Перегрузка: Сердце и кровь

 Начался склизкий дождь. Тем, кому выделили уцелевшие дома, прятались в них от сырости и невзгод. Остальные, словно эфирны — слизеподобные трусливые падальщики — ютились под уцелевшими навесами и в обломках зданий, пытаясь скрыться от дождя и чужих взглядов.  Люди боялись друг друга. Те, кто ещё недавно были соседями, теперь стали врагами.  Солдаты Винхельма, сверхдержавы, оккупировавшей это небольшое поселение, патрулировали улицы, но им не было дела до беспорядков. Они следили лишь за тем, чтобы в тылу не вспыхнуло сопротивление. Для них этот город был лишь очередной опорной точкой у границы поле боя. Наводить порядок они собирались позже, если к тому времени ещё останется, что приводить в порядок.  — Душемрак! — выругался один из солдат. — Почему этот хренов соплепад начинается именно когда меня отправляют в патруль?!  Как только появились первые признаки склизкого дождя, солдаты бросились под один из уцелевших навесов, соединявших здания и образовывавших укрытые переулки. В темноте они стряхивали с себя тягучие капли слизи, успевшие попасть на одежду и оружие.  — Дрянь. — проворчал тот же солдат, вытирая ладонь о мундир.  — Тебе-то уж точно не привыкать копошиться в слизи. — откликнулся светловолосый, стоявший рядом. Его голос звучал саркастично, почти насмешливо. — Для бывшего фермера ты слишком много жалуешься.  — Ты хоть раз в жизни видел Ривиронские угодья, придурок? Вообще представляешь, как они выглядят?  — Как… не знаю даже. Деревня? — ответил светловолосый, даже не взглянув на собеседника. Затем пошёл прочь, к дальнему концу переулка, будто его начинало подташнивать от одного только присутствия в обществе этого солдата. На шее у него поблёскивала алая брошь — знак командира отряда.  На лице ворчливого солдата проступила злоба. В глазах сверкнуло что-то нехорошое. Он перехватил копьё, сжал древко так, что побелели костяшки пальцев, и уже собирался сделать шаг вперёд, для нанесения удара древком — но кто-то крепкой хваткой схватил его за плечо.  — Остынь Гойд, — сказал спокойный голос. Гойд обернулся — рядом стоял солдат со шрамом поперёк всей щеки.— отхватишь за нарушение субординации.  — Отпусти. — Голос сочился глухой злобой. — Он провоцирует.  — Но сейчас он командир, нравится тебе или нет. — Шрамированный говорил без нажима, но твёрдо. — Нарвёшься, опять привяжут.  — Плевать. Пусть его душа перегорит, вместе с этой побрякушкой. — выругался Гойд, но копьё опустил. Это были еретические слова, но здесь на них никому не было дело. В армии такими ругательствами бросались все, но даже за них, ему почему-то порой доставалось.  Уставший Гойд достал из поясной боковой сумки свёрток. Внутри лежал скрученный сегментированный панцирный шарик размером с детский кулак. Приложив небольшое усилие, он раздвинул пластины и обнажил свой перекус — мясо сваренного мелкого членистоногого, нафаршированного мягкими зёрнами. В переулке раздался лёгкий приятный запах — панцирь хорошо сохранял тепло и аромат.  Остальные солдаты тоже решили воспользоваться передышкой, и устроить перекус, пока скрывались под навесом от склизкой непогоды.  В патруль сегодня отправили двенадцать человек, и почти все были родом из Винхельма. Ирония была в том, что на передовой служили в основном уроженцы Ривирона — региона, который некогда принадлежал их нынешнему врагу, Ферроморту. Ривирон добровольно капитулировал и присоединился к Винхельму ещё накануне войны, так что теперь его жители воевали против своих же бывших соотечественников.  Поселение, в котором находился отряд Гойда, лежало на пограничных землях врага. Теперь оно было оккупировано, обезоружено, а большинство здоровых мужчин отправлены на «перевоспитание».  Солдаты называли этот процесс выбором между «Нектаром и Жалом». Сначала пленникам предлагали искупить вину, возложенную на них их родиной: отслужить на передовой под знамёнами Винхельма, сражаясь с бывшими соотечественниками. Обещая безопасность их семьям и щедрое вознаграждение за преданность.  Если человек отказывался, начинались угрозы — расправы над родными, и насильственная отправка на бойню. Тех, кто оставался непокорным, в лучшем случае убивали. В худшем — бросали вместе с семьёй на растерзание голодному зверью.  Пока солдаты скучковались и травили байки, Гойд и шрамированный молча смотрели на серые, разрушенные дома. Когда-то здесь были магазины, и жили люди. Теперь это всего лишь обломки прошлого. Как и сами жители.  — Это место никогда не станет нашим, — пробормотал шрамированный. — Даже если подчиним... люди не забудут.  Гойд лишь усмехнулся. Он не был философом, но прожил достаточно, чтобы понять: здесь никто и не собирается строить долговечную империю. Если только не случится чудо — может, люди устанут от войны. А пока — этот город был всего лишь её частью. Элементом стратегии, ресурсом, который нужно было использовать. Очередной бывший посёлок врага, название которого солдаты даже не знали.  Позади послышался тревожный шум. Гойд обернулся и увидел в противоположном конце переулка молодую девушку.  У неё были длинные красные волосы и золотистые глаза, словно светящиеся в темноте. Дешёвое, изодранное платье прилипло к её телу. Иноземка, вероятно, сбежавшая куртизанка-рабыня, привезённая сюда для утех.  Она была вся покрыта слизью: пальцы слипались, волосы превратились в скользкие колтуны. Нити слизи стекали с тела и одежды, а босые ступни девушки издавали липкий звук, каждый её шаг был мучением. Казалось, она вот-вот упадёт. Но продолжала идти вперёд — в сторону солдат.  В переулке запахло едой ещё сильнее. Шарики с панцирной закуской всё ещё лежали в руках солдат, некоторые — разломанные, источающие тёплый пряный аромат.  — Что за… — буркнул один из солдат и вскинул оружие. — Глядите, слизнячка выползла.  Он бросил взгляд на светловолосого командира и хрипло спросил:  — Что прикажешь, Кетлер? Прогнать её?  Кетлер молча изучал приближающуюся фигуру. Его лицо оставалось непроницаемым. Наконец, он коротко кивнул.  — Прогнать. — подтвердил он негромко.  Солдат с поднятым копьём шагнул вперёд и гаркнул:  — Ты это слышала, слизнячка?  Но девушка не отреагировала. Она остановилась всего в нескольких шагах от них, покачиваясь, будто её держала на ногах одно только упрямство.  — Пожалуйста... — прохрипела она.  Голос её был хриплым, пересохшим, но в нём всё ещё жила какая-то странная, почти нежная интонация. Словно она говорила не с солдатами, а с кем-то другим — с тем, кто был для неё важен.  — Не для меня... для детей. Они там. — Она показала рукой куда-то за обломки зданий. — Голодные. Они не выживут...  Некоторые солдаты переглянулись, но молчали. Кто-то фыркнул. Один начал сворачивать остатки своей еды обратно в шарик, пряча в сумку. Кто-то демонстративно откусил, не отводя от неё глаз.  — Я не прошу много... хоть немного. Хоть... крошку.  — Назад, — повторил солдат, уже громче. — Мы не кормим предателей.  Он сделал угрожающий выпад копьём, и кончик его лезвия вонзился в воздух у её груди. Но девушка не отступила. Вместо этого она дёрнулась вперёд и схватилась за его рукав — судорожно, с отчаянием утопающей.  — Вы не понимаете... — прошептала она. — Я... Они моя душа. Они теперь всё для меня...  Солдат выругался и попытался выдернуть руку, но девушка вцепилась лишь крепче. И тогда он заметил: у неё в другой руке что-то блеснуло. Маленькое, металлическое.  — Эй! — крикнул он. — У неё что-то...  Огниво.  Блестящее металлическое приспособление с фитилем и зазубренной шестерёнкой, знакомое каждому солдату. Огниво. Она не пыталась спрятать его — наоборот, продемонстрировала открыто. Подняла чуть выше, чтобы все видели, как большой палец лег на зацеп.  Слизь, льющаяся с неба — была не просто мерзкой вонючей дрянью. Она была горючей. Стоило пламени коснуться её — и огонь моментально расползался, жрал улицы, одежду, плоть. В такие моменты поселения вспыхивали, как гниющие факелы. Именно поэтому солдаты не носили факелов и даже не курили. Искра означала смерть. Быструю, цепную, мучительную.  Щёлк. Резкий звук, сухой, как кость, ломающаяся в тишине. Искра не родилась, но этого хватило. Солдаты отшатнулись, инстинктивно — страх перед слизью и огнём был слишком живым.  — Назад! — рявкнул Кетлер, вытянув руку, удерживая остальных.  Девушка прижалась к солдату, за которого держалась, и приставила огниво к его мокрому плечу  — тот уже впитал достаточно слизи, чтобы вспыхнуть, стоит только ещё раз щёлкнуть.  — Еда, — прошептала она. — Положите. Просто положите на землю. Всё, что есть.  — Она рехнулась... — пробормотал кто-то.  Солдат, которого она держала, замер. Глаза его метались, дыхание участилось.  — Если сдохну... сгорим все, — просипел он, — вместе с ней  Гойд наблюдал. Он не двигался. В его пальцах всё ещё был зажат панцирный шарик — недоеденный, расколотый, ещё тёплый.  — Еда, — снова сказала она, уже громче. В её голосе была не злоба, не истерика. Молитва. — Я прошу. Или они умрут.  — Отпусти его, и, может быть, получишь крошки, — медленно произнёс Кетлер. — Но так... ничего не будет.  — Нет, — она качнула головой. Слизь с волос сбежала по щеке. — Вы лжёте. Всегда лжёте.  И снова — щелчок. Искра. Фитиль вспыхнул, как разъярённое солнце, прорезавшее тьму. Но, к счастью, пламя не коснулось слизи.  Солдаты молчали. Шрамированный бросил короткий взгляд на Гойда. Тот наконец поднял голову. Его взгляд был тяжёлым, как свинец.  — Она не шутит, — тихо произнес он.  Шрамированный сжал челюсть так, что заскрипели зубы.  — Есть план?  Гойд промолчал некоторое время.  — Один.  Он двинулся вперёд — медленно, не убирая руку от пояса, где висел нож. Солдаты молча расступились. Девушка не сводила с него взгляда, мертвой хваткой удерживая зажжённое огниво.  — Как тебя зовут? — спросил Гойд, делая ещё шаг вперёд.  Девушка вздрогнула, но ответила почти сразу — хрипло, но без страха:  — Элс.  — Дети. Они тебе дороги?  Она медленно кивнула, не отрываясь взглядом от его глаз. Её губы дрожали, но голос прозвучал чётко:  — Они моя душа.  Наступило молчание. Эти слова, они звучали чуждо — это было что-то иноземное, почти кощунственное. В местных землях душа считалась священной: она принадлежала лишь тому, в ком жила, и Всесущему. Ею не делились. Её нельзя было передавать, как и нельзя было сжигать.  Ветер вздрогнул между стенами разрушенного переулка, липкие капли падали с рваных крыш, разбиваясь о камень с тугим, тяжёлым звуком. Всё вокруг казалось замершим: солдаты, шрамированный, сам воздух.  Все смотрели на Гойда. А он — только на неё.  Он сделал последний шаг, теперь они стояли почти впритык. Он видел, как дрожит её подбородок, как колышется огонёк у самого кончика зажжённого фитиля.  — Тогда тебе повезло, Элс, — произнёс он почти шёпотом. — Некоторые умирают, так ничему и не отдав себя.  Он медленно потянулся вперёд. Она не отпрянула, не закричала — лишь чуть крепче сжала пальцы на огниве. В нём было что-то, чему она могла доверять. То, что могут отчетливо видеть только такие, как она.  Гойд наклонился и — осторожно, почти как в поцелуе — зажал фитиль губами. Искра дрогнула, на мгновение сильнее вспыхнув… и погасла, оставив лишь тонкий шлейф гари и обжигающую боль на языке.  Элс закрыла глаза. Огниво выскользнуло из её дрожащей руки и ударилось об каменную плитку. Солдат вырвался из её хватки.  Гойд быстро достал нож. Приложил левую руку к её груди, будто прощаясь с умирающим питомцем. Правой — нанёс удар. Коротко, точно. Под рёбра.  Элс издала еле слышный вздох, как будто просто выпустила последний воздух. Гойд Осторожно опустил её тело на камни, как будто укладывая спать. Солдаты не шевелились. Даже не дышали.  Он сидел перед ней. На пальцах — кровь. На лице — ничего. Только застывшая усталость.  К нему сзади подошёл шрамированный и положил руку на плечо.  — Я избавил её от Жала, — тихо произнёс Гойд, чтобы среди звуков склизкого дождя и ветра это услышал только человек за его спиной.  Молчание повисло тяжёлым грузом.  Затем Гойд выпрямился, лицо его оставалось каменным, усталым. Не сказав ни слова, он развернулся и зашагал прочь из переулка — прямо в холодный, липкий дождь, будто плевки с неба.  — Эй, куда ты собрался? — окликнул Кетлер, возмущение прорезало тишину, как треск сухой ветки.  Гойд даже не замедлил шаг.  — Не твоё дело. — холодно бросил он, даже не обернувшись.  Никто не стал его останавливать. Он ушёл — прямо в дождь, проходя сквозь пелену скользких нитей, что стекали с краёв навеса.  Дождь ещё немного постучал по черепице и камню, и наконец стих. Когда последний капли сорвались с карнизов, отряд двинулся дальше — уже без Гойда.

***

 Стены домов и улицы были покрыты липкой слизью — только что закончился очередной плач мертвецов. Людей умирало всё больше, и дожди становились всё чаще. Этот дождь был густым, вязким и скользким. Массовая смерть притягивала слизь, они были неразделимы.  Тело молодой девушки, с красными волосами лежало у стены, как брошенная кукла. Её глаза были раскрыты, но ничего не видели — в них осталась только пустота, выеденная тишина.  По её коже копошились эфирны, падальщики что смаковали выходящую из её мертвого тела жизнь. Они заползли под одежду, прятались в ноздрях, стекали по губам вязкими нитями.  Над телом застыла гончая. Насекомоподобная. Многоногая. Её панцирь переливался, как вываренный метал, а раскрытые жвала дрожали в беззвучной молитве.  Эфирны, что ползали по мёртвому телу, начали откликаться, вздрагивая, сливаясь, и стекая к ногам твари.  Чёрные фасеточные глаза гончей глядели на мертвое тело. Не хищно, не механически — осмысленно. Из горла твари донеслось что-то похожее на вздох. Тяжёлый, глубокий, как отголосок в пещере.  Затем тело гончей вздрогнуло. Лапы подогнулись, грудная пластина вогнулась внутрь. Из-под панциря, ротовой полости и суставов начала вытекать слизь — тяжёлая, мерцающая.  Она потянулся к девушке. Слизь скользила по полу, а затем поднималась по её телу. Не торопясь. Медленно и бережно. Она не ломала. Не разрывала. Она входила, как в приготовленную для неё форму. Она впитывалась сквозь поры, стекала в уши, ноздри, глаза.  Через миг её спина дернулась. Пальцы начали шевелиться. На губах появилась судорожная дрожь.  После чего последовал первый вдох. Хриплый, тянущий за собой кусок прошлого.  Глаза девушки ожили, но это уже были не её глаза. Она поднялась, как марионетка, неловко, спотыкаясь — будто тело снова училось ходить.  Она посмотрела на свои руки, погладила ими шею, ключицу, грудь, волосы.  — Это тело... подойдет. — произнесла она. Голос был её. Но с чужой интонацией. Словно кто-то надел её голос, как маску.  Она подняла голову. Где-то вдалеке прозвучал крик. Или эхо. Или память. И в этой дрожи было направление.  — А теперь…  — Теперь я должна найти его.