All the time in the world/Все время в мире

Поздняя ночь окутала украинскую глубинку, когда они возвращались домой. Дедушка предлагал остаться у него с ночёвкой, но они вежливо отказались, сославшись на интервью и встречи, которые якобы ждали их с утра. Но на деле же им просто хотелось добраться до своих комнат, закрыться и хотя бы на сутки не разговаривать ни с кем. Встречи с фанатами были прекрасны, с семьёй — ещё лучше, но после всей этой суматохи с Евровидением ничто не звучало заманчивее, чем тишина и одиночество. В машине стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиваниями местной радиостанции — сигнал то прорывался, то исчезал. Этот фоновый шум был почти уютным, заполнял пространство, не требуя ничего взамен. Даня вёл машину, а Валя, уставившись в своё отражение в оконном стекле, рассеянно отбивал ритм ногой в такт музыке, которая становилась всё менее различимой по мере того, как за окнами исчезали фонари. — Я говорив з кількома учасниками конкурсу, думав зробити щось спільне — нарушил тишину Даня. Валя оторвал голову от стекла и взглянул на брата краем глаза. — Не плануй більше, ніж зможеш витягнути. У нас і так купа інтерв’ю попереду, — пробормотал он устало. — Я не планую більше, ніж можу. — Та ти постійно так робиш! — Воздух в машине мгновенно стал тяжёлым, Валя приподнялся в кресле и уставился на брата внимательнее. Даниил любил своего брата, и Валя любил его ничуть не меньше. Но весь этот стресс — интервью, концерты, соцсети, бесконечная беготня — превратил их обычные лёгкие подколы в минное поле, где одно неосторожное слово или взгляд могли привести к взрыву. Федя заметил это ещё на этапе подготовки и не раз делился своими переживаниями с близнецами. Те пообещали меньше ссориться при нём, но это лишь означало, что копившиеся за дни претензии выливались потом в долгие, изматывающие споры, когда они оставались вдвоём. И вот теперь хорошо охлаждённая машина превратилась в настоящую печь от напряжения, витавшего в воздухе накануне очередной ссоры. — Ти можеш не дивитися на мене таким поглядом, Валь— Даня кинул на брата быстрый взгляд, нахмурив брови. — Я просто кажу, ти був дуже милим зі всіма своїми приколами в соцмережах і у спілкуванні з фанатами під час Євробачення, але тепер усе повертається в буденність, а з буденністю тобі й раніше було важко. Я просто не хочу, щоб ти знову вигорів, — Валентин теребил джинсы — на колене расползалась крошечная дырка, оставшаяся от пореза, когда он помогал дедушке рубить дрова. Даниил шумно выдохнул через нос. Это не был вздох усталости или разочарования — скорее затаённое, злое дыхание быка перед броском. — Не починай оце своє «я просто не хочу, щоб ти вигорів», — випалил Даня. — Ти зараз звучиш як мама, тільки ще гірше. Радио давно перешло в сплошные помехи, а за окнами царила кромешная тьма. Остались только они вдвоём, и ухабы на дороге, от которых машину встряхивало каждые пару минут. — Але я мушу про це говорити, бо ти, очевидно, потребуєш постійного нагадування, щоб не пхати свій ніс у нові справи, коли в нас і так запланировано купа всього, Даню! — Валентин повысил голос — напряжение последних дней вырвалось наружу. Это была последняя капля. Даня резко ударил по тормозам, и машина рвано остановилась. Он обернулся к брату — Валя вцепился в панель и смотрел на него с расширенными глазами. — Ти ж завжди все зводиш до сварки, так? — кричал Даня. — Я просто хотів поділитися чимось хорошим, бодай чимось світлим, бо ми тільки те й робимо, що сваримось останні кілька днів! Але навіть це я не можу зробити, щоб ти не почав знову казати, що я ні на що не здатний, ніби я не дорослий, як і ти! Он тоже уже не сдерживался — кричал, глядя на брата, который опустился обратно в кресло, всё ещё ошарашенный резкой остановкой. Наступила короткая пауза, прежде чем Даня снова заговорил. — Вилазь з машини! — Що? Та ні! — Валя, наконец, нашел свой голос, и уже возмущенный самим фактом этого требования. — Тоді веди сам! — крикнул Даня, хлопнув дверью и выскочив из машины. Валя тяжело выдохнул, глядя, как силуэт брата тает во тьме, а потом в панике распахнул дверь и выбежал за ним. — Даню, повернись, про що ти взагалі думаєш? — крикнул он, но брат даже не обернулся, — Даниїл! — Валя ускорил шаг почти до бега, схватил брата за плечо, заставил остановиться и повернуться. — Валентине? — имя прозвучало с той детской ядовитостью, как будто третеклассник решил поставить на место сверстника на перемене. Даня смахнул его руку с плеча. — Куди ти зібрався? — голос Вали стал тише, спокойнее. Ярость ушла, растворилась в холодном воздухе ночи. — Я не знаю, не знаю, Валь. У мене нема ні найменшої ідеї, що я роблю, як завжди, звичайно, — голос Дани сорвался на полукрик, он говорил с издёвкой, но это уже не прятало дрожь. Он провёл пальцами по переносице, пытаясь незаметно стереть слёзы, появившиеся от злости и бессилия. — Я такого не казав, — Валя снова схватил брата за пальто и раздражённо дернул его. — Але хотів, — пробормотал Даня, почти не слышно, не глядя на него. Он смотрел в темноту, словно надеялся исчезнуть в ней. Прошло несколько минут. Потом ещё. Валя разжал пальцы на его пальто, и они застыли бок о бок, в напряжённой тишине, не осмеливаясь взглянуть друг на друга. Молчание между ними оглушало сильнее любого крика, а мир, казалось, замер в ожидании. Через самое долгое в их жизни время первым заговорил Валя. — То що тепер? Стоїмо тут до світанку чи повертаємось у машину й робимо вигляд, що нічого не було… — Валя не договорил, оставил фразу в воздухе, словно давая брату шанс закончить её самому. — Ні. Ми маємо розібратись з цим зараз, інакше це коло сварок не скінчиться ніколи, — Даня посмотрел на него, и в его глазах читались все: обида, боль и глубокая усталость. — Я хочу, щоб ти припинив перетворювати все в сварку, Валь. Щоразу, коли я приходжу до тебе з чимось, чим я захоплений, ти гасиш мій ентузіазм і списуєш це на те, що не хочеш, аби в мене була панічна атака. Але мені здається, що насправді це боїшся ти. Чого ти боїшся, Валь? — Даня не отводил взгляда. Он смотрел прямо, внимательно, с тем отчаянным намерением, которое появляется, когда хочешь всё закончить — прямо здесь и сейчас. — Я нічого не боюся, я просто дбаю про тебе, ти ж знаєш, який ти іноді буваєш і... — Припини говорити про мене. — перебил Даня, голос дрожал, но в нём уже не было злости — только усталость. — Перестань контролювати кожну дрібницю в моєму житті. Я знаю, що в мене бувають панічні атаки, але я живу з ними. Я нервую навіть, коли йду до магазину. Але це не привід, забороняти мені робити те, що я люблю. Це вже не про мене, Валь. Може, раніше так і було, але тепер — ні. Це ти до смерті чогось боїшся. І я не зможу тобі допомогти, доки ти сам не скажеш, чого саме. Когда он договорил, то развернулся — провёл рукой по лицу, освещённому лишь лунным светом, и тяжело выдохнул. Даня хотел уже повернуться, сказать брату, чтобы тот выговорился, чтобы они, наконец, закончили эту войну между ними — но то, что он увидел, заставило его замереть. Валя стоял в полной тишине. Его брови были сведены, будто от гнева, но по щекам катились тяжёлые, полные слёзы. Он даже не пытался их остановить. Просто стоял, тихо, с лицом, на котором читалась боль, которую он прятал слишком долго. — Валь? Валь, ти чого? Чому ти плачеш? — Даня быстро подошёл ближе, руки сразу же потянулись к брату — обнять, приободрить, просто быть рядом. Злость, только что кипевшая в груди, будто растворилась в прохладной ночи, уступив место тревоге, растерянности и той тихой, упрямой любви, которая жила в нём всегда — несмотря ни на что, вопреки всему. Валентин шумно вдохнул сквозь слёзы, вытер лицо рукавом худи, потом, наконец, заговорил. — Ти іноді йдеш… у себе в голові, — прошептал Валя, так и не подняв взгляда. С губ сорвался всхлип, срывающий дыхание. — І щоразу я боюсь, що ти більше не повернешся. Даня не понимал, и это, должно быть, отразилось у него на лице, потому что Валя, мельком взглянув на него, сразу заговорил дальше, как будто спешил объяснить, пока не захлебнулся в собственных чувствах. — З дитинства мені казали, що я маю стежити за тобою, бо ти — “ніжний”, “вразливий”... І тепер ти кажеш, що я помилявся? Що вся ця турбота була зайвою? Що мої страхи — це проблема? Але ж я… я більше нічим і не займаюсь, як тільки хвилююся. Постійно. За тебе. За все. Сильный рывок рыдания сотряс тело Вали, и он снова опустил взгляд на траву, стараясь скрыть быстро катившиеся слёзы. Они катились по щекам стремительно, без остановки, как будто внутри что-то сломалось, и теперь вся эта боль, страх и усталость наконец вырывались наружу, смывая маску спокойствия, которую он носил слишком долго. Следующие минуты тянулись в тишине, которую нарушали лишь сдавленные, неравномерные всхлипы Вали. Даня медленно подошёл ближе и, не говоря ни слова, обнял его. Валя вздрогнул от неожиданности, но не оттолкнул — только судорожно вдохнул, как будто этот жест тронул что-то очень глубоко внутри. — Пробач. Пробач, що змушував тебе хвилюватися, і пробач, що тобі довелося стільки років дбати про мене. — Тобі не потрібно.. — начал было Валя, но Даня перебил его. — Дай мені договорити. Це все закінчується сьогодні. Тобі більше не треба хвилюватися за мене, добре? Давай піклуватися одне про одного — разом. І дозволь мені іноді дбати про тебе. Говори зі мною, коли тобі погано. Я більше не той крихкий хлопчик, Валь. Я знаю, як зі мною буває, і я навчився з цим справлятися. А ти — ні. Ти не вмієш справлятися зі своїми тривогами, бо завжди був зосереджений на тому, щоб приглушити мої. І подивись, до чого це привело. Тож вибач за всі ці роки, коли тобі доводилося ховатися через мене. Але я обіцяю — усе зміниться. Ти тільки пообіцяй мені, що говоритимеш зі мною, а не триматимеш усе в собі, поки не вибухнеш. Он погладил брата по спине — медленно, успокаивающе. После его монолога Валин плач постепенно стих, остались только тяжёлые, нервные вдохи. И в этой тишине, наконец, появилось ощущение, будто что-то сдвинулось. Как будто впервые за долгое время они действительно услышали друг друга. — Дань, я… я теж прошу вибачення. За те, що був надто надокучливим, за те, що намагався тебе обмежувати. — Валентин притянул его ближе, крепко обняв в ответ. — Я просто… іноді мені так страшно. Страшно втратити тебе. Втратити це життя, все те що ми маємо. Тебе, Федю — бо ви мої найкращі друзі, і я навіть не знаю, ким би був без вас. Он вцепился в пальто брата, пальцы дрожали, как будто только так он мог удержать то, что ускользало. — Але я працюватиму над собою. Обіцяю. Они стояли так, растворившись в объятиях друг друга, их сердца били в одном ритме, словно они были одним целым. Они давно не чувствовали себя так — спокойно, по-настоящему вместе. В этом объятии было всё: прощение, любовь, усталость, и обещание — по-настоящему попытаться понять друг друга. Но ночь становилась всё холоднее, ветер пробирался под одежду, и оба знали — пора возвращаться. Даня первым разомкнул объятия, тихо отстранившись, и слабо улыбнулся Вале, чьё лицо всё ещё было красным и распухшим от слёз. Он кивнул в сторону машины, и они оба направились к ней — без слов, но полностью понимая друг друга. Оставшуюся дорогу домой они провели в тишине, но это была хорошая, спокойная тишина. Всё, что нужно было сказать, уже прозвучало. Радио постепенно оживало по мере того, как они приближались к городу, создавая мягкий фон, пока Даня вёл машину, а Валя спал рядом, свернувшись в каком-то нелепом положении. Завтра будет время поговорить ещё. Позвать Федю, обсудить группу — или просто включить плойку, есть чипсы и дурачиться до заката. Сейчас всё было хорошо. Началась новая глава. Даниил взглянул на брата, который крепко спал в какой-то неудобной позе, и улыбнулся. Все будет хорошо. У них есть все время в мире.