков и очень убедительная табличка об опасности, угрожающая штрафом тем, кто пожелает пролезть внутрь. С лёгкостью перелетая через забор, Чуя не хочет думать о том, каким образом проникал внутрь Дазай, но в голове непрошенно вспыхивает фантазия, как напарник неуклюже лезет по сетке, цепляясь своими дурацкими бинтами за проволоку.       — И что же так развеселило крошку Чую? — едва приземлившись по ту сторону забора, Накахара мгновенно получает язвительный вопрос в спину.       Дазай сидит на траве, подложив плащ. Сверкает единственным неприкрытым бинтами глазом и в окружении высоченных сорняков выглядит как чëртов маразматик из разряда тех, что в какой-то момент жизни решают начать сливаться с природой и слушать дыхание ветра.       — Представил, как ты башку расшибаешь себе, падая с этого забора, — почти честно говорит Чуя, стряхивая несуществующие пылинки с пиджака.       — Очень смешно, — кривится Дазай, поднимаясь на ноги. — Скажи спасибо, что не обнулил тебя, схватив за ногу.       — Скажи спасибо, что не приземлился на тебя сверху, — передразнивает Чуя.       Они обмениваются ухмылками: Накахара — предостерегающей от будущих шуток, Дазай — язвительно-колкой, своей фирменной, а затем, не сговариваясь, шагают вглубь территории, туда, где среди деревьев виднеются крыши многочисленных домиков.       Чуя ждёт, что Дазай озвучит ему причину, по которой вытащил его в выходной — хотя выходных как таковых у него и не водится, — но тот молчит, точно напихал в рот тех самых сорняков, среди которых торчал, пока ждал.       — И чего нам тут надо? — в конце концов не выдерживает он, пиная носком ботинка жухлые листья, расстелившиеся ковром под ногами.       — Это, — голос Дазая мгновенно приобретает тот самый загадочно-пронырливый оттенок, который частенько сообщает Чуе о необходимости проверять, нет ли у напарника проблем с головой, — секрет.       — Тогда я пошёл.       Он в самом деле разворачивается, чтобы свалить обратно. Настроения выдерживать выходки Дазая нет никакого. Чуя убедился, что тот вполне жив и цел, ничего срочного об очередной миссии от Мори тот сообщать не собирается, так что… Накахара имеет полное право оставить его здесь и вернуться к машине, где бедолага-водитель наверняка уже выкуривает четвёртую сигарету.       Дазай кажется удивлённым лишь на долю секунды, а затем обгоняет его, загораживая путь.       — Чуе совсем не интересно?       — Нет.       — Тогда зачем явился?       Чуя надеется, что его взгляд вполне доходчиво сообщает Дазаю о том, какой он придурок, но всё же говорит вслух:       — Проверить, не сдох ли ты, идиот.       После этой фразы он натыкается на странный взгляд. Дазай в принципе странный, Чуя понял это уже давно. Он странно говорит, странно реагирует на обыденные вещи, ведёт себя странно и странно думает. Не каждый его взгляд-жест Накахара способен идентифицировать и перевести в слова, однако… Этот кажется ему каким-то особенно удручённым, что ли?       «Ясно», — проносится в голове, — «Опять будет ныть, что нужно было оставить его умирать и не вмешиваться».       — Миссия, — бросает Дазай совершенно иное, скрестив руки на груди и вернув себе более-менее серьёзный вид.       — Миссия? — Чуя в неверии вскидывает бровь. — В этой заднице мира?       — Будь миссия связана с задницами, я позвал бы тебя в другое место, — Дазай легко уворачивается от летящего ему в бок кулака. — Ах! Грозная мафия не любит ждать, я понял. Пошли.       И он действительно идёт, оставляя в этот раз Чую позади смотреть себе вслед и проклинать всех богов, которые хоть кончиком мизинца пошевелили ради того, чтобы Дазай Осаму появился на свет. Спустя пару мгновений он всё же идёт следом, тяжко вздыхая и окончательно прощаясь с планами на спокойный вечер.       Дазай картинно закидывает голову вверх, пока они идут по разросшемуся лесу, и таращится в небо, как делает, опять же, до странного часто. И чего он там вечно разглядеть пытается? Чуя даже пару раз украдкой тоже поглядывает вверх, но ничего, кроме крон высоких деревьев и клочков плавно темнеющего вечернего неба, не видит. Дальше идут ряды крошечных домиков, которые прежде наверняка сдавали в аренду: возле каждого — небольшой пруд, вымощенные плиткой дорожки и покосившиеся столики под навесом. Было бы здорово, возможно, провести здесь выходные в те времена, когда всё вокруг ещё не поросло сорняком, а главное здание не приобрело вид руин, уродливо выступая кривыми дырами из-за крыш домиков поменьше.       Они петляют между крошечных двориков, пару раз задерживаются возле прудов, в которые Дазай внимательно заглядывает. Чуя раздражается, но почему-то давит в себе шутки о том, что тот пытается отыскать сородичей. Те наверняка уже подохли, а слушать стенания напарника о том, что даже у них вышло, а у него опять нет, не хочется.       Терпение кончается около, кажется, шестого пустого пруда.       — Ты собираешься хоть что-нибудь объяснить? — рявкает Чуя, пинком отправляя в воду камень. Вода брызгами попадает на плащ напарника, заставляя того скорчить лицо.       — Тш-ш, — Дазай прикладывает палец к губам, а затем кивает в сторону с ехидной улыбкой.       Чуя скалится, желая наподдать побольнее да свалить подальше, но всё же косится в сторону, куда указал Дазай. Тот дёргает Чую за рукав, торопливо увлекая вниз, за декоративный забор, окружающий пруд. Сам едва не плюхается позорно на траву, так что Накахара едва сдерживает смешок.       — Ты чë там увидел, придурок?       — Смотри, — шепчет Дазай, потирая локоть, которым неудачно вписался в забор.       Из-за стены одного из домов выходят четверо. Сперва Чуя напрягается, настораживается, помня о том, что Дазай сказал о миссии. Верить ему Накахара не всегда склонен, но если здесь действительно есть какая-то опасность, то им двоим следует быть начеку. Место от города отдалённое, гражданских здесь быть не должно, поэтому, вероятно, в случае чего он сможет легко применить способность и расправиться с кем бы то ни было.       Однако… Чуя прищуривается, силясь разглядеть получше.       — Придурок, это школьники, — шипит он прямо в лицо ухмыляющемуся напарнику.       Два парня и две девушки, опасливо озираясь по сторонам, петляют по каменным дорожкам, заглядывая то в одно, то в другое окно. Что они пытаются найти — загадка, но Накахаре понятен принцип любопытства. Запретное всегда хочется изучить и потрогать. На подростках простая школьная форма, такая же, какую он периодически замечает на улицах. Они тихо переговариваются, явно опасаясь, что кто-нибудь их услышит и прогонит, но никаких злых намерений, очевидно, за этими глупыми душами не стоит.       И как только пробрались сюда?       Чуя, конечно, понимает, что опасные эсперы могут носить любой облик. Они сами не сильно дальше от бродящих вдоль прудов малолеток ушли. Чёртов Дазай при желании может захватить какую-нибудь организацию за пару часов, Чуя может камня на камне во всей Йокогаме не оставить.       Вот только, глядя в сияющий озорством глаз, он думает вовсе не об этом.       — Они на огороженной территории! — тараторит Дазай, отмахиваясь ладонью от напирающего на него Чуи. — Наша миссия — прогнать нарушителей закона!       — Какая, к чёрту…       Он не успевает договорить. Дазай, что-то бормоча себе под нос, тянет его за рукав, намекая отползти подальше, чтобы не попадаться на глаза подросткам. Чуя, злобно выдернув руку из хватки, всё же подчиняется: настроения вступать в контакт со школьниками нет никакого, отвечать на их вопросы — подавно.       Желание смотаться к чертям и оставить Дазая в одиночку выбираться отсюда едва не выплескивается через край разъярённой тирадой, но он снова терпит. Его могут заметить, так что он просто подождёт, пока грёбаные любопытные дети не уйдут подальше, и тогда с чистой совестью свалит домой.       В домике, куда они бесшумно пролезают через приоткрытые сёдзи, почти даже уютно. Никто не выносил отсюда мебель, поэтому обстановка могла бы показаться вполне комфортной, не будь поверхности устланы слоем пыли. Чуя может разглядеть здоровенного паука в углу, увлечённого плетением своей сети. Усмехнувшись, он тычет в него пальцем, показывая Дазаю. Тот отшатывается в сторону, скривив лицо на беззвучный смех Чуи. Пауков Дазай терпеть не может, хотя сам Накахара не единожды напарника с ними сравнивал. Тихий, угрожающий, плетущий свою сраную паутину. По количеству конечностей и глаз Дазай, конечно, уступает, но это уже детали.       Дом внутри обставлен в традиционном стиле и, несмотря на малые размеры, кажется просторным. Пол, устланный циновками, покрыт сверху слоем налетевшей туда листвы, на котацу остался разложенный для чайной церемонии набор, в углу сложенные стопкой футоны, тоже изрядно запылившиеся. Стены, увешанные масками, и благовония на полках намекают, что, вероятно, незадолго до случившейся бойни здесь собирались на празднование или фестиваль.       От изучения интерьера Чую отвлекает подозрительный шорох сзади. Оглянувшись, он натыкается на Дазая, с особым усердием снимающего со стены одну из масок Они.       — Сувенир решил забрать? — хмыкает Чуя.       — Тш-ш, — снова отвечает напарник, чем только больше злит.       Затем Дазай, напялив на голову жуткого вида маску, разворачивается в сторону выхода и манит Чую рукой к себе.       — Чё ты задумал опять?       Ответа не следует. Дазай лишь машет ладонью сперва в сторону снующих по улице школьников, затем указывает на разложенные на комоде керамические фигурки богов. Чуя, вскинув бровь, следит за попытками напарника в глухонемое общение, силясь не заржать в голос. Маска Они делает голову Дазая такой огромной, что вкупе с его тощим телом и бинтами выглядит до глупого смешно. Разобрать из-за маски его тихое бормотание тоже не выходит, так что Накахара, закатив глаза, всё же разбирается в кривых жестах.       — Ладно, чёрт с тобой, — соглашается он, рассудив, что план Дазая куда более эффективен, чем банальное ожидание.       С помощью способности Чуя поднимает фигурки богов, оставляя их парить вокруг себя в воздухе, а затем, крадучись, приближается к раздвинутым сёдзи. Группа подростков застыла в одном из дворов неподалёку, рассматривая что-то возле покосившегося дома. Их разговоров не слышно, но это Чуе и не нужно.       «Опять повёлся на очередной тупой план», — проносится лениво в голове, когда он, отведя руку, придаёт скорости паре фигурок.       Те летят, охваченные красным свечением, прямо в сторону подростков, чтобы плюхнуться возле них в воду, окатив взвизгнувших девчонок брызгами. Испуганные, они отскакивают в сторону, вереща что-то о призраках, и невероятно веселят этим хихикающего в своей маске Дазая. Из-за прикрытого лица смех выходит слишком низким и хриплым, отчего сам Чуя едва держит лицо. Вторая и третья порции фигурок прилетают в стену дома, затем скатываются подросткам под ноги. Он запускает их с разных сторон, чтобы не дать себя обнаружить. Дазай приседает, душа в себе хохот, пока парни пытаются делать вид, будто совершенно не напуганы, и что-то втолковывают хватающимся за сердце и голову девушкам.       — Какой же ты придурок, — шепчет Чуя, отправляя в пруд ещё две фигурки, а затем отпуская остальные шлёпаться на землю вокруг хватающихся друг за друга школьников. Те держатся группой, в ступоре озираясь по сторонам.       Когда фигурки заканчиваются, а Накахара начинает осматриваться вокруг, гадая, из чего ещё бы устроить «дождь», Дазай вскакивает столь же резко, как до этого опустился на пол. Поправляет маску, чтобы плотнее прилегала к лицу, а затем издаёт далёкий от человеческого вой, напоминающий Чуе о всех тех передачах про диких животных, которые он со скуки порой включает на телевизоре. Хриплый жутковатый крик отражается от стен, доносится до окончательно ошалевших школьников, заставляя их ответить испуганным визгом.       Чуя давится смехом, наблюдая, как Дазай высовывает голову в маске из-за сёдзи так, чтобы подростки точно увидели его, а затем повторяет рык снова и снова, пока крики школьников не начинают стихать вдали. Чуя для проформы посылает им в спины несколько сорванных со стен циновок, гадая, не пойдут ли теперь по городу слухи о неведомых демонах, обитающих в заброшенном парк-отеле.       Дазай хрипло закашливается, бросая на пол маску, а Накахара собирается выдавить из себя какую-нибудь колкость, но их прерывает новый крик:       — Эй! Кто здесь?       Переглянувшись, напарники вскакивают на ноги.       — Твою мать, — шипит Чуя, — ты привлёк охрану!       — Я? — возмущается Дазай. — Это не я швырялся в детей вещами!       — Ты орал как полоумный!       Шаги со стороны, куда убежали дети, становятся громче.       — Валим, — бросает Дазай, выбрасывая маску в сторону сада, чтобы отвлечь охранников.       — Счастливо оставаться, — раздражённо отзывается Чуя, поднимаясь в воздух с помощью способности.

***

      — Потом он пропал на три дня, а вчера заявился в офис, будто ничего не случилось, — сокрушается Чуя, со звоном ставя на стол бокал. — Придурок.       — Но ведь было весело? — задумчиво тянет Айсмен, переглядываясь с Пианистом.       Чуе эти переглядки порядком осточертели. Он прекрасно понимает, что часто и много жалуется на Дазая. Но кому ещё это высказывать, если не друзьям? Коё лишь солидарно кивает на его слова, Мори вечно пытается вбить в голову что-то про чёртовы алмазы. Алмазов у Чуи хватает и в рабочее время: отвечать за чёрный рынок драгоценностей — та ещё морока.       По поводу «весело» — Чуя, замявшись, делает ещё один глоток вина — в какой-то момент действительно было. Хотя бы себе он может в этом признаться. Несмотря на странный вызов, которым Дазай лишил его спокойного вечера, и последствия в виде побега от охраны — как оттуда ушёл Дазай, Чуя, кстати, всё ещё не имеет понятия, — всё же было. В кои-то веки у них не случилось весомой перепалки, а шугать напуганных школьников было, честно говоря, забавно. По меркам мафии — весьма безобидное развлечение.       — Так себе, — всё же фыркает Чуя.       — А Дазай-то как выбрался оттуда? — привычно похрустывая снеками, интересуется Пианист.       — Чёрт его знает, — отмахивается Накахара. — Может, убил охранника. Или пригрозил ему чем-нибудь. Или просто своей изворотливостью воспользовался.       — Понятно.       «Старый свет» опять необычно тих этим вечером. Нет Альбатроса, потерявшегося на очередном задании, как и Липпмана, звучно рассказывающего новости внешнего мира. Это непривычно, но несколько успокаивает. Точнее, успокаивало до тех пор, пока Чуя не напоролся на странную тишину, которой его встретили присутствующие члены Флагов, когда он вывалил на них очередной рассказ о выходках напарника.       Когда молчание перерастает в физический дискомфорт, он, не сдерживаясь, бросает недовольный взгляд в сторону друзей:       — Ну и чё вы молчите-то? — очередную попытку переглянуться он тут же пресекает: — И хватит, мать вашу, так пялиться друг на друга.       Айсмен, отложив в сторону нож, который заточил уже до состояния, когда тот может разрезать не только бумагу, но и чёртовы души, изрекает:       — Малыш, я, конечно, не эксперт в таких делах…       — Но тебе пришло сообщение, — дёргает его Пианист, перекатывая по столешнице мобильный Накахары.       Чуя, нахмурившись, таращится в экран.       — Я ему эти координаты засуну…       В конечном итоге засовывает он только телефон в карман, а свои претензии к друзьям — куда подальше. Сценарий до тошноты знаком: сообщение от Дазая, поездка с водителем в тяжёлой тишине, прибытие на место, где его уже ждёт напарник.       В парке не протолкнуться. Тёплый майский вечер зазывает прохожих пройтись по аллеям вдоль аттракционов, закупиться всякой сладко-солёной дрянью и газировкой, чтобы потом отговаривать слишком активных детей от желания прокатиться на американских горках. Чуя едва не локтями расталкивает толпу возле палатки с такояки, хотя от запаха кляра тянет в животе. Он не ел с самого утра, а к вечеру только и успел, что выпить вина в «Старом свете», откуда его снова вызвал Дазай.       Накахара полон уверенности, что если не отыщет напарника в ближайшие пять минут, то либо взлетит вверх, чтобы разглядеть в толпе эту забинтованную морду, либо просто сядет возле одной из палаток с фастфудом и не сдвинется с места, пока не наестся и не станет хоть чуточку терпимее. Устраивать драку посреди толпы неохота, а Дазай, отыскав его, наверняка устроит представление.       Какого чёрта он вообще пошёл по зову напарника в этот раз? Ответ скребётся где-то на подсознании, но Чуя не подпускает его ближе. То ли из-за привычного оправдания, что это может оказаться миссией, которое в этот раз весьма сомнительно — место не то, то ли из-за тупого чувства вины, потому что в прошлую их встречу он бросил Дазая разбираться одного. Даже этот идиот обычно не позволяет себе подобного: если и оставляет Чую, то обязательно со словами «подыхай поскорее», но ни разу посреди самой настоящей опасности. Или дело вообще в привычном опасении, что придурок-напарник нашёл новый способ наложить на себя руки? С него станется, посреди толпы да с видом на колесо обозрения.       Или вниз с колеса обозрения…       Именно под ним и обнаруживается Дазай. С кислой миной, в центре протянувшейся на десятки метров очереди.       Причину его кривого выражения лица Чуя понимает, протолкнувшись ближе. Справа от Дазая семья с двумя отвратительно громкими детьми, которые во все стороны размахивают гелевыми шарами, периодически попадая по бинтованной щеке.       — Развлекаешься? — хмыкает Чуя, «случайно» наступив малому на ногу. Тот взрывается криком, а бубнящая что-то недовольно мать отстраняет его в сторону.       — Не то слово.       — Ну и нахрена мы тут?       Ответом ему служит молчание и кривое пожатие плечами. Чуя рвётся сказать что-то ещё, но сперва его отвлекают всё те же дети, затем какие-то подростки с вопросами о стоимости билетов, после он вообще теряет Дазая среди толпы, но тот возвращается спустя минут семь с ужасающе сладкой газировкой в руках. Тянет одну Чуе, а тот, оценив, что отравить его через закрытую банку напарник вряд ли сможет, отвлекается на напиток.       Не то чтобы его радует перспектива прокатиться на колесе обозрения. Город с высоты он посмотреть может всегда и не нуждается в том, чтобы в очереди стоять. Но обычно у действий Дазая есть причина, даже если это просто желание поглумиться над Чуей. Этот раз на миссию похож слабо, как и на желание напарника сигануть вниз с верхней точки маршрута: кабинки закрываются надёжно, а если он и станет вскрывать замок, то рискует напороться на кулак Чуи.       «Ну не просто же покататься он захотел, в самом деле», — мелькает рассеянно в голове, но и эта мысль смазывается о конец ожидания, когда перед ними предстаёт свободная кабинка.       Дазай забирается первым, игнорируя замешкавшегося Чую.       Внутри тихо, нет шума толпы и города, только мирная тишина и плавное движение, от которого даже клонит в сон. За стёклами видно медленно отдаляющиеся огни города. Чуе не впервой видеть подобное, но именно с колеса обозрения он такого никогда не наблюдал. Есть в этом что-то завораживающе-баюкающее, поэтому он мысленно признаётся себе, что, возможно, не такая уж и пустая трата времени — эти аттракционы. В синеве вечернего неба растворяется едва уловимый звёздный свет, а искусственный, исходящий снизу, начинает казаться далёким и ненастоящим.       Первое впечатление — красиво.       А дальше поездка превращается во что-то настолько непонятно-жуткое, отчего Накахара начинает задумываться о собственной адекватности восприятия.       Дело в том, что Дазай молчит.       Молчит, когда Чуя снова спрашивает, зачем они здесь. Молчит, когда набирают высоту, и молчит, когда поднимаются на самый верх. Таращится своим жутким, сверкающим в полумраке кабины глазом то на вид за стеклянной стеной, то на самого Чую, которого всё это спустя первые минуты начинает конкретно напрягать.       Сперва он даже радуется, что напарник помалкивает. Редко выпадает возможность находиться рядом с Дазаем и не слушать его раздражающих речей обо всём подряд. Затем, когда даже на комментарий о том, какими жуткими были те дети внизу и как было бы весело обрезать нитки, на которых держались их гелевые шары, всё равно следует молчание, Чуя начинает злиться. Он не имеет возможности свалить, пока колесо делает свой удручающе долгий круг. Нет, в целом мог бы, конечно, но бесшумно и без поломанной кабинки удалось бы вряд ли.       Дазай не издаёт и звука, когда Чуя допивает свою газировку и начинает играть гравитацией с пустой банкой, хотя прежде наверняка воспользовался бы возможностью съязвить, что игры у Накахары похожи на собачьи.       Дазай не реагирует, когда на него начинают сыпаться догадки:       — Ты что-то нашаманил с колесом, и оно сломается на половине пути, не так ли?       — Решил спрыгнуть с высоты? Учти, потеряешь сознание от сломанной челюсти куда быстрее.       — Мы должны следить за кем-то? Мог просто подняться на крышу.       — Дазай, твою мать!       И всё в этом духе. Один раз Чуе даже кажется, что тот приоткрывает губы, чтобы что-то ответить, но так и зависает на долгие две минуты, прежде чем захлопнуть их снова и погрузить кабину в ужасающее воображение молчание.       К концу пути Чуя думает, что нужно было раскачать кабину гравитацией. Так хоть неуклюжие переваливания Дазая из стороны в сторону могли бы послужить намёком, что тот не парализован.       На самом деле, ничего страшного не происходит. Напарник просто… молчит и смотрит. Смотрит, когда Чуя злится, смотрит, когда постепенно успокаивается и принимает ситуацию, так что круг завершается взаимным молчанием и упорными взглядами глаза в глаза. Всё это жутко странно, потому что… Потому что это Дазай. Он постоянно говорит и что-то делает, не может сидеть на месте. Его мозг всегда заполнен какими-то мыслями, которые ему требуется высказывать вслух.       В итоге Накахара вылетает из кабинки в смятенной ярости, которую не знает, на что направить. Сквозь гудящую толпу он проталкивается ближе к выходу, отчего-то уверенный, что Дазай идёт следом. А когда разворачивается, чтобы выплеснуть всё своё непонимание прямо ему в лицо, то натыкается лишь на снующих туда-сюда посетителей парка. Дазай точно испарился в воздухе.       Бессильно рыча оскорбления себе под нос, Чуя возвращается домой, где наконец-то закидывает в себя ужин и горячий чай, а потом ещё пару часов ворочается в кровати, силясь разобраться, что же за чёртов цирк устроил Дазай Осаму.       Об этой ситуации он не рассказывает Флагам, не вываливает её на Коё и не спрашивает самого Дазая. Отчего-то кажется, будто за этой странной поездкой крылась какая-то загадка, которую ему необходимо разгадать самому, но спустя неделю уже и эта мысль растекается среди рабочих дел. Чуя занят переговорами, организацией перевозок, оценкой поставок, редкими вечерами, когда получается зависнуть в «Старом свете», и старается не слишком забивать себе голову странными поступками напарника. В конце концов, тот всегда был любителем капать на мозги своей жертве до крайней степени. Почему он выбрал жертвой именно Чую — тайна, покрытая мраком.       К огромному перечню выходок Дазая у него уже выработался иммунитет: к разговорам о смерти, к привычке втягивать всех в свои идиотские планы, даже если по итогу они оказываются гениальными, даже к странным двусмысленным шуткам, от которых инстинктивно кривится лицо. В какой же момент пришла дурная догадка, что все его поступки обусловлены чем-то ещё, кроме жажды поглумиться и развеять скуку? Каждое это странное сообщение, в котором не было ничего, кроме координат. За каждым из них крылось что-то стоящее? Что-то, чего Чуя не понял и за что потом будет высмеян?       Всё началось с его чёртовой квартиры с месяц назад. Дазай просто прислал Накахаре координаты его же жилья, а затем обнаружился там, раскинувшим ноги на диване и в окружении кучи непонятной еды, на которую было жутко смотреть. В тот день в Чую едва не всадили с десяток пуль, поэтому видеть в своей квартире отчего-то слишком спокойного Дазая показалось ужасно неправильным. Они сцепились и кулаками, и язвительными фразами, а затем Чуя просто выгнал напарника, злобно хлопнув за его спиной дверью.       Следом был контейнер Дазая. О, тот вечер Накахара вспоминает с ужасающей брезгливостью. Вонь в округе стояла жуткая, в контейнере напарник обнаружился на полу, по которому катался из стороны в сторону и бормотал что-то невнятное о глупых собаках.       Та встреча закончилась едва ли лучше предыдущей.       Затем был тот самый обрыв, с которого Дазай, по его словам, собирался сигануть вниз, но засмотрелся на закат, потом парк-отель и вот… колесо, мать его, обозрения.       Мог ли Дазай пытаться что-то сказать ему? Сообщить о чём-то, подать знак?       «Ещё чего», — сухо пролетает в мыслях, — «это же Дазай. Если он хочет, он говорит».       Почти две недели он видит напарника лишь мельком. То в коридорах мафии, то на собрании в кабинете босса, и тот странно тих, что не может не радовать и не напрягать одновременно. Чуя следит за ним волком, силясь рассмотреть что-то… что-то. Кажется, даже Мори в какой-то момент замечает повисшее напряжение, но никак не комментирует, за что Накахара ему благодарен. Очередной лекции о важности командной работы его хрупкое терпение может не выдержать.       Босс отправляет Двойной чёрный на одну из рядовых миссий, где от них не требуется ничего, кроме банального наблюдения и вмешательства в случае, если что-то пойдёт не так. Чуя думает, что это, вероятно, попытка вновь столкнуть их лбами, но в то же время это даст ему возможность хотя бы попытаться спросить у Дазая то, что не даёт покоя.       — Так что это за хрень с координатами? — стараясь звучать как можно менее напряжённо, говорит он, сидя в засаде.       На формулирование вопроса ушло битых полчаса, так что Чуя успел позлиться и на себя, и на Дазая, и на чёртово укрытие, в котором нужно сидеть до неловкого близко. А молчание напарника только натягивало нервы всё то время, что они тёрлись друг о друга плечами, пытаясь усесться поудобнее.       — Так и знал, что нужно было начинать издалека, — спустя какое-то время Дазай всё же открывает рот. Чуя замирает, удивлённый тому, что тот не замолчал снова. — Координаты, Чуя, это величины, определяющие положение точки на плоскости и в пространстве…       — Ты можешь хоть раз нормально ответить на вопрос? — угрожающе шипит Накахара, пихая напарника локтём под рёбра.       Дазай показательно скулит от боли, но остаётся сидеть рядом.       — Чуя задаёт сложные вопросы.       — Нахрена ты мне их скидывал?       — Чтобы Чуя пришёл в указанное место?       — Ты!..       Грохот выстрелов мешает закончить перепалку. Чуя, выругавшись, выглядывает из укрытия, Дазай, потирая ушибленное ребро, что-то бурчит ему в спину.       Вот почему Накахара не терпит торчать в засадах близко к Дазаю. Он обязательно отвлечётся на глупый язык своего напарника, который тот не может угомонить. И да, возможно, самую малость, иногда сам Чуя тоже в этом виноват. Может, ему нужно тренировать выдержку и всё то, о чём ему говорит Коё. Но Дазай… Он постоянно вытворяет что-то в самый неподходящий момент, а потом у Накахары не остаётся ни одной здравой мысли, кроме тех, в которых он отвешивает напарнику одну за другой затрещины.       Следом всё превращается в хаос. Почти привычный и сбивающий с толку, но он наконец-то помогает Чуе выпустить пар, что копился в клетках все те недели, которые Дазай выводил его из себя. Слежка оборачивается бойней, отряд мафии, направленный на банальные переговоры, редеет с каждой секундой, а старый склад, где была организована встреча, превращается в поле боя.       Стены, пол, тела вокруг — всё испачкано кровью. Этому нет никакой явной причины: скорее всего, переговоры пошли не по плану, но за перепалкой Накахара на минуту — чёртова минута! — отвлёкся.       Из плюсов — появляется оправдание выпущенному наружу гневу.       — Зря они не повесили табличку «осторожно, злая собака» на этом складе, — естественно, когда всё заканчивается, бредни Дазая не иссякают.       Чуя пинает носком ботинка камень, отправляя его прямо в голову напарнику. Тот уворачивается, но кислое лицо строить не перестаёт. Сам-то отсиделся, пока Чуя тут раскидывал неугодных в разные стороны. Придурок.       — Иди к чёрту.       Они замолкают, когда вокруг начинают сновать «шестёрки», бормоча что-то в рации и вызывая группу зачистки. Чуя злобно пилит напарника взглядом, гадая, засунет ли тот свою язвительность куда подальше и соизволит ли продолжить разговор, который был прерван бойней. Пусть не думает, что Чуя забыл. Но и спрашивать повторно он тоже не станет.       Упрямство у них обоих сковывает языки.       Так и стоят, таращатся друг на друга. Дазай — задиристо, Чуя — гневно. Стоят, пока Накахара выкуривает две сигареты подряд, стоят, пока вокруг разбирают трупы, и когда приезжает группа зачистки, стоят тоже. Где-то в другом конце склада грохаются с потолка задетые до этого Накахарой балки, но они и на это не обращают внимания.       Приходится оторвать взгляд от упëртого выражения лица Дазая, когда на телефон приходит сообщение. Открыв мобильный, Чуя давится воздухом, будто бы сгустившимся от концентрированной злости.       Из реакции — гневный возглас:       — Я тебе этот мобильный…       — Да-да, засунешь. Куда на этот раз? — машет руками Дазай, перекрикивая.       В сообщении, конечно, координаты.       И когда только отправить успел?       — Разбирайся тут сам, — Чуя тушит окурок ботинком, а затем поднимается в воздух, готовый перемахнуть через пролом в крыше и свалить куда-нибудь ближе к трассе, где его сможет подобрать машина. Или сразу домой, и чёрт с ним, с этим немым водилой.       Секунда — и он в полёте, вторая — глухой удар о землю. Третья — боль в лодыжке, четвёртая — глупое хихиканье Дазая.       Пятая — хлесткий удар с ноги, шестая — болезненный вскрик напарника.

***

      — Фух… Давно пора научиться быть осторожнее, — Док, распределяя мазь по гадко ноющей лодыжке, пыхтит себе под нос.       — Скажи это ублюдку Дазаю.       — Подрались?       — Он обнулил меня, я грохнулся на этом чëртовом складе! — Чуя шарахает кулаком по столу с медикаментами, те жалобно грохочут по металлической поверхности.       — А-а, — задумчиво кивает Док. — Опять поссорились?       — Типа того, — хмыкает Чуя.       — Он в соседней палате.       — Да мне-то что?!       — Ты вывихнул ему плечо, — укоризненно замечает Док.       Чуя, закатив глаза, пытается подняться с кушетки, но оказывается остановлен твёрдой рукой. Каждый раз поражает, как у столь медлительного и хилого с виду Дока в медицинском блоке всегда оказывается куда больше силы, чем кажется.       — Ты-то с чего его защищаешь? — возмущается Накахара.       — Фух… Чуя, — отложив в сторону медикаменты и на пробу ущипнув больную лодыжку, проверяя степень охлаждения от мази, Док присаживается рядом на кушетку, проигнорировав недовольное шипение. — Моя работа — латать раненых. А вы двое увеличиваете мне количество работы.       — Ну конечно, — хмыкает Чуя, наконец поднимаясь на ноги. Боль немного отступает. — Бывай.       Ему, честно говоря, порядком надоели эти странные высказывания от друзей, которые, как казалось прежде, вполне разделяли его неприязнь к чудаковатому напарнику. И какого чёрта уже месяц они награждают Чую странными взглядами и попытками оправдать дурное поведение Дазая — загадка. Опять.       Ещё два дня после Дазая он не видит и не слышит. Надеется, что тот отлёживается в лазарете, который на дух не переносит. Как бы сильно ни было раздражение Чуи, тот осторожно всё же уточняет у Дока, не откинулся ли ещё на больничной койке его больной напарник. Получает вполне ожидаемый ответ, что тот сбежал из медицинского блока всего сутки спустя. Ничего нового, впрочем.       Он даже не получает выговора от Мори и негодования от Коё — прозрачное подтверждение, что в этот раз Дазай до жалоб не снизошёл. Вот это уже странно: первое, что напарник делает после очередной драки, — в язвительной форме сообщает Боссу о том, как его вновь «покусала» одна злая псина, из-за чего он не может выполнять свои прямые обязанности и вынужден отлежаться. Придурок. Чуя какое-то время даже более старательно держал руки при себе, поскольку перспектива быть причиной для отмазок от работы его не привлекала. И да, надолго его не хватило.       Как бы то ни было, отсутствие Дазая в офисе напрягает. Чуя высматривает его в коридорах, в кабинете, в тренировочном зале — пусто. Босс отмалчивается, пожимая плечами, Коё укоризненно смотрит в ответ, без слов понимая, что произошла очередная ссора.       Ладно, возможно, Чуя начинает чувствовать крошечные уколы вины за то, что отправил Дазая в лазарет. Он делает это удручающе часто, хотя сам по его вине оказывался на больничной кушетке от силы пару раз. Возможно, он осознаёт, что Док пожурил его не без причины, и, возможно, ему следовало бы если не извиниться, то сделать что-то, чтобы они оба перестали вести себя как идиоты. Особенно при людях, учитывая то, что последняя размолвка произошла на складе, полном работников мафии.       Считается ли произошедшее ссорой? На деле — вряд ли. Банальная перепалка, одна из сотен, какие у них происходят с вопиющим постоянством.       К вечеру третьего дня Чуя почти без сил падает на барный стул в «Старом свете», где — неожиданно — собрались все Флаги разом. Даже Липпман, обычно слишком занятый своей работой, потягивает через трубочку наверняка мерзотно-сладкий коктейль, а Айсмен пытается обыграть Дока в бильярд.       — Ну, рассказывай, — чересчур весёлый Альбатрос хлопает Чую по плечу.       — О чём?       — Об очередной выходке Дазая, конечно.       — Нечего рассказывать, — отмахивается Чуя.       Он хочет хоть на вечер отвлечься от мыслей о пропаже напарника, а навязчивые вопросы никак в этом не помогают. От размышлений о том, к чему вели все эти сообщения с координатами, он мечется к раскладыванию по полочкам странного поведения Флагов. Они совсем, совершенно не помогают, находясь рядом и делая вид, будто ничего странного не происходит.       Варианта два. Первый — Накахара упускает что-то из виду, второй — у него едет крыша.       — Он вывихнул ему плечо, — сипло сообщает Док, параллельно закатывая шар в лунку. — Фух.       — Прекрати повторять это! — огрызается Чуя, начиная терять терпение.       — За дело? — хмыкает Альбатрос.       — Он обнулил меня, и я подвернул лодыжку.       — Док, так малыш всё правильно сделал! — восклицает Айсмен, тоже закатывая шар. — Вот так.       — А я о чём, — пожимает плечами Чуя.       — Я пропустил что-то интересное? — вклинивается с вопросом Липпман, оставляя свой коктейль.       Все взгляды мигом оказываются направлены на него. Даже в столь банальной обстановке он — мастер по привлечению внимания к своей персоне.       — Нет.       — Определённо да, — хором отзываются Док и Айсмен, на что Чуя кривит лицо, а Альбатрос заливается хохотом.       Пианист, до этого молча жующий снеки, поднимает глаза от каких-то отчётов, в которые был погружён целый вечер.       — Дазай набирает обороты, — изрекает он почти скучающим тоном.       — Это что ещё значит? — фыркает Накахара, скрестив руки на груди.       — А ты расскажи, — Липпман спешно приземляется на соседний стул, тут же двигая ближе к Чуе забытый им бокал. — Давай-давай, малыш, я почти уверен, что знаю, как тебе помочь.       Есть сомнения, что помочь может что-то кроме камеры пыток, в которую Чуя запихнëт Дазая и заставит силой объяснять, что происходит. Из всех вариантов этот хоть и кажется более действенным, на Дазая и он сработает лишь с малой вероятностью.       «Точно схожу с ума», — смутно проносится в голове прежде, чем Чуя начинает говорить.       И он рассказывает. Рассказывает всё с самого начала, с того дня, как впервые получил в сообщении координаты, и как после обнаружил Дазая нагло вломившимся в его квартиру. Рассказывает, как посетил его вонючий контейнер, где бродячих собак столько, что напарник, должно быть, каждую ночь ссытся в штаны от страха, когда те начинают выть. И о том, как обнаружил его на обрыве, где рассветное солнце едва окрасило чёрный плащ, тоже говорит. Затем о заброшенном парк-отеле, где, вроде, было даже весело, но что-то пошло не так. И о колесе обозрения, о странной поездке, после которой он окончательно перестал понимать, что происходит.       Когда история доходит до последнего раза, того, на складе, Чуя запинается о собственные слова, вспомнив, что так и не заглянул в координаты, после получения которых они оба оказались в лазарете. На минуту замолчав, проверяет сообщения.       — …Вот идиот, — себе под нос бурчит Накахара, тут же отбрасывая телефон в сторону. Сразу за этим его начинает пробирать до странного истеричный смех, который не сразу выходит угомонить.       — Так и думал, фух, — отзывается Док, а затем показывает всем присутствующим телефон экраном наружу. — Координаты больницы.       Грëбаный Дазай Осаму отправил ему координаты лазаретного корпуса, в котором они оба оказались после. Ещё до того, как обнулил Чую, до того, как тот в ответ нехило вломил ему по плечу. Его больной на голову напарник прекрасно знал, чем всё закончится, и то ли таким образом вновь решил поглумиться, то ли… Чёрт знает что.       — Он просто больной, — смеётся Чуя, ожидая, что вслед за этим последует смех и возмущение всех остальных, но…       Наступает ошеломляющая тишина, в которой ему моментально становится неловко. Точно он снова сказал что-то не то, сделал что-то не так, а понимают это все, кроме него самого.       — Чуя, — начинает тихо Айсмен, откладывая в сторону кий.       — Подожди, — прерывает его Липпман, взмахнув рукой. — Наводящий вопрос. Всего один.       — Чего? — вскидывает взгляд Чуя, напрягшись.       И снова эти идиотские переглядки. Док смотрит на Пианиста, Пианист — на Айсмена, Айсмен таращится на Липпмана, который, кажется, хочет выдать что-то дохера умное, тот смотрит только на Чую, чувствующего неладное, Альбатрос — на всех сразу. Если всё это — какая-то чёртова странная игра, то Накахара пропустил объяснение правил. Либо правилом было заставить его чувствовать смятение, потому что в таком случае — вау, вы выиграли миллион долларов, купите новые бильярдные столы. Старые Айсмен испортил ножами.       Будто что-то разложив и решив у себя в голове, Липпман спрашивает самую странную вещь на свете:       — Зачем Дазай присылал тебе всё это?       Чуя едва может подавить в себе взметнувшийся гнев:       — Ты издеваешься? Откуда я знаю? Шутки у него такие, наверное, или скучно опять. Это же… — он в бессилии разводит руками, — Дазай.       — Ясно, — вздыхает Липпман, а затем обводит взглядом каждого из присутствующих, на этот раз обходя Чую. — Вы серьёзно следили за всем этим и не сказали ему?       — Не сказали чего?       — Липпман, — с сомнением отзывается Док, — я не думаю, фух, что это… хорошая идея.       — А я думаю, что давно пора, — ровно бросает Пианист, перелистывая страницу.       — Он не поверит, — фыркает Альбатрос.       — Попробуй, — с сомнением кивает Айсмен.       Липпман, издав один из тех своих смешков, которые он называет очаровательными, вскакивает с места, вновь обращая на себя всё внимание. Иногда кажется, что он везде представляет направленные на него камеры и софиты, визуализируя огромную толпу, внимающую каждому его слову. Хлопнув в ладоши, он задерживает взгляд на каждом из Флагов, будто молча советуясь с каждым из них в последний раз, прежде чем броситься в омут с головой. Затем направляет всё своё внимание на Чую, замершего ошалело на стуле, и склоняет голову.       — Напоминаю, моя способность узнает, если ты захочешь меня убить.       — Липпман, — с нотой угрозы напирает Накахара, направляя на него всю свою досаду и недоумение разом.       — Ладно! — быстро восклицает тот, хлопнув в ладоши вновь. — Дазай звал тебя на свидания. Ты облажался. Такие дела.       Чуя не успевает выдавить из себя и слова. «Старый свет» после фразы Липпмана превращается в чёртов курятник — каждый желает вставить своё слово, поясняющее позицию высказавшегося. Айсмен и Док хмуро обсуждают детали, Альбатрос внезапно начинает тараторить что-то о «глупой подростковой любви», Пианист отрывает взгляд от своих записей, вытаращившись на Чую и что-то спрашивая. Сам Липпман вещает что-то ещё, видимо, пытаясь убедить присутствующих в своей правоте, но это и не требуется: ужаснувшись, Накахара понимает, что все они согласны с его заявлением. Что ещё хуже — согласны уже давно, и не могли подобрать слов, чтобы это сказать.       «Ну и бред», — первое, что проскальзывает в мыслях.       «А если…» — следует дальше, минуя стадию отрицания, заглушенное галдежом слишком уж оживившихся Флагов.       Преодолевать ступор сложно всегда, особенно если этот самый ступор вызван чем-то не просто неожиданным, а чем-то, что слишком уж походит на вымысел. Дурацкий, схожий с шуткой, игрой, ловушкой, обманом вымысел.       Злость испаряется мгновенно. Чуя приходит в ужас, осознав, что от заявления Липпмана он чувствует больше страха, смешанного с мандражём, нежели первичного отторжения. Нет, нет, ничего похожего на чëртову радость — он не собирается оправдывать поступки Дазая чем-то столь банальным, как приглашения на свидания. Нет. Какие свидания? Это идиотские координаты, которые он присылал, желая заманить напарника в разные места ради… чего? Ради выгоды? Ничего от этого Дазай не получал. Скрасить скуку? Мог придумать варианты попроще. Поиздеваться? Возможно, но откуда тогда это странное молчание с его стороны, появляющееся после визита куда бы то ни было?       Чуя трëт веки, желая провалиться сквозь землю. Нет, это невозможно. Дазай никогда не проявлял к нему ничего, кроме банальной отрешëнности, взаимной неприязни…       Стоп. А всегда ли она была взаимной, или все его действия были направлены сугубо в ответ? Да, Дазай, бывало, первым затевал перепалки, да, подначивал Чую на ссоры, но всё это… Будто происходило в моменты, когда того требовала ситуация? Тогда, когда единственным способом получить внимание Чуи были подначки и глупые игры?       За следующий час, в течение которого желание испариться, как грëбаный сигаретный дым, превышает все прочие, Чуя, внезапно для себя, узнаёт множество вещей. Точнее, открывает на них глаза, но не сразу находит в себе достаточно смелости, чтобы признать, что львиная их часть жутко похожа на истину.       Айсмен говорит о том, что рассветы на обрыве — невозможно романтичная вещь.       Док, пыхтя и откашливаясь, признаëтся, что Дазай спрашивал, в порядке ли Чуя, когда они оба находились в лазарете.       Пианист, скосив глаза на отчёты, сухо сообщает, что в том самом заброшенном парк-отеле частенько ловят подростков, которые забираются туда ради получения дозы адреналина. Мол, сейчас такие свидания вошли в моду.       Альбатрос глупо напоминает о том, что приглашение в гости — не всегда попытка поиздеваться.       Липпман, наградив всех уверенными кивками, спрашивает:       — Когда он впервые скинул тебе координаты?       Чуя, заторможенный от внезапных нравоучений, сипло бормочет:       — Тридцатого апреля.       Вот оно. На следующий день после дня рождения Чуи, который он провёл в «Старом свете» в компании Флагов, окружённый поздравлениями и подарками. Без Дазая, естественно.       — Подозреваю, он собирался поздравить тебя с днём рождения, — сухо сообщает Пианист, как нечто само собой разумеющееся.       Внутри что-то с грохотом падает к пяткам, на мгновение даже возвращается боль в лодыжке. Вероятно, это бьётся в труху его гордость, жалобно взмахивая ему на прощание рукой.       — Не удивлюсь, если он просто собирался подарить мне собачий ошейник, а затем ещё год упрекать, что я его не ношу, — предпринимает отчаянную попытку отмазаться Накахара. — Это же…       — «Это же Дазай», — хором восклицают Липпман на пару с Альбатросом.       Закатив глаза и прошипев ещё с десяток оскорблений, смешанных с жалкими отговорками, Чуя в конечном итоге сдаётся под натиском убедительных речей Липпмана:       — И чë вы предлагаете?

***

      Два дня спустя он вновь сидит в бильярдном клубе, но в этот раз окружённый, к величайшему облегчению, не всеми Флагами разом. С ним только Липпман, который — невероятно, вашу мать, — неведомым образом освободился от рабочих обязанностей на несколько часов, а ещё Альбатрос, сидящий прямо на столе и болтающий ногами.       Чуя успел пройти все стадии, начиная с отрицания, заканчивая принятием, но даже оно всё ещё более походит на торг. Может, всё это бред и его друзья надумали лишнего? Почему он не может просто проигнорировать всё произошедшее и сделать вид, будто ничего не было? С какой стати он поверил этим взбалмошным членам мафии и какого чëрта так и не нашёл в себе сил просто послать их, и забыть тот вечер, когда они взяли на себя обязанность втолковать ему очевидные — по их мнению — вещи?       Десятки вопросов кружили голову две ночи подряд, пока он не решил принять неизбежное: рано или поздно, если он хочет хотя бы попытаться найти общий язык с напарником, ему пришлось бы решиться на разговор с Дазаем. Разговор. С Дазаем. Боже, даже одна мысль об этом вызывает у Чуи смесь истеричного смеха и неясного страха.       Липпман же предложил план куда более подходящий. Брать Дазая его же оружием — пожалуй, это единственное, что тот, предположительно, не станет высмеивать и игнорировать.       — Как давно вы вообще поняли? — Чуя, зашипев от резкой боли в волосах, которые Липпман взялся уложить как следует, спрашивает у Альбатроса последний волнующий его вопрос. И, пожалуй, единственный, на который удастся получить ответ прямо сейчас.       — О, — хмыкает тот, подбрасывая на ладони бильярдный шар, — я давно подозревал. Но убедился, когда ты про обрыв рассказал.       Чуя пытается тряхнуть головой, но Липпман твёрдо возвращает его в исходное положение.       — Вы поэтому растеряли свой запал высмеять моего тупого напарника вместе со мной? Ай! — его резко дёргают за прядь.       — Мой дорогой Чуя, — подаёт голос Липпман, — это, конечно, было очень забавно — слушать, какие выходки проворачивает раз за разом Дазай, но…       — Но если разок взглянуть на это с другой стороны… — продолжает Альбатрос.       — То становится очевидно, что твои высказывания о нём весьма…       — Субъективны.       — Предвзяты. Самую малость.       — Субъективны?! — возмущается Накахара, вскинувшись. Волосы вновь терзают расчёской. — Тс, чëрт, ну хватит! Какого вообще хрена ты взялся делать из меня принцессу?       Он скидывает руки Липпмана, запутавшиеся в его кудрях, и подлетает к зеркалу, силясь преодолеть странное смущение, взметнувшееся в груди. Из отражения на него таращится он сам, только в новом пиджаке, который откуда-то притащил Липпман, сопровождая подношение сладкими речами о «дизайнерском шедевре», и с весьма неплохо уложенной причёской, свободно стекающей на напряжённые плечи. Резинку, которой он обычно собирает волосы в хвост, стащил Альбатрос, подыгрывая Липпману в его внезапном порыве сделать из Чуи нечто… нечто.       Это неплохо. Даже красиво, стильно, привлекательно и без лишнего пафоса. Но упрямства ради он ерошит волосы на макушке, распахивает пиджак, открывая вид на обычную белую рубашку, прежде чем развернуться и впиться недовольным взглядом в изучающих его Флагов.       — Не «принцессу», Чуя, а человека, который собирается на свидание.       — Это не свидание!       — Не кипятись, — хохочет Альбатрос, бросая в него шар. Чуя ловит его гравитацией, чтобы вернуть обратно другу: бросок куда сильнее, чем необходимо, но Альбатрос без проблем ловит его обратно. — Можем назвать это… извинительным свиданием?       — Или дружеской встречей, — примирительно улыбается Липпман, прекращая перепалку.       Да уж. Чёртов король дипломатии.       — Дружеская встреча. Да, — бормочет Чуя, передёргивая плечами.       За прошедшие дни он самостоятельно пришёл всего к одному выводу — не исключено, что Флаги могут быть правы. Это звучит дико и похоже на бред, но, когда дело касается Дазая, ему не привыкать испытывать подобные ассоциации.       Глупое осознание прошлой ночью прострелило висок так, что спровоцировало головную боль. Чуя так упорно искал причину того, почему Дазай вызывал его в разные места, что не подумал о самой банальной — о желании провести время вместе. И нет, он всё ещё отказывается называть те попытки Дазая приглашениями на свидание. Но что, если напарник просто хотел, ну… Повеселиться вместе? Отметить вместе день рождения Чуи, показать ему свой идиотский контейнер. Рассвет на обрыве — красиво, забавы над школьниками в парк-отеле — весело, колесо обозрения — обычное дело для дружеских встреч, верно?       Они ведь время от времени оказываются в зале игровых автоматов, где, пусть и не без перепалок, но вполне неплохо проводят время. Что, если Дазай всего лишь предлагал новые места для встреч, а Чуя своим упрямством лишь раззадоривал его? В таком случае не удивительно, что финальной точкой стали координаты больницы. Как немой упрёк, как итог, о котором Дазай, возможно, знал с самого начала, но всё равно не переставал пробовать.       И его странное молчание, вероятно, было лишь побочным эффектом того, что он понятия не имел, как следует себя вести в таких случаях. Как и Чуя, который позорно заруинил все его попытки.       Они двое точно жили в разных системах координат.       Жалкие уколы вины тоже дают о себе знать. Если Дазай и правда без злого умысла хотел развлечься вместе, то Накахара… Сбегал, ругался, выгонял из дома, отправил в клинику.       «Браво, маленькая мафия», — назойливо звучит в голове голосом Дазая, — «ты соображаешь ещё медленнее, чем я думал».       — Завались хоть сейчас, — рычит себе под нос Чуя, доставая пачку сигарет и нервно щёлкая зажигалкой.       — Не понял? — восклицает Альбатрос, нахмурившись.       — Забей, — ворчит Накахара.       Он игнорирует то, как переглядываются между собой его друзья, стараясь вбить себе в лёгкие вместе с дымом немного уверенности в том, что собирается сделать.       А ещё внутри скребëтся смутная надежда на то, что удастся всё уладить. Чуя, пусть и много раз перегибал палку в отношении Дазая, до глупого быстро принял тот факт, что да, хочется чего-то иного, да, наивно не терпится узнать, что на самом деле творится в чужой лохматой голове.       — Малыш, не стоит так переживать, — сладко тянет Липпман, отбирая у него сигарету.       Затягивается тоже, но кривит лицо. Альбатрос, что-то хмыкнув себе под нос, забирает сигарету, чтобы затушить.       — Я не переживаю, — бормочет Чуя.       — Вариантов не так много, — ободряюще восклицает Альбатрос. — Либо он придёт, либо нет. Если нет — то и чëрт с ним.       — Очень обнадëживает.       — Так, — хлопает в ладоши Липпман, — уже пора.       Они синхронно поворачиваются к электронным часам, пылящимся за стойкой. Чуя сглатывает. Что ж, и правда пора.       Девятнадцатое июня. Семь часов вечера.       В его квартире полная гостиная еды, а в мини-баре появилась бутылка виски. Липпман позаботился обо всём, проигнорировав убеждения Чуи, что тот вполне способен справиться самостоятельно.       Если всё это дерьмо началось в его день рождения, вполне закономерно будет положить ему конец в день рождения Дазая.       Чуя вздыхает, как перед прыжком в воду. Ему не единожды приходилось погружаться в ледяную реку, чтобы схватить тупого ублюдка, желающего утонуть, за шею и вытащить оттуда. Теперь ощущения несколько иные. Остаëтся надеяться, что никто из них не потонет.       — Ладно. Я пошёл, — бросает он.       Наставления, летящие в спину, игнорирует. На телефоне светится отправленное только что в адрес Дазая сообщение. Координаты квартиры Чуи, с которых всё это и началось.       Ответа не следует, но отчего-то Накахара уверен, что Дазай придёт.       И на этот раз он его не прогонит.