Душа Северуса Снейпа

— Что касается героев войны… — печально улыбнулся Гарри Поттер, и догадаться, к кому он ведёт, было проще простого. Кто-то с самого начала предсказывал этот виток его речи, кто-то устало вздохнул, кто-то был на пути к неоднозначному, но действенному решению проблемы. Каждый год второго мая один погибший волшебник удостаивался особенно неравнодушного упоминания. Гарри собрался с духом, чтобы продолжить. Он всегда говорил о нём без подготовки — и без того нелегко было остановиться. — Каждый из вас начал бы с меня, верно? Потому что я дважды его уничтожил. Только справедливо ли называть героем того, кому помогали на каждом шагу? Летать на драконе, сражаться с… э-э… магическими существами и выиграть Турнир Трёх Волшебников, развеять Волдеморта без Убивающего заклятия — это весьма впечатляюще. По-героически. Но настоящая самоотверженность совсем в другом. День за днём, год за годом встречаться с Волдемортом лицом к лицу, доставать важнейшие сведения и ничем себя не выдать. Выполнить жестокую просьбу Альбуса Дамблдора и обернуть против себя весь магический мир. Защищать детей так, чтобы те ни за что не узнали об этом. Чтобы я — узнал, только когда придёт срок. Об этом не напишут восхищённых статей, потому что его история полна тёмных граней. Но Северус Снейп — храбрейший человек, которого я знал. У него не было никаких союзников, никакого везения — только ум, самоконтроль и стальной характер. А без него я упал бы с метлы и разбился в одиннадцать. Или меня укусил бы оборотень. Или… — помедлил он, опустив взгляд. Кингсли сожрёт его, да и плевать. — Или один студент не оправился бы после тёмного заклятия, которым я ударил его по незнанию. Директор Дамблдор умер бы на год раньше, чем это случилось. Не хочу представлять, что бы без него было. Но эти семь лет я, мы все — без него. И я… невыразимо сожалею об этом. Спасибо. Договорив изменившимся голосом, Гарри мгновенно скрылся из виду. Это было слишком личным, и ему нужно было немного пространства. Знакомая тёплая ладонь поймала его, прежде чем он вылетел бы на балкон и исчез под чарами невидимости. Это была Гермиона. Они сбежали вместе. — Министр Шеклболт смотрел на тебя очень пристально, — не то укоризненно, не то обречённо вздохнула она. — Какого, прости меня, драккла ты пустился в новые откровения, которые бросят тень на тебя самого? — Потому что это правда, — он чувствовал непонятную злость. Как же, тень. Если так, это даже к лучшему. Знали бы все эти люди, как здорово он отточил Сектумсемпру на рейдах, когда приходилось вступать в открытую схватку… — Потому что я хочу, чтобы его уважали. Хотя бы теперь. Потому что я… — …любишь его, — не спросила она. Прошептала, хотя под навешенным ею пологом тишины их не услышала бы ни одна живая душа. — Это так… очевидно. Для всех. Оттолкнувшись от перил, Гарри взял её за руку. Фыркнул: — Просто Северус защищает меня даже сейчас. Письма от ведьм и колдунов интимного характера с распылённой на них возбуждающей пыльцой и неуклюжие попытки в Амортенцию всё более редки. За последний год — всего двадцать три. А ещё мне становится очень тепло, когда я думаю и говорю о нём. Прямо вот здесь, — он прижал ладонь Гермионы к своему сердцу. Это было не фигурой речи, а настоящим физическим проявлением. Гарри всякий раз ощущал, как внутри него что-то шевелилось и посылало горячие импульсы. Миссис Грейнджер-Уизли, как её теперь звали, покачала головой с растерянной улыбкой. Будь на её месте Рон, непременно добавил бы, что, видимо, Гарри окончательно двинулся на своём Снейпе. Если Гермиона и была согласна с мужем, то никогда не признавала это вслух. Переглянувшись, они поспешили обратно, пока их никто не хватился.

***

Это было обычное раннее утро. Совы ещё не принесли волшебникам свежий выпуск «Пророка», а Селестина Уорлок не выпустила новую песню о любви. Гарри Поттер не успел стать центром всеобщего внимания, как ему полагалось. Впрочем… Нет, последнее было неверно. Герой и спаситель магической Британии, кавалер ордена Мерлина первой степени, в обозримом будущем старший аврор — или бывший будущий старший аврор — нёсся по коридорам министерства ошалелым снитчем. Огибая толпившихся там и тут людей в мантиях: невыразимцев с тайнами на лицах, важных начальников, опытных работников и совсем ещё зелёных стажёров, он ускорял ход и сжимал палочку одеревенелыми от напряжения пальцами. Не было силы, способной снести его с намеченного маршрута, как не было и человека, который волновал бы его больше, чем мёртвый и похороненный с почестями Северус Снейп. Когда Гарри добивался для него ордена Мерлина, а затем и портрета в галерее директоров, его не остановили ни общественное мнение, ни министр магии; орден был получен, портрет — повешен. Памятник — величественно взирал на другие каменные фигуры с насмешливо изогнутой бровью, точно не сомневался в своём превосходстве над ними. Совсем как живой. Его смерть была самой ужасной несправедливостью. А теперь палочка Гарри Поттера выстреливала опасными искрами, а позади волочился не то туман, не то дым, не предвещавший ничего хорошего. Победитель Того, Кого закостенелые трусливые волшебники спустя семь лет так и Не Называли, — эдакий василиск в человеческом обличье: с невиданной силой, убивающим взглядом и шипящий по-змеиному в приступах злости. И злость была меньшим, что он мог испытывать. Северус. Снейп. В самом деле. Был. Жив! Это вскрылось случайно, и самое чудовищное — что они знали, знали и молчали, пока Гарри, лучший аврор, аврор под знаком вопроса, сходил с ума от воспоминаний и снов. Знали: Кингсли, почти весь Отдел Тайн, глава Аврората, оправданный Люциус Малфой — и Гермиона, его Гермиона, которая и проболталась ему на рассвете. Ни ловля преступников, ни исследования секретных материй не предполагали нормального графика сна. Они двое встретились на Гриммо, и Гарри в бесчисленный раз завёл о нём разговор. Между ним и Снейпом осталось так много всего неоконченного, недосказанного. Портрет в Хогвартсе не оживал, будто и будучи просто холстом не желал иметь никаких дел с магическим миром. — Ради Мерлина, не убей меня, Гарри, — взмолилась она тогда и выговорила немыслимое: — Я больше не могу молчать об этом. Он… не мёртв. Не умер в настоящем понимании этого слова. Но… Что это было за «но» — Гарри мало тревожило. Он посмотрел на свою лучшую подругу и соратницу так, словно та оказалась предателем сродни Хвосту, и выдавил не своим голосом: — Как давно? — Что?.. — Ты знаешь. — Всего пару месяцев… Гарри, прости! Это были последние дни моей стажировки в Отделе Тайн. Но фактически я уже стала сотрудницей и многое узнала. В частности, то, что наш начальник, очень опытный и нелюдимый человек, в какой-то мере сама тайна во плоти… — Меньше текста, — припечатал он так, словно вёл допрос и не выказывал обвиняемому никакого сочувствия. Иногда ото всех этих витиеватых формулировок не в меру начитанной Гермионы начинало гудеть в голове. — Дослушай же! — вспылила она, как и всякий раз, когда национального героя заносило. Единственная могла осадить его за долю мгновения. — Сам глава Отдела Тайн, беспрекословный авторитет, иногда ходил за советом к кому-то… Пару лет я не знала его имени. Мне удалось выяснить, что его существование хранят в секрете. Содержат в камере Азкабана — наверное, это осуждённый преступник, подумала я тогда, но слишком полезный, чтобы к нему не обращались! А теперь… теперь мне и самой довелось с ним столкнуться. Меня подробно инструктировали. И тогда же открыли… — Ты виделась с ним! — Гарри как-то бестолково вскинул палочку, и бессловесная Сектумсемпра изувечила ближайшую стену глубокими трещинами. На задворках Кричер взвыл вместе с портретом Вальбурги, словно проклятие раздробило их кости и прожгло внутренности. — Ты!.. — задохнулся. Осел. — Если можно так это назвать, — кивнула Гермиона, хмурясь, но даже не вздрогнув от развернувшегося представления. — Гарри, я говорю тебе об этом, только потому что не могу больше видеть, как ты… м-м… тоскуешь. Ночная «тоска» привела бы тебя в потрясение, безучастно подумал он, вспоминая свои фантазии о Снейпе, давно лишённые невинности и уважения к мёртвому человеку. Тот был единственным недостающим фрагментом мира Гарри, без которого этот мир понемногу разваливался. — …и всё же это тайна, известная всего нескольким людям. И ты должен знать, что, хотя он не мёртв и способен идти на контакт, это также нельзя назвать жизнью. И… Гарри не слушал. Спустя сорок минут требовал у Кингсли аудиенции, и то, что пришлось прождать ещё сорок, только довело его злость и обиду до точки кипения. То, что при этом Гарри отсутствовал на утренней планёрке — Рон весь извёлся, посылая ему говорящих серебристых терьеров, — довело до точки кипения главу Аврората. Робардс перехватил его у запертого кабинета министра, которого где-то носило, и тут-то Гарри взорвался. Силенцио, сказал он Робардсу в ответ на все его вопросы — и заговорил сам. О том, за кого его вообще держат. О Снейпе. О том, что теперь аврор Поттер имеет только одно дело, требующее безраздельного внимания. С этим бросился искать Кингсли всюду, куда мог попасть, не обращая никакого внимания на тянущийся за собой «шлейф» — выплеск переполняющей магии. Та всегда напрямую зависела от его эмоций, и если на пике Гарри Поттер был способен на всё — да он даже отыскивал в своей голове знания, которыми не владел! — то потом проваливался в пропасть истощения и восстанавливался на Гриммо. Не то прощальный «подарок» от Волдеморта, не то следствие собственной жизни, бесконечно далёкой от равновесия. Лучшим средством исцеления были нередкие сны, в которых неизменно присутствовал Северус. Зная, что его уже ничто не вернёт, Гарри рад был и этому. К министру удалось попасть после остатка малополезного дня — он не мог нормально работать в таком состоянии — и ночи, которой он ждал. Под вечер Гарри послал Гермионе патронуса и ринулся было к ней через камин, но она поджала губы, точно МакГонагалл, и отказалась говорить с ним о Снейпе после того, какие слухи поползли о его стычке с начальством. Гарри будто с головой окунули туда, где взрослые — Дамблдор, Сириус, кто угодно из Ордена — отказывались объяснять ему, что происходит, и намеренно оставляли в неведении. А ночью было страшнее. И ближе. И чёрные-чёрные провалы всё глядели на него, поглощая и затягивая внутрь своей бездны: — Посмотри на меня, — сипел умирающий Снейп из последних сил. Он цеплялся за чужой рукав скрюченными пальцами и полз, полз по грязному дощатому полу, позабыв о своей уродливой ране. — Смотри… на… меня… Гар-ри. Гарри смотрел. Затем Снейп исторг из себя нечеловеческий звук, похожий на заунывное рыдание неупокоенной твари, и медленно встал на колени: те отвратительно хрустнули, но полутрупу не было до этого дела. Гарри смотрел, точно заворожённый. Рон, Гермиона, очертания Визжащей Хижины, ещё живой Волдеморт со своей змеёй — всё исчезло, как сломанные декорации. Всё, кроме Снейпа: тот схватил ладонь Гарри обеими своими посеревшими, иссохшими, как у скелета, руками. И потянул на себя — внутрь себя. И мёртвой хваткой погрузил чужие пальцы в своё ужасное, разодранное горло, словно хотел вернуть себе недостающую плоть. После — стал монотонно поворачивать, вынимать и вставлять их опять, превращая себя в кровавое месиво. Как если бы варил зелье в собственном теле. Снейп не кричал, не хрипел — только булькал, и кровь теперь била фонтаном. А Гарри, оцепеневший от происходящего, ощущал под пальцами тепло, пульсацию внутренностей — и совсем не желал прекращения. Он был ненормальным, как и этот инфернальный Снейп. И настолько живым, как никогда за последние годы. — См-мт-р… — исходило изо рта и развороченного горла нечто нечленораздельное, единственное, что этот Снейп мог «сказать». — Гр-р… И Гарри — смотрел. Он опустился перед Снейпом на колени, чтобы они оказались на одном уровне. Будто любовники. Тоскливо оглядел искривлённые в гримасе бледные губы — и впился в них поцелуем, не вынимая руку из его горла, а другой вцепившись в чёрные сальные волосы и выдирая их клочьями. Ему нужно было забрать, унести с собой частицу этого человека. Они целовались исступлённо, с зубами, до крови, стонали, кусали друг друга и не могли остановиться. И за целую жизнь не было, не могло быть никого, кого Гарри хотел бы трахнуть больше, чем… Гарри проснулся. Всё тело свело сладкой, болезненной судорогой. Он смыл под душем пелену липкого сна и долго кончал, бессильный не звать Снейпа по имени. Се-ве-рус-с-с. Представлял, как член таранит его изувеченное горло и весь покрывается кровью: ночная фантазия оказалась до боли живой. Какого драккла его держат в Азкабане и наградили орденом Мерлина второй степени как героя войны. Какого дьявола они… они все… о М-мерлин… его видели, но ограждали от Гарри, словно тот — нестабильный элемент… Так и есть — потому что он, чёрт возьми, думал, что Северус мёртв! И «нельзя назвать жизнью» — о чём Гермиона тогда говорила?! Снейп — призрак? Вампир? Инфернал, как во сне? Или оборотень? Гарри до цветных пятен перед глазами хотел его — кем бы тот ни был. Хотя бы один только голос: доведённый до совершенства звук, который он без конца воспроизводил у себя в голове. Его бледные руки. Глаза — без эмоций, без дна. Его блестящий ум. Исходящий желчью язык. Его боль и жестокость. Десятки исправленных и неизгладимых ошибок. Его самого. То есть — всё, что его составляло. Наутро он написал заявление на отпуск и отослал Робардсу, не особо заботясь о том, подпишет тот его или испепелит. — А! Проходи, Гарри, — приветствовал его Кингсли, выглядевший подозрительно добродушным и сразу напомнивший Альбуса, чтоб его, Дамблдора. Давно встроенный в разум, в саму суть Гарри тревожный звоночек взревел, распознав фальшивый образ за милю. — Я ведь и сам хотел с тобой… — Кингсли. Где Снейп? Чем скорее — тем лучше. Никаких чаю, Гарри, лимонную дольку, Гарри, это всё очень серьёзно, Гарри. Может быть, от него просто-таки фонило ещё одним назревающим взрывом, потому что Кингсли опасливо покосился в его сторону — и выбрался из своего внушительного кресла, и навесил на кабинет паутину высококлассных защитных заклинаний. Словно тот и так не купался в них. Жест был демонстративным и предупреждающим. Гарри молча смотрел на это действо, вскинув бровь в лучшей снейповской манере. Иногда Гермиона подмечала это сходство, не зная, как к нему относиться. — Непреложный Обет, — вздохнул министр устало, словно это был не первый и не второй подобный его разговор. — О полном неразглашении. И непричинении ему вреда. Гарри неверяще хохотнул: — Издеваешься? — Вся магическая Британия в курсе твоих трепетных чувств к бывшему профессору, — заговорил Кингсли жёстче, язвительнее, наконец сбросив нелепую оболочку всепонимания и мягкости. Гарри вздохнул с облегчением: вот теперь Кингсли был настоящим, и хотя бы не приходилось гадать, во что тот играет. — Твои выступления в его защиту не оставляют простора для воображения. Твоя задница, Гарри, нестерпимо зудит от «несправедливости к самому храброму человеку, которого ты когда-либо знал», — поморщился он, дословно цитируя, — и не будем притворяться, что прямо сейчас в твоей голове не зреет план, как бы вытащить его из Азкабана и одарить светлым будущим. — И? — Гарри не собирался отрицать очевидного. — И я не позволю тебе это сделать. Схлестнувшиеся в воздухе вихри, как два одинаковых по силе заклинания, слились в один и рассыпались золотыми искрами. Гарри вспомнил первую встречу с едва возродившимся Риддлом на кладбище. Сейчас он был не в форме для магической дуэли: пальцы подрагивали, перед глазами плыло. Эти полтора бесконечных дня перетряхнули и выпотрошили до основания — не аврора со стажем. Не икону и первую знаменитость магического мира. Его. Гарри. Что, Мордред подери, было со Снейпом? Кингсли уловил этот умоляющий вопрос на его мрачном, как у покойника, лице. Клокотание магии улеглось, и теперь Гарри ощущал себя — и наверняка выглядел — так, точно повстречался с сотней дементоров на Чёрном озере. Он не мог вызывать патронуса во время откатов — и сейчас не сумел бы. Какое ещё, в самом деле, тут счастье… Наконец он получил обстоятельный ответ: — Ты действительно причинишь ему вред, если заберёшь из Азкабана. Если о его существовании узнает общественность. Если хоть что-то пойдёт не так, как рассудили в Отделе Тайн и в этом самом кабинете! — Кингсли хлопнул по столу ладонью, буравя его тяжёлым взглядом. — Потому что ты не Мерлин во плоти, мистер Поттер. И даже не Дамблдор. Ты не можешь решить или, как ты считаешь, исправить судьбу человека, которого постигла такая трагичная участь. Мы контактируем с ним и даём ему пищу. Мы не даём ему развоплотиться к чёртовой матери, потому что именно это он сделал бы в первую очередь, оказавшись свободным. Он ненавидит то, что он такое, с такой силой, с какой вообще можно что-то ненавидеть. И меньше всего он хотел бы, чтобы его видели без надобности. Чтобы ты его видел. Гарри потерянно слушал, и слушал, и слушал. Речь Кингсли ледяным душем проникала под его кожу и выворачивала наизнанку. Снейпа не заперли в Азкабане, не бросили туда как преступника вопреки всем стараниям Гарри: нет, это был лучший выход и единственный дом для того, чем он стал. И Кингсли не требовалось ещё сильнее душить Гарри открывшейся правдой и затягивать на шее горящую петлю, однако он всё-таки договорил очевидное: — Северус Снейп стал дементором.

***

Хогвартс-экспресс заморозило. Это была остановка посреди пути с единственной конечной станцией, и по вагонам немедленно поползли шепотки. Бормотания. Шорохи. В каждом купе поселилась тень беспричинного — и оттого очень сильного страха. Беспорядочно включались и гасли Люмосы, словно сошедшие с ума фонари на оживлённой прежде улице. По окнам тянулась изморозь. По коже — мурашки, какие выступают от резкого холода, а не тепла. Где-то слышалось: — Гарри, будь сильным. — Лили!.. — П-папа рядом. Я — рядом. — А-а-авада Кедавра! — Нет! Джеймс!!! — Прочь с дороги, девчонка! — НЕТ!!! Снова — убийство. Чудовищный крик. КРИК. Нельзя описать его ни словами, ни звуками. Из такой же материи созданы фестралы, несущие учеников в Хогвартс в каретах. Это пробуждение древней магии, выставляющей перед уязвимым существом самую сильную защиту. Это последние мгновения жертвы, необходимой для создания крестража. Чтобы оторвать от себя часть своей сущности, часть души, чтобы провести этот темнейший ритуал, надо убить с особой жестокостью. Это то, что Гарри видел перед собой, пока пробравшийся в поезд дементор тянулся к нему отвратительными костлявыми пальцами. — Ну же! Сражайся с ним, Гарри! — толкнула его взрослая Гермиона в мантии, какие носят сотрудники Отдела Тайн. Протянула палочку и крепко обняла, чтобы придать сил. — Мы верим в тебя, Гарри. Мы любим тебя. Вскинув палочку и обернувшись к уродливому существу, он уже выговорил половину заклятия, как вдруг дементор сдвинул в сторону свой капюшон — и оттуда на Гарри воззрились два человеческих глаза чернее ночи. Два самых несчастных глаза на свете. Так мог смотреть только тот, кто испытывал невыразимую боль каждую секунду своей жизни, и эта боль была сродни предсмертному крику Лили Поттер. Гарри узнал Северуса в ту же секунду, и палочка выскользнула из переставших слушаться рук. Его единственное спасение, заклинание патронуса, в лучшем случае обожгло бы Северуса Адским пламенем, а в худшем — вовсе изгнало и стёрло. Поэтому Гарри готов был идти этой твари навстречу и сдаться ей, даже если его поцелуют и высосут душу. Если это случится — то пусть так и будет, потому что Северус всегда о нём заботился. Гарри помнил это как самую непреложную истину. — Гарр… не сд… вай же!.. — звала Гермиона вдали. Он стянул капюшон до конца, обнажив лысый череп дементора, сплетённый из мягких на ощупь костей и тумана. Он взял его в руки. Затягивало всё сильнее: теперь даже два чёрных глаза стали неотличимы от такого же мерзкого чёрного тела, будто сотканного самой Смертью. Мама снова кричала. И Гарри — кричал. И очнулся. На простынях была кровь, вытекающая из разодранного пальцами шрама на лбу. Гарри дико смеялся, ловя ускользающие мгновения этого странного, странного сна. Он с ним встретится. Это данное себе обещание — вот что такое настоящий Непреложный Обет. Сможет ли Гарри жить, если оно не исполнится?

***

— Посмотри на меня, Гарри. — Нет. Как угодно. Не так. Он планомерно собирал вещи для визита на нижний уровень Азкабана. Тёплое зимнее пальто ниже колен, шарф и плед, чтобы согреться. Плитка шоколада — чтобы подольше поговорить с Северусом, а они обязательно поговорят. Эту твёрдую убеждённость не могли поколебать ни угрозы Робардса его уволить, ни хмурые, хотя и не такие настойчивые, увещевания Кингсли. И вот всё пошло по третьему кругу. — Что «не так»? — Ты цитируешь Северуса. Прекрати, — рассмеялся он. В груди цвели счастье и горечь. — Пожалуйста! — Гарри потянули на себя с такой силой, что, удивлённый, он повиновался. В карих глазах Гермионы, его платонической родственной души, плескалась неподдельная тревога. — Чего ты? — Сейчас, пока ты не увидел его, он кажется тебе чем-то вроде зеркала Еиналеж, — заговорила она быстро-быстро. — Ты думаешь, что твоё желание сбудется после стольких лет обмана: что ты сможешь с ним… взаимодействовать. Как с человеком. Извиниться перед ним, выслушать его, заставить его улыбнуться. Что, не знаю, он съязвит тебе тысячу раз… Только это иллюзия, Гарри. К нему в камеру приходят под особой защитой — потому что временами он набрасывается на посетителей и их патронусов, и кто знает, когда он снова это сделает? Как будто ему всё равно, навредить или пострадать самому! Иногда он мечется из угла в угол, иногда вообще всех игнорирует. С дементорами сложно установить связь, если они сами этого не хотят. Однажды он… вычертил в воздухе «ИДИОТ» фигурами своего тела одному из моих коллег. В лучшем случае это треть его личности, в которой сконцентрировано всё невыносимое! Но, думаю, я поняла, почему он такой. Он глубоко несчастен. И держать его там… Просто Кингсли наверняка не простил бы себе, если бы Снейп окончательно умер. Из-за тебя, Гарри. Потому что, узнав, ты бы тоже себя не простил. Никого не простил. И всё-таки куда милосерднее было бы… — Нет, — оборвал он её беспокойную и оттого бесконечную речь одним словом. В его зелёных и почерневших глазах — он знал, как сейчас выглядит, — отразилась и погасла её слабая надежда. — Но… — Нет, Гермиона. То, что ты рассказала мне, то, что Кингсли мне рассказал, только подтвердило мои догадки. Может, Северус Снейп — единственный на свете человек, ставший воплощением ужаса и сохранивший в нём себя. Потому что он контролирует свой ум и сознание, чего бы ему это ни стоило. Даже умирая. Умерев. Именно поэтому он и ненавидит, кем стал. Провоцирует всех, кого встречает. И кто на его месте принял бы такую жизнь? Не беспокойся, у меня не получится выкрасть и спрятать его, — рассмеялся он надломленно. — Кингсли предусмотрел это. Но я смогу дать ему что-то хорошее. А ещё ужасно хочу встретиться с ним, ты же знаешь. Не переставал хотеть все эти годы. — Только если тем хорошим, что ты ему дашь, не окажется твоя душа, Гарри, — смирившись, но не без тревоги сказала Гермиона. Она задумчиво смотрела на пляшущий в камине огонь, будто видела там что-то ещё. Гарри влюбился бы в неё давным-давно, если бы второго мая девяносто восьмого не нашёл и не потерял в одночасье — другого человека. Его. Северус Снейп стал центром всех его мыслей, о чём вскоре узнал целый мир. И хотя Гарри понимал, что тот мёртв, отчего-то очень остро чувствовал — то, чего не мог выразить. Что-то, что вело его к Северусу, не позволяя отпустить и забыть, не позволяя начать жизнь героя: нормальную, не омрачённую прошлым и смертью. Счастливую. Гарри не стал отвечать ей (она бы связала и закрыла его в психиатрическом отделении Мунго), но разве не правильно — просто отдать свою душу тому, кого любишь?

***

Третий сон был сказочным — и от этого чуть ли не переходящим в кошмар. Это не могло сбыться ни при каких обстоятельствах, и всё-таки Гарри видел Северуса на расстоянии протянутой руки. Настоящего, живого и удивительно мирного, будто из параллельной вселенной. Они уютно устроились в саду, и вокруг цвели тысячи цветов. Это было весной? Или летом?.. Гарри судорожно глотал воздух и не мог наглядеться, теряясь в несуществующем мире. Северус Снейп читал ему Шекспира — он понятия не имел, что это был за сонет, но Шекспир писал все свои поэтичные вещи, только чтобы звучать этим бархатным голосом. Северус держал маленький сборник стихов, целиком помещавшийся в ладони, и проговаривал каждое слово, точно театральный актёр. Гарри плыл на волнах этой зыбкой реальности и впервые за долгое время до конца понял, что значит счастье — какое оно для него. Вызвав своего первого патронуса, он вообразил себе невозможную картину живых родителей рядом. Это было заветное желание ребёнка, нуждавшегося только в них, — но всё давно изменилось. Сейчас его идиллией и настоящей гармонией стала зелёная-зелёная усадьба, бегущая вдаль бесконечными полями, и незнакомый сонет, рассказанный родным голосом, и Северус, смотрящий на него влюблёнными глазами. Они даже казались светлее, эти глаза, из плена которых нельзя было вырваться. Волосы падали на лицо мягкой волной и тоже утратили свою черноту. Одежда выдавала в нём богатого, а манеры — благородного человека. Почему Гарри всё это снилось? Северус нахмурился, тотчас уловив охватившее его смятение. Он закрыл маленькую книжку и спрятал её к себе в карман, чтобы повернуться обратно и накрыть руки Гарри своими ладонями. — Завтра продолжим? — спросил Гарри, предчувствуя, что сеанс сегодняшних чтений окончен. Стало ли тому виной его замешательство — или всё так и должно было быть? — Нет, завтра мне нужно уехать, — последовал сдержанно-тёплый ответ. Только теперь Гарри понял, что здесь не было места никакой магии. Он словно очутился в одном из английских романов, какие миссис Дурсль читала в редкие времена своего уединения, поручив племяннику все домашние дела. Гарри было совершенно неважно, каков конец у этой истории, пока Северус не сводил с него очарованного взгляда. Может быть, подумал он, впервые отчётливо осознавая себя во сне, ему хотели что-то сказать, просто не напрямую. Может быть, этот Северус, не скрывающий своих чувств, был неведомым образом связан с настоящим — заключённым в теле дементора. Может, между кошмарным существом, выпивающим души, и этим человеком без тени темноты на душе не было никакой разницы. Теперь Гарри был практически уверен, что сны что-то значат. — Ты же ненадолго? — он наблюдал, как собственные губы зашевелились в этом вопросе. Как Северус мгновение смотрел на них, прежде чем снова поднять глаза. Северус только кивнул ему, ничего не сказав. И улыбнулся. И это был первый раз, когда Гарри увидел его искреннюю улыбку. Ему стало нестерпимо страшно больше никогда сюда не вернуться. Ни влечение, предложенное ожившему трупу, ни безраздельное доверие дементору не могли сравниться с такой, как в этом сне, любовью.

***

Азкабан — могила человеческих душ, когда-то сказала ему Луна Лавгуд. Луну нельзя было принимать всерьёз, чтобы не свихнуться, но стоило слушать, если потерял верный ориентир. Луна напоминала Дамблдора, Трелони и саму же себя одновременно. Она сказала ему эти слова, когда они боролись за Драко и таких же, как он: волшебный мир смотрел на них как на прокажённых. Азкабан уничтожает всё светлое, что осталось в преступниках, потому что дементоры годами питаются этим. Знаешь, как появляются дементоры, Гарри? Папа говорит, что те, которые не очень жестоки, имеют своих тёмных, уродливых мозгошмыгов. Хотела бы я увидеть их. Луна, конечно, понятия не имела о том, что один такой дементор действительно существовал — появился после войны. Может, это было её предсказанием, может быть, нет. Гарри спускался по ступеням, которым не было ни конца, ни начала. Путь не был долгим, но мороз пробирал до костей ещё с берега моря. По приказу министра вокруг башни уже давно не кружили дементоры в своих чёрных отрепьях, однако за несколько столетий могильный холод проник в каждый камень. Гарри уверен был, что его встретит один из коллег, которые теперь посменно дежурили и следили за порядком в этом пугающем месте. Он даже знал тех, кто хотел бы работать здесь вместо розыска беглых Пожирателей или иной борьбы с преступностью. Идиоты, думал Гарри, в который раз вздрагивая от вселенской тоски, ломающей кости. В самом деле, кто вообще мог захотеть очутиться в Азкабане, с дементорами или нет, — добровольно? Это именно ты и есть, Поттер, по-снейповски рассмеялся над ним внутренний голос. Он изумлённо уставился на Кингсли, явившегося сопроводить его лично. Не позволил этой эмоции остаться на лице уязвимостью — и всё же был выбит из колеи и не мог понять собственных чувств. Кингсли не доверял ему? Оберегал? Разве у господина министра не нашлось никаких срочных дел? Или Гарри Поттер и был — самым срочным, с невообразимым исходом? И вот он спускался по старым ступеням, непрочным на вид, кое-где развалившимся. То, что Северуса держали внизу, точно монстра во плоти, по-новой поднимало в нём улёгшуюся было злость. Что, тот смог бы просочиться сквозь башню и кинуться в море? Напасть на авроров и сбежать? Разве камеры с толстыми холодными стенами было недостаточно, чтобы его изолировать? Шаги смолкли. Тени не шевелились. Дверь лязгнула. Кингсли вскинул палочку, наставив её на самого Гарри. Холодный пот пополз по коже, как если бы дементор уже возник перед ними. А может, Гарри просто ощущал присутствие Северуса и во снах, и сквозь стены. — Не надо, — сказал он хрипло: голос почему-то не слушался. — Не надо навешивать на меня свои щиты. Я в состоянии вызвать собственного патронуса. Это один-единственный дементор, Кинг. — Хотел бы я верить, что он не станет для тебя самым опасным, — прокаркал тот. Может быть, в Азкабане вообще не полагалось говорить. Веками в этом замке, воздвигнутом одним жестоким магом, происходили жуткие вещи. Он заманивал к себе на остров, пытал и убивал маггловских моряков, чтобы развеять скуку одинокой жизни. Никто не знал, откуда вокруг и внутри крепости появилось столько тёмных тварей — слетались ли те на звуки предсмертных криков или Экриздис научился плодить их. В каждом веке был свой Тёмный Лорд; иногда даже два, вспомнил Гарри слова одного из профессоров Академии. Это всегда было популярно. А значит, будут и другие. Как и другие герои. Здесь и сейчас мы должны понять, что у них в голове. А точнее — проникнуть к ним в голову. Верно, мистер Поттер? Возможно ли не просто установить контакт, а проникнуть в сознание дементора? Гарри снова и снова крутил в голове слова Луны. Наконец Кингсли шагнул назад, вскрыв ещё один слой хитроумной защиты. Так отступают, понимая, что любые убеждения не будут иметь никакой силы. — У тебя полчаса, Поттер. — Час. Кингсли открыл и закрыл свой рот, не подобрав цензурных слов, как было легко догадаться. О, Кингсли многое мог бы — хотел бы ему сказать. Гарри Поттер был той ещё занозой в заднице, особенно когда дело касалось Снейпа. Поэтому в конце концов он только прошипел сквозь зубы: — Разберёмся, — и с этим впустил Гарри внутрь.

***

Если бы Гарри не ждал абсолютной тишины, которая его поглотила, то вскоре сошёл бы с ума. Эта камера, под землёй и в кромешной темноте, больше всего походила на склеп. Не хватало висящих на стенах факелов и неповторимого запаха трав, иногда пролетающих призраков — и человека в чёрной мантии, который неотступно следовал за Гарри, как тень. Но всё перевернулось. — Люмос, — прошептал он, не собираясь освещать пространство патронусом. К тому же сейчас не был уверен, кто вырвался бы из его палочки вместо привычного оленя. Поток света помог разглядеть каждую стену и каждый угол этого тёмного, тёмного места. Конечно, здесь не было окон — и всё было чёрным. Безлюдным, беззвучным, безрадостным. Впрочем, никто не пытался забрать его светлые чувства и наполнить душу холодом. Однако дементор всё же прятался среди теней, потому что Гарри наконец ощутил за спиной чьё-то присутствие. Губы растянула улыбка сумасшедшего. А ведь безумие всегда неподдельно и всепоглощающе. — Се-ве-рус, — выговорил он в эту мертвенную тишину, словно заклинание. Сбился со счёта, сколько предпринял попыток, чтобы портрет в кабинете директора Хогвартса заговорил, но все, кого он расспрашивал, разводили руками. Возможно, неверно написанная картина. Так и не заключённый в неё оттиск личности. Или проклятие, уничтожающее любые посмертные воплощения. Или — ещё не шагнувшая за грань душа. И это была правда: душа Северуса Снейпа в самой уродливой что ни на есть оболочке наконец сомкнула на его плече свою тощую, костлявую, но ощутимую руку. Дементор навис над ним, как сама Смерть. Обернувшись к нему, Гарри продолжал улыбаться всё шире. — Привет. Словно это была встреча двух старых знакомых. Словно тени и стены перестали иметь хоть какую-то силу и рухнули. Словно Гарри не просто вернулся к зеркалу Еиналеж, а переступил сквозь его опустевшую раму, и силуэт, весь закутанный в чёрную мантию, встретил его и увёл в мир из снов. Словно Северус тоже их пережил — все эти тёплые, странные, необъяснимые сны. Гарри вздрогнул, очнувшись. Дементор завис перед ним, больше никак, кроме этой руки на плече, не пытаясь его тронуть. Он и сам едва уловимо раскачивался в воздухе — и дышал, всасывая в отвратительную дыру вместо рта только воздух. Никакого чужого тепла. Гарри не обнял его только потому, что боялся что-то разрушить. Спустя секунду его озарило. Даже не зная, сработает ли это и в какой мере, он направил на несчастное существо палочку и выкрикнул: — Легилименс!

***

Очертания Азкабана остались далеко позади. Всё, что было реально, развеялось в мгновение ока, словно Гарри снова просматривал воспоминания в Омуте памяти. Он огляделся и тотчас узнал площадку Астрономической башни, на которой каменным изваянием застыл не директор — пока ещё профессор защиты от тёмных сил Северус Снейп. Гарри обогнул его безмерно напряжённую фигуру, чтобы увидеть лицо, по которому невыносимо скучал. Лицо Северуса побелело от ужаса. Его чёрные глаза странно блестели, а губы подрагивали: похоже, самоконтроль этого человека достиг критически низкой отметки. Пальцы стискивали палочку с такой силой, точно хотели разломать надвое. Сердце Гарри окончательно ушло в пятки, когда Северус моргнул впервые за всё это время — и принялся остервенело тереть глаза рукавом. Он дышал слишком часто, как будто не просто взбирался — бежал сюда. — Мальчик не должен умирать, Альбус, — выговорил он в никуда нетвёрдым голосом, в котором звенело отчаяние. — Какова бы ни была цена его жизни. Затем развернулся и покинул башню размашистым шагом. Сцена переменилась. Теперь Северус листал старинный фолиант, каждый раз едва морщась, когда страницы, к которым он прикасался, занимались огнём и осыпались пеплом. Гарри никогда не видел подобных проявлений тёмной магии и приник к нему ближе, заглядывая через плечо. Он мало что понял — кроме нескольких многоступенчатых, отвратных проклятий, с которыми сталкивался по работе. Очевидно, книга была не для лёгкого чтения. Позади зашелестело, и механически обернувшийся на звук Гарри едва не заорал, увидев нечто омерзительное: два красных глаза и безносое, бескровное лицо с улыбкой маньяка на нём. Лорд Волдеморт всё ещё здравствовал на территории Малфой-мэнора. — Нашёл, что ис-скал, С-с-северус-с-с? — прошипел он, точь-в-точь как змея. Скосив глаза вниз, Гарри тотчас заметил Нагайну: та послушно вилась следом, держась края тёмной мантии. Шрам больше не болел, но от этой картины мгновенно разыгралась мигрень. Северус, однако, даже не вздрогнул, спокойно ответив: — Минуту, мой Лорд. Ваши книги требуют особого обращения. Но теперь мне гораздо больше известно о связанных с душами проклятиях и ритуалах. — Твоё любопытс-ство похвально, — сказал Волдеморт практически мирно, хотя это ощущение было насквозь обманчиво. Гарри понятия не имел, как Снейп мог вести этот разговор, продолжать это взаимодействие — и не свихнуться. Добровольно прийти сюда, чтобы… спасти его. Гарри. — Ты вс-сегда был умнейшим человеком, С-северус. Чего ты хочеш-шь достичь? И сейчас, понял Гарри, Снейп должен выложить всё как на духу. Только тогда тот поверит ему. Северус должен рассказать нечто такое, что впоследствии станет губительным для него самого, чтобы Волдеморт не заподозрил, что кто-то может пойти на такую жертву. Единственное, в чём Тёмный Лорд оставался слепым, как младенец, — это самая светлая магия. Жертвенность. То, чем его поразила Лили. Северус молчал, подбирая слова, совсем недолго. — Это ритуал изъятия души, мой Лорд. Когда-то я слышал о нём лишь немногое. Тот, кто проводит его, вынимает всю эту невидимую субстанцию, душу, из тела другого человека и присоединяет к собственной. Эта вторая душа становится для настоящей щитом. Таким образом сделавший это получает мощную защиту, способную выдержать любое проклятие. Я… не уверен, что происходит с жертвой. Кем, а вернее, чем она становится. Лишённое души тело, подверженное темномагическому ритуалу… В этом мне требуется ваше руководство. Однако, похоже, Тёмного Лорда никогда и нисколько не интересовали судьбы жертв. — С-стать неуязвимым, Северус? — отвратительные красные глаза сощурились. Гарри совсем, совсем не нравилось, к чему всё шло. Тонкие зеленоватые пальцы с нестрижеными ногтями вертели в руках палочку, будто играючи подбирая заклятие для зарвавшегося слуги. — Вот к чему ты с-стремишься? Северус Снейп, чёртов слизеринец, которым когда-то был, дошёл до крайней точки безрассудства. Не выдержав, Гарри подлетел к нему и тряхнул за плечо, но — конечно — рука прошла сквозь. Какого хрена тот так очевидно ставил себя под удар?! — Боюсь, ставки довольно высоки. Орден не доверяет мне, как доверяет Дамблдор. Но Альбус становится слабее: он проклят, насколько я могу судить по виду его руки. Я предполагаю, что настанет время, когда он выйдет из игры, и тогда моё положение в Ордене… Несомненно, я не дам им никакого повода. Но есть те, кто хотят отомстить мне только за то, что я ношу вашу метку. И я хотел бы обезопасить себя, чтобы всегда оставаться вашей правой рукой, мой Лорд. Если позволите. — Вс-сё это верно. Однако я вижу, что в тебе говорит нечто большее, — взгляд Риддла пронизывал, плавил внутренности, выжидал малейшей оплошности. — Я знаю, что тебе хочется если не познать с-секрет моего бес-смертия, то найти с-свой способ стать выше их, выше людей Ордена, выше других моих слуг. Только я обладаю знаниями, о которых ты просишь. Но что ты можеш-шь предложить мне взамен? А что я получу взамен? — сказал Дамблдор вечность назад. Плечи Снейпа окаменели ещё сильнее. Он тоже услышал это как наяву. Гарри до слова знал, каким будет ответ. — Что угодно. Волдеморт вцепился своими пальцами, мало похожими на человеческие, в чужой подбородок и развернул лицо Снейпа к себе. Книга захлопнулась, вспыхнула вся — и сгорела. Огонь был ядовито-зелёным. Затем Риддл направил на него свою палочку, и в глубине чёрных глаз смиренно упали любые возведённые щиты, чтобы Тёмный Лорд беспрепятственно вторгся в сознание. Гарри ещё успел услышать, как Северус застонал, стиснув зубы, как потом закричал, и эта сцена тоже исчезла. Теперь он оказался в Запретном лесу. Окрестности были хорошо знакомыми, несмотря на глубокую ночь. Вскоре его вниманием безраздельно завладела сгорбленная спина в чёрном сюртуке, как если бы этот стоящий на коленях человек потерял последнюю надежду. Снейп, а это был именно он, словно постарел на десяток лет со времени прошлого воспоминания. Он кропотливо собирал с земли что-то липкое, светящееся серебром. Гарри, ошеломлённый, застыл, вспомнив, при каких обстоятельствах видел точно такую же картину. Когда Снейп поднялся и направился обратно к замку тяжёлым, но всё ещё быстрым шагом, Гарри пригляделся к остаткам волшебной субстанции. Это была пролитая кровь единорога. И было нетрудно понять, что не кто иной, как Северус, только что совершил это преступление. Вихрь унёс его и из этого места. Попав из него в кабинет директора, Гарри вздохнул с облегчением. Никакого Тёмного, мать его, Лорда. Никаких мёртвых единорогов. Ничего ужасающего, стремительно ведущего к гибели души Снейпа во имя его, Гарри, души. Снейп сидел в том же кресле, в котором раньше сидел Дамблдор, и невидяще смотрел на собственные руки. Может быть, задавался вопросом, сколько ещё непростительного должен ими совершить. И как низко ещё способен пасть. Гарри полагал, что так ясно различает его мысли и чувства, потому что находится внутри его головы. Это знакомство с Северусом оказалось ещё теснее и ближе, чем семь лет назад. Оно открывало ещё один слой его личности, его настоящую верность, поскольку он лгал даже Дамблдору — притом столь же искусно, как Риддлу. Но никто, и особенно Гарри, не должен был этого знать. Портрет Дамблдора заговорил, будто продолжая старую беседу, и казалось, что она тянулась уже долгое время: — И всё же я хочу понять, что с тобой, Северус. Не обманывай старика заверениями, что это лишь твоё беспокойство о нашем плане. Он в полном порядке. Гарри получил меч, и теперь тебе осталось передать ему самое главное. То, что мальчик непременно должен узнать. — Он обо всём узнает, Альбус, — отрывисто кивнул Снейп. — Я уже дал вам своё слово и сдержу его. — Однако меня всё больше тревожит то, что я вижу, — проницательно заметил Дамблдор, поблёскивая стёклами очков-половинок с холста. — Смею заверить, вы не видите ничего стоящего внимания. — Мне необязательно жить, чтобы чувствовать тёмную магию, Северус. Я преуспел в борьбе с ней настолько же, насколько Тёмный Лорд постиг её глубины. Тёмная магия беспредельна и ни с чем не сравнима, но разрушает самое ценное, что есть в человеке: его душу. Снейп вздрогнул, точно от пощёчины. Слова Дамблдора были безошибочны и оттого нестерпимо болезненны, как нож, вонзившийся в свежую рану. Он встал, только чтобы отпрянуть от вездесущего, всезнающего бывшего директора. — Моя душа запятнана до такой степени, что я уже давно её не ощущаю. Позвольте мне просто исполнить мой долг, Дамблдор. И катитесь к дьяволу: я больше не желаю вас видеть. Снейп пробормотал заклинание и удовлетворённо смотрел, как портрет Дамблдора оторвался от стены, открывая опустевший тайник, и как снова приклеился к ней — своей лицевой стороной. Теперь Дамблдор обречён был глядеть в никуда. Он, конечно же, мог перебраться на любую другую картину в этом кабинете, и тогда всё продолжалось бы до тех пор, пока Снейп не развернул бы их все. Эта маленькая месть не принесла и тени радости. Он теперь вообще не способен был её испытывать. Кровь лично убитого единорога, как и кровь лично убитого ребёнка, какого-то больного маггла, ждала своего часа — когда он сможет добраться до Гарри и закончить это мордредово зелье. Альбус Дамблдор был прав, прав от первого до последнего слова. Он зашёл туда, откуда уже нельзя было вернуться. Следующее воспоминание привело Гарри в тёмный подвал. Снейп, осунувшийся, выглядевший так, словно не спал и не видел себя в зеркале весь этот год, сосредоточенно варил в котле нечто беспримесно-чёрного цвета. Под его левой рукой была раскрыта старая книга, похожая на ту, что он просматривал в доме Малфоев. Правая рука неустанно направляла палочку то внутрь котла, то на тело, которое лежало на полу без сознания… Теперь Гарри не сдерживался — закричал, узнав у ног Снейпа самого себя. Он потерянно огляделся вокруг: окон не было, свет сюда не проникал. В какой из дней их жизни в лесу Дин это случилось? Когда Снейп сумел его… выкрасть? Он пробился сквозь защитные барьеры Гермионы и стёр им всем память? На лежащем на полу Гарри не было никакой одежды, а на груди мерцали руны. Настоящего Гарри заколотило, хотя он и знал, что всё кончится благополучно. Левой рукой Снейп достал нож и провёл им по собственному запястью, держа его прямо над котлом. Кровь попала в зелье, которое от этого сверкнуло огненным кругом. Снейп зачерпнул его и поднёс к Гарри, влил в приоткрытый рот. После этого снова поднял палочку и заговорил что-то на латыни, с каждым словом мучительно морщась. Гарри удивлённо смотрел, как после череды таких действий изо рта Снейпа вырвался мерцающий ярко-серебряный сгусток. На секунду повиснув в воздухе, тот устремился к другому живому существу — самому Гарри. Он с ужасом понял, что всё это отчётливо напоминало сотворение крестража. Как и Волдеморт, Снейп подселял к Гарри нечто чужеродное. Но эта душа была цельная, отданная добровольно. Тёмный ритуал, призванный присвоить себе чужую душу и получить единоразовую неуязвимость от Убивающего заклятия — которое поразит другую и не тронет твою, — в руках Снейпа превратился в ритуал жертвы собственной души. Для него, Гарри. Снейп обессиленно опустился на пол. Он тяжело дышал, но не корчился, не умирал — ничего в этом духе. Как будто, лишившись души, можно было жить дальше. Мелькнула догадка: каким-то немыслимым образом Снейп будет функционировать до тех пор, пока с его душой в теле Гарри ничего не случится. Но что это будет за существование? Его затянуло в новое воспоминание. Он думал, что увидит битву, однако очутился в личных комнатах Снейпа — чего меньше всего ожидал. Северус стоял перед зеркалом, опираясь на ближайшую стену так, словно только это и позволяло ему удержаться на ногах. Гарри встретился взглядом с отражением — и закричал снова. Это было самое жуткое зрелище: некогда человек в процессе превращения в безобразную тварь; ещё осознающий себя в полной мере, но бессильный остановить необратимый процесс. На его голове, деформированной и принявшей форму кривого овала, остались редкие клочья чёрных волос; глаза впали и уменьшились; кожа стала серой и отслаивалась, как бывает у трупов; и без того длинные, тонкие пальцы стали пальцами скелета: одними костями без плоти. Когда-то внушительный нос почти отвалился. Лицо покрылось слизью и струпьями. Он был неестественно худ, неестественно высок, и всё живое сползало с него, как старая кожа. Но самым уродливым был его рот. Едва Снейп разомкнул отсутствовавшие теперь губы, как в нижней части его лица образовалась чёрная овальная дыра, больше всего напоминающая воронку. Снейп попытался вдохнуть, и по стеклу зеркала пошли морозные узоры. В ещё человеческих глазах Гарри видел настоящий страх. Рот засасывал в себя всё, чем мог насытиться в покоях одинокого человека: редкие яркие краски выцвели, несколько колдографий перестали двигаться, огонь в камине потух. Несомненно, Северус точно знал, что он такое, как знал и то, что жертву ритуала ждёт ужасный конец. Но Гарри изумлённо наблюдал, как его костлявая ладонь схватила палочку и взмахнула ей, беззвучно накладывая мощное заклятие иллюзии. Всё стало возвращаться обратно: конечности обрастали плотью и кровью, к лицу хлынул цвет, воронка вместо рта исчезла. Казалось, теперь перед зеркалом стоял тот самый Северус Снейп, которого все они помнили. Слегка измождённый, слегка постаревший. Но, увидев его изменившийся облик, Гарри больше не мог обманываться иллюзорным. Северус замер, прикрыл глаза, и Гарри понял, что он очищает свой разум — единственное, что осталось нетронутым. Что позволяло ему вот так маскироваться. Что — пока ещё — было слишком сильным, чтобы разлагаться вместе с телом. И всё же у директора Снейпа оставалось катастрофически мало времени. Он вылетел из комнат в коридор, и во взметнувшейся чёрной мантии Гарри почудился разодранный по краям балахон. Всё снова переменилось — и на этот раз Гарри наконец угадал, куда попадёт. Он очутился в Визжащей Хижине, словно в недавнем сне, словно семь лет назад. Его двойник, Гермиона и Рон прятались за стеной под мантией-невидимкой, а Северус стоял напротив Волдеморта — вытянутый, как струна. Под маскирующими чарами неотличимый от человека. Гарри до слова помнил этот разговор, и всё же теперь в нём открывались новые грани. — Ты был хорошим и верным слугой, Северус, — с безразличием и мерзким пафосом бросили ему в лицо. — Но только я один могу жить вечно. И Гарри понял, что Риддл имел в виду не только владение Бузинной палочкой, но и просьбу Снейпа помочь обмануть смерть; выходит, Северус окончательно подписал себе смертный приговор, когда посмел посягнуть на секреты, над которыми мог чахнуть лишь его Повелитель. Гарри понял, почему Риддл не стал использовать Аваду, а отдал команду змее. Риддл — глупец! — полагал, что Снейп провёл этот ритуал для себя и сейчас защищён от смертоносных проклятий и ядов. Так что просто велел своему живому крестражу сожрать обе души. Снейп упал как подкошенный, когда Волдеморт безмолвно поразил его режущим заклятием огромной силы. Ушёл не оглядываясь. Это правда: кем бы ни была жертва, она навевала на него смертельную скуку. Нагайна немедленно вгрызлась Снейпу в шею — а потом к нему бросились трое юных волшебников, ничего толком не знающих, не владеющих и тысячной долей навыков Риддла. Принеся себя в жертву и оставшись без души, в своём истинном облике Снейп был наполовину дементором, и всё, чем могла поживиться Нагайна, — его стремительно гниющее тело. Но даже теперь он делал всё, что от него требовалось. Было ли дело в особом контроле ума, в исключительности самого Снейпа — Гарри не знал. — Посмотри на меня… — прошептал тот из последних сил, выдав Гарри все необходимые воспоминания и даже пояснив, как с ними поступить. И перед лицом смерти Снейп ненароком не открыл ему ничего лишнего, и в последние секунды его действия были безукоризненно выверены! А ещё, понял Гарри, Снейп хотел умереть таким образом: выполнив все возложенные на него миссии и не дожидаясь окончательной трансформации. Стало ясно и то, почему Снейп не торопился передать ему план Дамблдора — как выиграть войну — пораньше. Когда угодно до этого последнего момента. Ведь в приоритете всегда стоял другой — как обеспечить выживание Гарри любой ценой; отдав только свою душу, а не воспоминания, Снейп всё равно достиг бы цели. Он вряд ли хотел бы, чтобы Гарри тотчас же подставился под Аваду, а потом снова стал уязвимым, но всё же рассказал и то, что директор велел. Гарри исполнял просьбу: смотрел и смотрел на него, не зная, что делать с собственными чувствами. Если до этого момента он думал, что любит Северуса Снейпа, то теперь знал, что не сможет без него жить. Заклинание легилименции разорвалось. Гарри вышвырнуло обратно в камеру Азкабана. Прежде чем он успел сказать Северусу хоть одно слово, прежде чем успел отвести от него растерянный взгляд, дверь распахнулась с оглушительным грохотом. — Экспекто Патронум! — заорал Кингсли, ударив по Северусу так, словно тот был лишь тварью, напавшей на Гарри, и ничем иным. Словно ничей мир только что не перевернулся. Словно Гарри не хотел насовсем здесь остаться.

***

Тянулась глубокая, тёмная ночь. Но на этот раз сна не было ни в одном глазу. Северус и без того не покидал ни мыслей, ни души, ни даже физической памяти. Гарри лежал на коленях Гермионы, как несчастный, выброшенный на улицу, вымокший под дождём кот. Ни на что большее сил не хватало. Гермиона была лучшим в мире советчиком и собеседником — сколько бы ни прошло лет. И сейчас ему как никогда нужен был её мозг. Её сердце. Её понимание. Гарри сохранил бы всё, что узнал, в полной тайне, но тогда ему ничего не сделать для Северуса. Кроме того, он должен был разгадать всё недосказанное. — Выходит, с одной стороны, это всё было зря, потому что Авада убила сидевший во мне огрызок души Тома. Дамблдор уж наверняка просчитал это! Только так и не удосужился поделиться с Северусом надеждой, что я выживу. Или рассказать о крестражах. Будто после всех этих лет остались хоть какие-то основания ему не доверять! — Тш-ш, Гарри, тише, — Гермиона успокаивающе погладила его по голове. — Мы не можем поставить себя на его место. Наверняка у него были свои… Гарри фыркнул, оборвал её, категорически не желая слышать о всеобщем благе и тяжести этой ноши. Так и не остывшая с годами, его обида на Альбуса Дамблдора сводилась к Северусу — как и всё остальное. — Всё проще. Он не мог и представить, что Снейп сделает… нечто подобное. Безумное, тёмное, отчаянное. И никто не мог. Это на одном уровне с жертвой моей мамы, Гермиона. Для такого недостаточно просто привязаться ко мне, понимаешь? Помедлив, она кивнула. Гарри всё продолжал, потому что не мог удержать это внутри, потому что только так мог свободно дышать: — А с другой стороны… Именно то, насколько искренне и мучительно он хотел, чтобы я жил, спасло и его самого. Если можно так это назвать. Не знаю, что конкретно означает душа, в какой мере это наш разум или чувства… Но если бы его душа была с ним, то Нагайна её уничтожила бы. Том отдал ей именно такой приказ. А теперь — мы с ним связаны. — Это так… беспрецедентно, — сказала наконец Гермиона. — Моего опыта и моих знаний недостаточно, чтобы судить, Гарри. Это тёмная магия, о которой мы вообще мало что знаем. Притом в худшем своём воплощении. — Похоже, защищать меня стало для него смыслом жизни, — открывшееся понимание захлестнуло его, перекрыв кислород: — Погоди, он же… Да, Гермиона! Конечно! Вскочив, Гарри суетливо поймал её плечи и взгляд — будто хотел передать свои мысли беззвучно. Гермиона хмурилась, что значило — ему всё-таки придётся облечь это в слова. Это — знание, свернувшееся под рёбрами пушистым клубком. Нечто живое, трепещущее, осязаемое. — Торжественно клянусь, — заявил он, — что Северус Снейп — самый уникальный человек на планете. — Ох, Гарри… — Гермиона посмотрела на него так, как целители смотрят на безнадёжных душевнобольных. Гарри не было дела до слухов и взглядов. Все эти мордредовы семь лет. — Ты подумай как чёртов гений, как сотрудница секретного отдела министерства. Если он сделал это ради меня — если отдал свою душу и стал проклятым существом ради меня, — то это была жертва. Самая сильная светлая магия. Одновременно Северус обратился к таким глубинам тёмной, о которых не знал ни один приспешник Риддла. Изъятие души, убийство единорога, убийство, блядь, ребёнка! Все эти кошмарные, непростительные вещи. Кто ещё способен и на то, и на это? Конечно, он стал дементором — и сохранил свои человеческие воспоминания. Умер и жив. Если бы Снейп был, э-э, зельем, то от сочетания «ингредиентов» случился бы чудовищный взрыв! — Гарри дошёл до бредовых метафор, не зная, как иначе это объяснить. Вечная загадка. Противоречие. Хаос. Многоликая бездна, которую никогда не постигнешь. Непроницаемая чернота, чистый свет. Вот чем была душа Северуса Снейпа, которая теперь жила у него, Гарри, внутри. Где-то около сердца. — А ещё, — прошептал он, выпустив наружу всю свою грызущую тоску, всю свою глупую надежду, — такие вещи не совершаются кроме как из любви, и я… — Ты не поможешь ему, Гарри, — Гермиона сию же секунду прочла его тайное желание. Её звонкий голос зазвучал твёрдо и беспрекословно. — Если человек может стать инферналом, или призраком, или, как видим, дементором, то обратного пути от смерти к жизни не существует. Волдеморт и тот не сумел отыскать его. Нет никакого… воскрешения. Мне жаль, — вздохнула она с непритворной горечью. — Похоже, я ошибалась, отговаривая тебя идти к нему. Но умоляю остановиться сейчас, если ты не примешь то, что реально. И то, чем… того, кем он стал. Это всё было правдой, ничем иным. Если слепо гнаться по следам прошлого, потеряешь всё. Гарри крепко-крепко её обнял. От неё пахло книгами: этими старыми жёлтыми страницами, и свежими чернилами, и теперь — невысказанной усталостью. Она же вместе с ним не спала целую ночь. На секунду он представил, что в его руках не Гермиона, а Северус. Что в его руках — больше не отпускать. Сперва Гарри даже не поцеловал бы — вжал его в себя до треснувших рёбер, чтобы вернуть ему всё утраченное тепло. Если бы только их ничто не разделяло. Если бы Северус остался человеком. Если бы они сошлись в одной точке пространства и времени… Если бы. Оно искушающе глядело на Гарри из зеркала, зовя за собой, но он остался по эту сторону. Северус — жив. Его душа в безопасности, рядом с душой Гарри. Это самое главное. — И теперь я могу объяснить очень многое, — говорил он, говорил и говорил. Где-то вдалеке занимался рассвет. — Если его душа действительно осталась во мне… Вот почему все эти годы я не мог отпустить его и нормально жить дальше. Вот почему так легко и глубоко проник в его сознание, будто применил легилименцию к себе самому. Вот почему мне снятся эти сны! — вспомнил нечто постоянно зудевшее на задворках сознания. — Сны? — нахмурилась Гермиона, зевнув. Это было не совсем в её компетенции, но куда яснее ритуалов и зелий, требующих убийств невинных существ. И определённо не самое подходящее слово после мозгового штурма вместо человеческого отдыха. — Что за сны, Гарри? Самые лучшие сны. Их единственный способ увидеть несбывшееся. — Думаю, — сказал он ей, — это не только плод моих мыслей и воспоминаний о нём. Это что-то… одно на двоих. Может, Северус… э-э… предлагает мне выбор, показывая заведомо невозможную или слишком реальную сторону себя, хочет оттолкнуть или предупредить, а я… я всегда иду к нему. Потому что не может быть ничего проще.

***

Гарри сидел перед Кингсли. Опять. Наступило новое утро, и ещё, и ещё одно, а его отпуск, куда он сам себя отправил, так и не прервался. Робардс прислал ему вопиллер, и Кричер развеял его, едва только тот начал орать. Потому что прерогатива орать в этом доме принадлежала только миссис Блэк, и больше никому. А потом Гарри обнаружил у своих ног патронус министра — серебристую рысь, которую уже имел неудовольствие видеть в Азкабане на днях. Таким образом, жизнь продолжалась. Просто встала с ног на голову, только и всего. Или наконец-то пошла в верном направлении. — Гарри… — Я знаю, — ослепительно улыбнулся он. — Кингсли, я знаю, что мной недовольны. И я не отправляюсь в Индию искать нирвану, не ухожу в маггловский мир насовсем, не собираюсь стать новым Тёмным Лордом. В последнем меня, знаешь ли, периодически подозревают. — Ты закончил? — осведомился министр без особой надежды. — Мечтай, — вздохнул он и нахмурился. Они с Кингсли давно были на короткой ноге, но сейчас следовало обозначить намерения. — Мне на самом деле нужно время. Отпуск, отстранение, повышение квалификации или больничный — обставь как угодно, суть от этого не поменяется. Как видишь, я выжил после встречи с Северусом, в чём ты сомневался и несправедливо ударил его заклинанием. Я… не могу сказать тебе всего, это не моя тайна. Это связано с почившим Томом Риддлом, Кинг, вот тебе единственный намёк. Просто поверь на слово в том, что я могу общаться с Северусом лучше, чем кто-то ещё, кто угодно ещё. Вероятно, он подтвердит это, если ты его спросишь. Он уже сообщил мне что-то очень важное, и я хочу контактировать с ним без ограничений, и мне давно не семнадцать. Я несу полную ответственность за свою жизнь, если именно за неё ты так опасаешься. Кингсли смотрел на него, будто на неведомого зверя. Гиппогрифа с тремя головами. Русалку на суше. Фестрала зелёного цвета. — Что ты сделаешь, если он попытается тебя поцеловать? — нехитрый, даже очевидный вопрос казался проверкой. Гарри хмыкнул: — Кинг, скажи, а как именно он высасывает души? Нападает на узников? Вы тайком подсовываете ему особо опасных? — В Азкабане никто никого не высасывает, — процедил Кингсли неприязненно: сама эта мысль вызывала отвращение. — Уже целых семь лет. Это одна из первых моих реформ, если помнишь. — Конечно. Я же тогда выступал в её поддержку. И мы возвращаемся к вопросу инстинктов конкретного дементора. Он далёк от невинного пушного зверька, Кингсли, я понимаю. Но вполне разумен, верно? Оставив своё кресло, тот принялся мерить кабинет шагами, будто надеясь подступиться к Гарри Поттеру иначе. Возможность прямого запрета повисла в воздухе зрелым, но так и не сорванным плодом: не могло быть сомнений, что в таком случае правила будут нарушены. В этом Гарри уже давно достиг исключительного мастерства. — Его пища — эмоции узников, а не их души. Ни один дементор не сможет оставаться голодным, так что с появлением Снейпа в его новой ипостаси мне приходится закрывать глаза на собственный указ: никаких тёмных тварей в Азкабане. Но, чёрт бы тебя побрал, дело не в этом! — А в чём же тогда? — вскинул бровь Гарри. — Если ему нужны только положительные эмоции, я с радостью поделюсь ими. Времена, когда дементоры вселяли в меня ужас, давно прошли, а присутствие Северуса вообще никак не ощущается. То есть ощущается — теплом, не добавил он. Ощущается так, словно недостающая часть тебя самого наконец возвращается на своё место. Может быть, эта самая часть и есть вторая душа, к которой он неосознанно и так сильно привык. Кингсли сел, хмуро уставившись на Гарри, как если бы тот сказал несусветную чушь. — Ваше «свидание», — не преминул он съязвить, — длилось больше часа. Из камеры не доносилось ни звука — прости, но я должен был всё контролировать. — Чтобы общество не потеряло своего героя? — фыркнул Гарри. — Или герой не потерял себя самого. Когда я вторгся к вам, застал жуткую картину, и патронус вырвался непроизвольно. Инстинкты аврора и всё в таком духе. Вы находились слишком близко друг к другу. Кажется, он даже к тебе прикасался. Ты смотрел вглубь его капюшона, и твои глаза, Гарри… Не двигались. Остекленели. Ты явно был не в этом измерении, и знаешь, что даёт такой эффект? — Поцелуй дементора, — последовала догадка. — Вот именно. У вас со Снейпом всегда была особая связь. И кто знает, что взбредёт в голову не ему — тебе в первую очередь. Тебе плевать, какую форму он обрёл, тебе плевать на твою работу, всё и всех, и вот что ненормально. Я боюсь не того, что он с тобой сделает, потому что это и впрямь самый разумный дементор на моей памяти. В своё время приходилось сталкиваться и не с такой мерзостью. Я боюсь того, на что способен ты сам. На что ты способен, когда подвержен эмоциям, а Снейп — едва ли не самая сильная твоя эмоция, которая мне известна. Кингсли даже не представлял, насколько был прав. И здесь было что переосмыслить. Что, если переизбыток эмоций, который закономерно сказывался на магии, возникал в том числе потому, что обе души Гарри — жили, чувствовали, реагировали? Потому что давно срослись между собой, став единым целым, и между ними не было никакого конфликта, и Гарри просто воспринимал этот мир — за двоих? Его душевные подъёмы и провалы имели двойную амплитуду — оттого и различались так сильно. Если ничтожный огрызок Тома ощутимо влиял на него, то и Северус — просто не мог не влиять. Ну конечно! Вот почему, когда Снейп умирал, Гарри было по-настоящему больно, а после Победы он мгновенно принял все ошибки, всю вину этого человека — словно те ничего не значили и нечего было прощать. Просто он уже знал его душу. — Я не способен на то, к чему ты клонишь, — сказал Гарри, понимая, что ничуть не лукавит. — Поцелуй Принца, э-э… в смысле, дементора может быть сколь угодно соблазнителен, и меня бы не оттолкнул его облик. И я безраздельно ему доверяю. Но он не станет от этого человеком, а я могу пострадать. То есть — я пострадаю, конечно. Очевидно, нельзя было раскрывать ничего, что касалось перемещения души Северуса, ничего о причинах и последствиях (Кингсли даже не знал о крестражах!), ничего об этом жутком ритуале. Как и крестражи, это знание должно быть похоронено вместе с владельцем. Сейчас Гарри ясно понимал, что поцелуй не принёс бы ничего хорошего — никакого превращения из Чудовища обратно в Принца, как в маггловской сказке. Да и сам он мало походил на Белль. То, что Северус Снейп стал дементором, необратимо. Но его уцелевшей душе лучше оставаться в полной сохранности. Гарри невольно коснулся груди там, где сердце, ощутив неожиданный прилив тепла. — Кингсли, мне нужно поговорить с ним. Если снова поверишь на слово, в прошлый раз мы с ним так до этого и не дошли.

***

Когда впервые оказываешься в кромешной темноте, тебе кажется, что глаза выкололи. Ты ослеп. Однажды Вернон Дурсль закрыл Гарри в шкафу — по-видимому, тот был за что-то наказан, чтобы его привычно заперли в чулане. Перестав видеть любые цвета, он перестал слышать и звуки, и стало оглушающе тихо. Он понятия не имел, сколько его там продержали, и был слишком мал, чтобы сознательно помочь себе магией. В те времена шкаф казался самым страшным местом на свете. Когда попадаешь в ту же кромешную темноту во второй раз, начинаешь к ней привыкать. Даже самая чёрная комната протяжённостью в пару шагов — многолика. По деревянным стенам ползут менее чёрные тени, собственное дыхание помогает отсчитывать время. Ты выдумываешь историю, в которой одиночество превращается в сказочный мир, а тени становятся твоими друзьями. И шкаф исчезает. А в чулане, где протяни руки в разные стороны — и мир не закончится, темнота вовсе не тёмная. В ней легко засыпать и ничего не бояться. Спустя много лет и сам ищешь эту беспросветную чёрную комнату, если там живёт существо, ставшее для тебя солнцем. …Гарри не торопился доставать палочку, надеясь найти Северуса на ощупь или почувствовать, как тот дышит за плечом. Грязно-чёрный силуэт соткался поблизости не так уж и скоро, но Гарри уже машинально ему улыбнулся. Мог ли дементор заговорить первым? — Легилименс, — снова сказал он, и направленное на дементора заклятие снова поменяло направление, но луч вспыхнул и исчез под капюшоном, в глубинах отвратительного лица. На этот раз Гарри никуда не проваливался, потому что Снейп не вёл его по своей жизни. Вместо этого очутился в туманной серой дымке вроде посмертного вокзала Кингс-Кросс, но без каких бы то ни было очертаний и фигур. — Почему здесь так странно? — задумался он вслух, озираясь и не находя ничего конкретного, видимого, осязаемого. «Потому что существо без души выглядит именно так», — отовсюду ответил ему родной голос. Конечно же, это был он. Это Северус с ним разговаривал! Больше того, его голос был человеческим, не потерявшим ни одной своей бархатной нотки, и Гарри мог слышать этот идеальный звук, потому что… потому что… «Твоя память, Гарри. И связь между нами». Мерлин. Голова закружилась, Гарри осел вниз — где бы ни находился, — и бесформенный пол не разверзся под ним. Стало жарко. До того хорошо, что больно дышать. Он не мог прийти в себя, потому что Северус… Северус назвал его по имени. — Это ведь не проекция? — проговорил он растерянно. — Это действительно ты? То есть… Прости, я знаю, что задаю дурацкие вопросы. Не могу поверить, что это реально. Что ты меня слышишь и можешь ответить. Поговори со мной. Ты же… ты же понимаешь, как я те… что я сейчас к тебе чувствую? Так и не вырвавшееся признание обожгло язык — или чем там Гарри теперь формулировал мысли. Он подумал, что, может быть, прямо сейчас это слишком, если только Северус не читает его так же легко, потому что где его душа — там и душа Гарри. У сердца что-то шевельнулось — и этот импульс не принадлежал ему, он это понял. Голос снова зашелестел: «Да. Это слишком. Ты — слишком ненормальный, Поттер, ты даже не пытаешься закрыться от меня здесь, ты не пытаешься закрыться от меня в камере — когда я так близко, что твоя душа в опасности. Твой инстинкт самосохранения — пустой звук, ты позволяешь проклятой твари делать с тобой что угодно. Я прямо сейчас прикасаюсь к тебе, а ты… слишком спокоен». — Ещё. Говори. Обожаю тебя, — вздохнул Гарри блаженно. В голову пришла дурная идея, что одним этим гипнотическим голосом можно завлекать людей в секты. И вот почему последние семь лет его жизнь казалась пустой. А теперь он никак не мог перестать улыбаться. — Моя душа в полной безопасности, Северус. Тебе ли не знать, как надёжно твоя продолжает её защищать. Почему-то повисла тишина — зыбкая, до странности удивлённая. «Значит, ты не умирал, как Дамблдор это задумал? Тебе удалось найти другой способ?» — чуть более хрипло, хотя это и имело смысл только в голове Гарри, спросил Северус. Но от того, что существовало только в голове, оно не было менее реальным. До него запоздало дошло, что, конечно, Северус так и не узнал всего. Никто не делился с ним такими подробностями, как и сам он не открыл причины своего превращения никому, кроме Гарри. Чудо, что его вообще опознали. Что он не исчез. И что Гарри нашёл его. — Нет, — усмехнулся он грустно. — Я умер. Но я был крестражем. Он разорвал свою душу на восемь частей и поместил семь из них в другие… предметы. Дневник, кольцо, медальон, чаша, диадема, Нагайна и я. Волдеморта сгубил его пафос и вечное стремление к символизму. Мы искали и уничтожали их — в этом и была наша миссия на седьмом курсе. Поэтому своей Авадой Риддл уничтожил во мне собственный огрызок. Но, знаешь, ты жив только потому, что твоя душа была со мной — и змея не смогла её тронуть, — поспешил он добавить. Пустота вокруг не накренилась и не заледенела. И Гарри не выбросило наружу. Всё оставалось таким же бесцветным и безликим. Только сердце закололо, хотя он не знал, кто из них это был, в ком из них этот разговор отзывался настолько болезненно. Наконец Северус выдохнул: «Это не жизнь, Гарри. Я не рассчитывал выжить, поэтому… предполагал, что после изъятия души во мне сохранится ещё достаточно разума, чтобы в нужный момент я прекратил своё существование. И смел надеяться, что смогу поддерживать иллюзию, пока Тёмный Лорд жив. Я сумел модифицировать ритуал таким образом, чтобы его действие на жертву было отсроченным. Поэтому искренне считал смертельный укус змеи благословением». — Но потом ты очнулся, став дементором полностью? Как они нашли и узнали тебя? «Когда я пришёл в себя, глаза словно выкололи. Очевидно. Это… крошечное тёмное место, в котором ты заперт, из которого никогда не выберешься. Почему-то осталось сознание. Не знаю, сколько времени прошло. Меня окружили патронусами, это ни с чем не спутать, и я не сопротивлялся. Мне нужно было, чтобы меня испепелили, больше ничего! — воскликнул он загнанно, и Гарри как наяву вообразил себе его состояние в то время. Северус не успел сделать это сам, пока ещё оставался получеловеком. — Однако меня доставили в министерство, как я мог догадаться по звукам. Вероятно, столь слабый и странный дементор привлёк их внимание. Я помню, что был в Отделе Тайн, где со мной впервые попытались связаться. Дементоры могут понимать речь людей и отвечать им ментальными импульсами», — добавил так, словно читал лекцию; вот этот его тон был гораздо более знаком и понятен. — И ты сказал им, кто ты? — нахмурился Гарри. Если бы Северус был человечески материален, то выразительно вскинул бы бровь: «Меньше всего мне хотелось, чтобы об этом узнала хоть одна живая душа. Нет, они установили мою личность с помощью особых проявляющих заклинаний. Разумеется, после этого им всем не терпелось понять, что со мной произошло; я позволил инстинктам взять верх и напал на них, чтобы они уничтожили меня или оставили в покое». — Как ты оказался в Азкабане? — не переставал Гарри расспрашивать его, пока мог. — Ты ведь не можешь выбраться отсюда? «Дементоры не призраки и не проходят через стены, — саркастичный тон Северуса предполагал продолжение: минус пятнадцать баллов с Гриффиндора за идиотский вопрос, мистер Поттер. — Мы с Кингсли заключили своего рода сделку. С моей стороны — пребывание здесь, в этой камере. Я не могу пробраться сквозь поставленную защиту, пока её не снимают, чтобы я время от времени питался светлыми эмоциями заключённых на верхних этажах». — А с его стороны? — выговорил Гарри, потому что действительно не понимал. Что заставило Северуса согласиться на это заточение? Было ли это выбором без выбора, как Дамблдор вечность назад предложил ему должность учителя? Но в этот раз ему не нужна была ни помощь, ни защита, ни жизнь! Секунду спустя донеслось совсем странное: «Министр заверил меня, что Гарри Поттер никогда не узнает, какова моя новая сущность. Очевидно, он не сдержал этого обещания». Гарри моргнул. Вот теперь его выкинуло назад, он разглядел под своими ладонями пыльный каменный пол, а мирно паривший рядом дементор рывком устремился к нему. Ближе. Быстро, как молния. И вдруг — снял капюшон, приоткрыв рот-воронку. И только сейчас стало мертвенно холодно. Мороз поселился в груди, замедлил сердце, побежал по венам. Всё, что было хорошего, всё, чему Гарри улыбался и что любил, вычерпали до дна. Это был не сон: во сне у Северуса под капюшоном мерцали его прежние глаза, две чёрные пропасти, а у настоящих дементоров не было глаз. И у этого — не было. Гарри зажмурился. Он ждал, что снова услышит предсмертный вопль матери, свой самый сильный пережитый ужас, но воспоминание переменилось. «Убей!» — безразличный приказ. «Посмотри на меня». И — «Экспекто Патронум!». И Гарри не двигался, даже когда всё живое тепло сошло с его лица и медленно потянулось наверх, исчезая. «Что ты сделаешь, если он попытается тебя поцеловать?» На деле означавшее: что ты сделаешь, если любимый человек попытается тебя убить? Ледяная рука до хруста собственных костей вцепилась ему в подбородок. Гарри вдруг подумалось: каких сил стоило хладнокровно, чтобы это сработало, бросить в ребёнка — Авадой? Смотреть на него, ждать вот эту секунду, пока он умрёт. Потому что так надо. Единственный выход. Помнил ли Северус, как его звали? Воронка оказалась в паре дюймов от его застывшего лица. Сгусток яркого света уже оторвался от сердца и пополз наверх, к горлу. Как тромб. Это могли быть последние мгновения чьей-то души — чьей-то жизни, — когда он сорвётся с губ, как мотылёк, и погибнет. …вот только окаменевший Северус проверял его, верно? Готовый тут же улететь, если Гарри отшатнётся; готовый забрать, а значит, уничтожить свою душу, если Гарри останется на месте. Хотел ли он до сих пор умереть? В любом случае они больше не смогут разговаривать так, как сейчас, быть близки так, как сейчас. Ни страх, ни бесстрашие не должны управлять вами, учили их в Академии. — Экспекто Патронум, — прошептал он неохотно. Хлынувший сияющий поток оформился в нечто беспорядочное, будто никак не мог понять, что он такое, а затем, когда Гарри отвёл его в сторону, чтобы сам Северус не пострадал… Гарри расхохотался. До слёз. Он смотрел на это и не мог сдержать подступающей истерики. Громко плюхнулся на пол, завыл, и бросивший свои игры дементор подлетел к нему совсем не угрожающе — встревоженно, поскольку был слеп и не мог взять в толк, что здесь творится. Расшиб ли наконец бестолковый Поттер свой лоб. Виновато опустил руку Гарри на плечо. — Ле… — он всхлипнул. От боли, от смеха, от того, до чего докатился. Не мог успокоиться, глядя на Северуса и на свой патронус одновременно. И хотя последний не двигался, а Северус подрагивал, зрелище выдалось незабываемым. — Лег-гилименс. Теперь не возникло даже пустоты. Гарри по-прежнему сидел на полу в камере Азкабана, и никакой уголок чужого сознания ему не открылся. Может, после увиденного он вообще не в силах был нормально колдовать. Наудачу позвал Снейпа: — Ты здесь? Я хочу показать тебе… Если получится. Нас. То есть… Знаешь, я зол на тебя — за «атаку» и всё остальное. Я не идиот, которого ты во мне видишь. Я четыре года как аврор, Северус, и я способен защититься даже от тебя, если ты действительно на меня нападёшь. Что никак не отменяет того, что я люблю тебя и не считаю исчадием ада. Как бы ты ни выглядел. Люблю — это значит хочу говорить с тобой. Не хочу отдавать твою душу обратно. Хочу продолжать видеть общие сны. Хочу верить, что ты тоже их видишь. Хочу, Мерлин, да, я хочу, чтобы мой патронус так и остался дементором, даже если это значит, что все вокруг поднимут меня на смех. Уже слышу гоготание наших на весь Аврорат, и мне на это плевать, Северус. С Астрономической башни. Я хочу забрать тебя отсюда и лететь с тобой вместе, не зная направления. Хочу, чтобы ты был рядом, пока я живу, потому что твоя душа всё равно умрёт только с моей. Ты отдал её мне — а значит, обречён существовать все эти годы. Я хочу, чтобы ты любил меня в ответ, и я знаю, что это правда. Твоя жертва говорит гораздо больше слов. Я хочу, чтобы ты признал то, что по-настоящему чувствуешь. Перестал ненавидеть и мучить себя. Так что если сказать это кратко — я просто хочу тебя, Северус. Гарри не услышал — увидел ответ, когда Северус сник, как-то весь уменьшился в размере и прилёг на пол бесформенной кучей. Он сделал это, понял Гарри с восторгом, чтобы можно было разглядеть его поближе. Для ненавидевшего свой облик Снейпа это было чем-то вроде ещё одной жертвы. Скинув капюшон балахона, Гарри невесомо провёл ладонью по его лысому черепу. Тело дементора — по крайней мере, его голова — было плотным и скользким, где-то покрытым засохшими ранами, где-то гниющим. На лице не было ни глаз, ни носа — ничего, кроме жуткого рта. Но всё это выглядело во сто крат менее отвратительным, чем сморщенный, мёртвый младенец — нежизнеспособная восьмая часть души Тома Риддла. Наконец Гарри обнял Северуса, как мечтал столько времени. Балахон даже показался приятным на ощупь. — Насколько сильно ты хочешь высосать из меня душу? — спросил он негромко. Тот не сразу, как будто не мог уложить в уме прозвучавшее раньше, откликнулся шёпотом: «Терпимо. Полагаю, во мне всё же осталось что-то человеческое. Я в силах бороться с инстинктами, если утоляю голод — и не душами, Поттер. Это лишь самое сладкое для дементоров угощение». Гарри кивнул. Усмехнулся. Нахмурился: — Как ты со мной говоришь? То есть… — его голубой мечтой было вместе с душой Северуса перенять его же способность изъясняться. — Я ведь даже не смотрю, э-э, внутрь тебя. Вижу то, что реально. И ты вообще не в моём поле зрения. Почему я слышу тебя по-настоящему? Твой голос, твои интонации — ясно и близко. Но в этот раз я не проник к тебе в разум, и… Если ему не почудилось, существо рядом скорбно вздохнуло. Так вздыхают от полной безнадёжности. И перешло в наступление: «Что нужно для успешного опыта легилименции, аврор Поттер?» Вот теперь это точно напоминало занятие, к которому Гарри катастрофически не был готов, даже если в своё время сдал этот материал на высшую отметку. Невероятный талант Северуса запугивать студентов одним своим видом никуда не исчез. И не имело никакого значения, что Гарри уже давно не был студентом, а Снейп — человеком. — Заклинание? — растерялся он. Зачем-то представил, как дементор Снейп бесконечно отправляет будущих авроров на пересдачу, а те называют его Кошмаром Академии и никак иначе. — Отсутствие щитов. Хотя их можно пробить. Навык. Взгляд. «Если ты не выдающийся менталист вроде Дамблдора, для заклинания легилименции необходим не просто взгляд, — голос в голове Гарри снова сделался точь-в-точь профессорским, — а зрительный контакт. Смею напомнить, что я вообще не обладаю глазами. Ты искренне верил, что оно сработает, и это сработало, несмотря на откровенную антинаучность подхода. Однако ты мог проникать в сознание Тёмного Лорда без всякого заклинания, когда в тебе жила часть его души. Это возможно при наличии ментальной связи. Очевидно, что таким же образом можешь проникать и в моё, только ещё проще и глубже». Ещё блуждающая на губах Гарри улыбка мгновенно померкла. Щёки опалило горячим румянцем. «Это Тролль, мистер Поттер», — насмешливо сказал ему воображаемый Снейп. Гарри тут же отмахнулся от него (даже Снейпы не должны были двоиться), но ответил настоящему: — А может, я всегда останусь для тебя идиотом, — что прямо противоречило его недавним словам, но, похоже, те были поспешными. — Даже став дементором, ты всё ещё способен спускать меня на землю и указывать на глупость, как в школе. «Жаль, если в последнее время это ощущение стало для тебя забытым», — следом за воображаемым съязвил и реальный в своей излюбленной манере. Но если хотел сбить Гарри с толку, это не удалось. — Почему… — запнулся он, не желая тратить этот вопрос на что-то очевидное. — Почему ты настолько не хотел, чтобы я узнал о тебе? Если бы Гермиона не поступила в Отдел Тайн после длительной стажировки, подумал Гарри. Если бы её не направили к Снейпу по какому-то вопросу. Если бы Кингсли не упустил эту досадную мелочь и честно выполнял свою часть сделки… Выходит, он не взял с неё Обета. Но министр не мог ничего упускать. Была ли это намеренно оставленная лазейка? Несколько месяцев назад, на традиционном празднике в честь седьмой годовщины Победы, Гарри снова выступил с длинной речью о «храбрейшем человеке»… Северус молчал, точно собирался с мыслями. Затем волной схлынул с колен Гарри, на которых какое-то время лежал, и взмыл под самый потолок. Гарри ждал. «Я хотел, чтобы ты жил своей жизнью, — сказал он так, будто давно обдумывал этот ответ. — Нормальной, полной радостей и лишённой всяких обязательств по отношению к… такому, как я. Разумеется, и министр, и Люциус говорили мне о том, как ты обеспокоен очищением моего имени. Моей посмертной славой. Однажды Малфой пошутил, что ещё немного, и ты станешь столь же одержим мной, как покойная Белла — своим Повелителем. Кажется, я уже говорил тебе, что это ненормально, Поттер…» — Можно подумать, консультации у Риддла, кошмарный ритуал и эта твоя жертва души — не такие, — Гарри прервал его, не удержавшись. — Сойдёмся на том, что мы стоим друг друга. Северус не стал этого отрицать, что Гарри счёл маленькой победой, и продолжил, мастерски игнорируя всё неугодное: «Во-вторых, показаться тебе виделось мне… крайне унизительным. Ещё более унизительным, чем стоять перед Дамблдором на коленях и умолять его. Или висеть головой вниз со спущенными штанами на глазах у Лили. Может быть, потому что необъяснимо ты стал мне гораздо ближе, чем Дамблдор, чем Лили, кто угодно. Даже если бы мне удалось… — не закончил он, но несказанное всё равно что прозвучало, настолько было осязаемо. — Даже тогда мне хотелось бы более достойной смерти и памяти. Остаться для тебя человеком». Под конец его голос не сорвался, нет, — только стал шёпотом. Гарри тотчас поцеловал бы его, если бы обстоятельства были другими. Из уст Северуса это звучало всё равно что ответным признанием. — Ты всегда им останешься, — пообещал он. Дементор нетерпеливо качнул головой, словно физически не мог в это поверить. Он весь излучал тёмную, больную тоску и рассмеялся бы надломленным смехом, будь на это способен. Тогда Гарри просто вытолкнул на поверхность сознания побольше тёплых воспоминаний. Возьми, говорил он, это тебе, говорил он не вслух, и Северус глядел на него как на сумасшедшего — безглазым лицом, всем своим существом и душой. Гарри заулыбался, когда тот на пробу потянул предложенную еду. Отданная дементору добровольно, она даже не повергала в уныние и страх. Нет, тебя просто… впитывали, осторожно, вслепую, неверяще. Его развеселила спонтанная мысль, что это немного похоже на секс: до того волнительно и невозможно с кем-то другим. «Если говорить о несбыточном… — услышал он спустя время, когда подчеркнул, что необратимость превращения не имеет никакого значения. Северус, однако, не мог принять на веру то, что сам считал ложью. — Мне хотелось бы каким-нибудь образом выглядеть в твоих глазах не отвратительно. Стать… лучшим, что во мне есть, по-прежнему защищать тебя — и начисто стереть всю историю. Всё, что в ней тёмного. Может быть, саму магию. Вероятно, хотя бы тогда…» — Да, я знаю, — опять перебил его Гарри. — Я знаю всё это, Северус. Я знаю, что последний сон не порождён моим сознанием, потому что, будь это так, ты выглядел бы в нём собой. Каким я тебя помню. И я ничего не хотел бы в тебе изменить! Но ведь ты был другим, даже внешне. Ты читал мне Шекспира, о котором я не имею никакого представления, и мы находились там, где я никогда не был. И ты так открыто… любил меня. Я знаю, что этот сон — твой. Он был очень… спокойным. Счастливым. Но мне нравятся и те, что совсем на него не похожи. Я же знаю тебя целиком. Твою душу. И только она — это ты. Северус застыл, завис в воздухе, когда Гарри снова прошептал заклинание патронуса — просто чтобы увериться в том, кто появится. Его окружили двое дементоров, чёрный и серебряный, и ни одного не хотелось прогнать, как незваного гостя. Пускай эта любовь и была ненормальной — могло ли у них быть иначе?

***

Гарри ждал Снейпа всё на той же Астрономической башне, где тот когда-то поклялся себе, что мальчик не умрёт — чего бы ни жаждал Тёмный Лорд, что бы ни задумал Дамблдор. Окрестности были как на ладони и тонули в зелени уходящего лета. Это было спокойное, мирное время, когда уже давно кончилась война — и оставалось просто жить. Конечно, Северус очистил своё имя и снова стал директором, или профессором зельеварения, или кем бы только ни пожелал. Это было совершенно неважно. Наконец Гарри услышал за спиной шаги, которые теперь не были бесшумными. Обернулся им навстречу и взглянул на Северуса с привычной улыбкой. Тот выглядел по-старому и в то же время совсем по-другому. Самым главным отличием, подумал Гарри, было неподдельное тепло в его чёрных глазах. Они смотрели так, будто горькое, тёмное прошлое проросло в памяти и до сих пор отравляло её, но больше не имело никакой силы над душой и над жизнью. — Привет, — сказал Гарри. — Ты здесь. Поравнявшись с ним, Северус распахнул свою чёрную мантию и, словно для этого она и была придумана такой необъятной, укрыл ею Гарри. Они ведь и правда могли бы стоять так часами, встретившись здесь, в Хогвартсе, спустя много лет. Гарри готов был оставить свою службу и работать в замке. Или снова и снова приходить сюда через камин. Или после смерти стать призраком. Перед глазами вырастали сотни реальностей, в которых он стремился бы к Северусу любыми путями. И он это делал — во снах. Во снах оставалось самое главное. — Что ты хочешь мне показать? — спросил Северус, не прекращая его обнимать. Как и Гарри, он безотрывно смотрел на прилегающие к замку территории. Хогвартс был домом и для него тоже. И не было ничего прекраснее осознанных снов, открывающих бесконечные возможности. За время визитов Гарри в Азкабан Северус — по-прежнему мастер ментальных искусств — немного обучил его этому. В умелых руках сон — куда большее, нежели вслепую подобранный подсознанием другой мир, удивительный или кошмарный, говорил он. При должной практике ты сможешь повести меня, куда тебе захочется. С другой стороны, Гермиона настойчиво просила не переусердствовать с этим. Если сны гораздо лучше реальности, говорила она, то легко потеряться там. Ты даже перестанешь понимать, что это не жизнь. А ведь он и хотел бы остаться в них! Знаю, как для тебя это важно, но… пообещай мне, что будешь в порядке. Конечно, уверял он её тогда, заглядывая в полные заботы и тревоги карие глаза. Даже не сомневайся. Мы будем. Потому что никакие сны не заменяли настоящего, не становились в нём самым желанным — для Гарри, который был счастлив. Над снами нельзя было получить абсолютную власть, как ни старайся. Иногда они приходили кошмарами: пустыми лицами мёртвых людей, от которых он просыпался в слезах и с горящим от фантомной боли шрамом. Иногда он проваливался в никуда, иногда подсознание напропалую издевалось над ним, словно он перепил настойки Хагрида. Гарри просто брал от снов всё, что мог. Как сейчас, когда всё вокруг ощущалось живым и реальным. А Северус не переставал к нему прикасаться, притягивал к себе ещё ближе, пытаясь насытиться. Или запомнить. — Хогвартс, — просто ответил ему Гарри. — Я подумал, что ты хотел бы увидеть его. Замок полностью восстановили уже к первой осени. Я тогда сразу поступил в Академию на три года: не стал возвращаться на седьмой курс, потому что не смог бы спокойно сидеть в Большом зале, учиться как ни в чём не бывало, зная, что Колина, Лаванды — Мерлин, даже Крэбба больше не будет. Что в этих стенах погибли Ремус, Тонкс и Фред, что ещё совсем недавно по этим коридорам ходил ты. Мне казалось, что все эти призраки, особенно — ты, Северус, не дадут мне свободно дышать. Но я очень хотел бы вернуться назад. Нет, не после войны, а куда-нибудь… в детство. Когда мы ни с кем не сражались, а просто учились. Когда самые главные ответы можно было найти в школьной библиотеке, а самые злые враги были учителями. Когда магия восхищала, а не открывала нам свои ужасные грани. Когда всё было так просто. И… мне показалось, что тебе это нужно не меньше, только ты больше не можешь прийти сюда сам. Даже если придёшь — ничего не увидишь. Поэтому я тебя… Гарри не договорил — и ни за что не сумел бы этого сделать. В груди вспыхнуло, когда Северус поцеловал его. Это значило гораздо больше, чем в прошлых разделённых снах, потому что этот был в полной мере осознанным для них обоих. Всё, что здесь происходило, нельзя было списать на разыгравшуюся фантазию, чью-то мечту или бессвязный бред, нередко приходящий по ночам. Северус, несомненно, сделал бы это в реальности. Точно так же, с жаром, целовал бы, пока не перехватит дыхание. Держал бы его за плечи каменной хваткой. Искал бы в зелёных глазах что-то неведомое самому Гарри. Прикрыл бы свои, сдавшись этим обстоятельствам, этому сну, этому человеку. Этим чувствам сродни урагану — не устоишь и не спрячешься, сколько ни контролируй себя. Северус взял бы его за руку, задумав совсем сумасшедшее. То есть так и случилось, потому что его душа, живущая около души Гарри, больше не подчинялась голосу разума. Сердце стучало в висках и предвидело что-то захватывающее. Неудержимое. Правильное, потому что — одно на двоих. Он вдруг обхватил лицо Гарри своими ладонями. Подвёл его к самому краю башни и взмахнул рукой. Ограждение исчезло. Гарри изумлённо поймал его очевидное намерение, но подался ещё ближе. Всё, что было внизу, казалось игрушечным, а настоящий мир начинался над верхушками деревьев. Мерлин, почему ему никогда не приходило в голову просто спрыгнуть отсюда — и взлететь ещё выше? — Доверяешь? — коснулась его слуха хрипотца, означающая, что Северус был нешуточно взволнован. Или возбуждён. Или — всё это вместе. Это был самый лёгкий вопрос. Самый честный ответ: — Я не знаю, как не доверять тебе. Северус кивнул и протянул ему ладонь. А мгновение спустя — шагнул вниз, так легко и естественно. Он ведь когда-то мог сделать это наяву, притом без страховки, понял Гарри с восторгом. Падение длилось несколько долгих секунд, пока не стало по-настоящему страшно, и тогда Северус безо всякой метлы или палочки изменил траекторию так, что она стала полётом. Хотелось кричать что-то восхищённо-бессвязное — а больше не говорить ничего, потому что они ясно слышали мысли друг друга. Гарри не отпускал его руку и твёрже всего знал, что Северус тоже его не отпустит.

***

Как история одной души, это тоже началось ранним утром. Треугольная башня Азкабана исчезала внизу вместе с островом. Гарри совсем не интересовало, что сегодня писали в «Пророке», о чём пела Селестина Уорлок и что там о нём говорил весь магический мир. Его отпуск по семейным обстоятельствам давно кончился, и хотя Кингсли убедил Робардса не назначать аврору Поттеру никаких взысканий, тот уж наверняка сделал это скрепя сердце. А Гарри — летел. Как во сне. Метла рассекала воздух так стремительно, будто могла бы добраться до восходящего солнца. Оно поднималось над Северным морем золотым сгустком света, садилось на гребни далёких волн, доставало даже до самого мрачного сооружения — и явственно напоминало знакомую душу. Или это она была так похожа на солнце с его тёмными пятнами, но неизменным теплом? Или не было никакого различия между одним и другим. Гарри зажмурился и покрепче сжал древко метлы. Эмоции переполняли его, но больше не несли к самому краю — огибали, даже когда накрывали с головой. Он дисциплинировал разум — и последовал ещё тысяче советов своего вновь обретённого наставника. Наконец внимал каждому его слову. От свиста ветра, проходящего сквозь тело, закладывало уши — так быстро он нёсся. Догнать солнце не представляло усилий, когда Гарри уже поймал его и поместил возле сердца. Он всегда был прекрасным ловцом. В груди стало тепло, как от пламени. Перелететь море на рассвете стало его лучшей идеей. Даже Гермиона задумчиво улыбнулась, вздохнув о романтичности. Гарри отпустил руки, чтобы ощутить этот полёт всем своим существом. Словно этого было недостаточно, забрался и встал на метлу, не боясь оступиться, распахнув свои руки, как крылья. Если он и кричал от восторга, звук мгновенно терялся в пространстве. И море кончалось. Оно было не таким уж большим, если развить скорость света, потеряв счёт и милям, и времени. Вдали начинались деревья. Гарри спикировал вниз, к самым волнам. Наконец повернулся к тому, кто летел рядом с ним. Это, конечно, был Северус, впервые за всё это время вырвавшийся из каменных стен. Их с Кингсли сделка была окончательно расторгнута, и Гарри взял ответственность за этого дементора на себя. Чтобы тому не было скучно, он уже подумывал брать его с собой на допросы, а заодно по полной использовать сохранившийся в целости острый ум для расследований… Это было не сном — чем-то гораздо более ценным. Северус никак не мог взять в толк, что Гарри совсем не видел разницы между дементором и человеком, поэтому время от времени приходилось «приручать» его заново. Дементоры не умели шипеть и сверкать злобными взглядами, но с превеликим удовольствием пускали по коже мороз, вселяли страх и грозили поцелуями. Было легко разгонять эти тёмные тучи — улыбкой. И снова — всегда — возвращаться к нему настоящему. Мерлин, подумал Гарри запоздало. Настоящий Северус не имел глаз — о чём он снова забыл и отчего снова почувствовал себя последним дураком. Дементор не мог увидеть ни как море внизу уплывало, ни каким незначительным казался целый мир и каким всеобъемлющим — солнце. Он летел только на звук и навстречу эмоции счастья, которое Гарри охотно бы отдал ему в качестве пищи — настолько его было много. Не сбивался с пути и держался с метлой Гарри вровень, но так ли хорош был этот полный красок полёт — для слепого? Может, привыкнув к своему тёмному пристанищу, Северус и не хотел никуда… Гарри вскрикнул, когда дементор набросился на него с такой агрессией, словно был голоден тысячу лет. Тощие пальцы впились ему в горло с намерением задушить, ветер сорвал капюшон с безглазого черепа, и, конечно, метла Гарри не выдержала: они тотчас же рухнули в воду. Дементор изящно воспарил над ней, намочив только край балахона и брезгливо скривив свой рот, — вылитый Снейп! Гарри расхохотался, завыл, захлебнулся, нырнул — за секунду. Когда выбрался обратно и нащупал метлу, то притих, чтобы вскоре подкрасться — и без помощи палочки направить на Северуса тысячу брызг отовсюду. Тот не мог колдовать и в отместку высосал из Гарри всё бурлящее веселье, раскрыв рот пошире. Гарри выставил в сознании неплохой щит — ещё сам Северус на шестом курсе предлагал им окклюменцию в качестве альтернативы патронусу — и атаковал своего противника водяными бомбочками. Затем всё повторилось, опять и опять. Северус не мог этого видеть, но солнце раскрасило небо оранжевым до самого горизонта — как будто душа Гарри пела. А может, это были обе души вместе, потому что напоминающий воронку рот впервые за всё это время расползся в кошмарной улыбке. Всё было хорошо.