Not a lot, just forever.

      Теоретически, сердце — это просто сердце, орган, не более священный, чем другие, пульсирующий, чтобы качать кровь по нашим венам, неустанно работающий, чтобы поддерживать жизнь.       Но для Хёнджина сердце — это нечто большее. Для него сердце — это кладбище, пустое, разлагающееся место, где его мечты покоятся, так и не успев расцвести. Он находит жестоким, почти смехотворным, что то, что должно поддерживать его — это могила, в которой он погибает день за днём, ночь за ночью.       Хёнджин никогда не понимал, как можно покончить с собой. Разве не было причин остаться? Прекрасные вещи, на которые можно смотреть, за которые можно держаться. Золотой свет в окне, волны, целующие берег. Разве солнце не всегда терпеливо ждёт, когда его увидят? Но теперь он понимает. Неважно, есть солнце или нет. Ведь солнце восходит каждый день, но Хёнджин больше не может его видеть.       Хёнджин давно не видел солнца.       Он не всегда был таким. На самом деле, ему нравилось существовать. Ему нравилось находить красоту в самых незначительных вещах, в деталях, на которые глаза нечасто обращают внимание, слишком занятые бегом, слишком занятые выживанием. Но Хёнджин был другим. Он жаждал жить. Поэтому он остановился. Почти благоговейно вдыхая сладкий аромат роз, впитывая в себя то, как море обвивает его лодыжки.       И ему нравилось предаваться воспоминаниям о своих чувствах, у него была не самая лучшая память, поэтому он рисовал. Ему нравилось рисовать. Нет, он любил это с тех пор, как был ребёнком и узнал, что такое кисть. Он любил это так же, как океан любит берег, неустанно, бесконечно, рисовал, пока не начинали болеть руки и не уставали кости. Он рисовал так, как любил, безудержно, жадно, пока первые лучи света не протянулись по небу, оставляя на его пальцах пятна масла и акварели, красные, глубокие, как тоска, и синие, тяжёлые, как печаль.       Казалось большой потерей не проводить каждую минуту бодрствования за рисованием, любовью, тоской. Казалось большой потерей не чувствовать себя таким же величественным, как горы, таким же бескрайним, как океаны.       Для Хёнджина было большой потерей не любить Скарлет.       Должно быть, вселенная тоже считала, что это потеря, раз не позволила ему умереть от её рук.       Так оно и случилось.       Хёнджин давно уже не живой. Он не думает, что когда-нибудь снова станет живым.       Он смотрит на чистый холст перед собой, на жестокое белое пространство, которое почти насмехается над ним. Если он будет смотреть достаточно долго, то почти увидит, как формируется фигура, как губы шепчут одно и то же слово снова и снова — бесполезный. бесполезный. бесполезный.       Его кулак пробивает ткань. Холст падает на пол с таким грохотом, что Хёнджин вынужден прижать руку к виску, чтобы унять боль, пронзившую его. Деревянный мольберт падает на пол, но это не выглядит неуместным в руинах его мастерской. Не тогда, когда его кисти разбросаны повсюду, палитры разбиты о стены, а краска размазана по полу.       Его грудь вздымается, когда он стоит там, среди обломков, которые сам же и создал, в месте, которое когда-то было его убежищем. Когда всё изменилось? Возможно, когда не осталось ничего, что стоило бы рисовать. Ничего, ради чего стоило бы дышать.       Он всегда это знал. Жизнь не заканчивается, когда тебя хоронят в земле. Жизнь заканчивается, когда ничто больше не вызывает удивления в твоём сердце, когда ты проживаешь дни, но они проходят мимо тебя, когда они оставляют тебя нетронутым, неизменным.       Он сдерживает рыдание, подступившее к горлу. Он достаточно наплакался из-за того, что не может изменить, не так ли?       Дрожащими руками Хёнджин тянется к телефону и большим пальцем нажимает на имя Феликса — своего публициста, своего друга. — Ты что-то нарисовал? — Голос Феликса звучит уверенно, он отвечает мгновенно, и Хёнджин закрывает глаза. — Нет, — выдыхает он. Пауза. — Не мог бы ты забронировать для меня поездку в Живерни? — Живерни? — Я даю себе последний шанс. — Для рисования? — спрашивает Феликс слишком нетерпеливо, слишком с надеждой. — М-м, — рассеянно кивает Хёнджин. Он не может заставить себя разрушить надежды Феликса, прошептать что-то мрачное, когда его голос звучит так весело.       Речь больше не идёт о живописи.       Это последний шанс Хёнджина на спасение.

***

      Колокольчик твоей цветочной лавки мелодично звенит, когда кто-то открывает большие деревянные двери. Ты поднимаешь взгляд, снимая перчатки, которые надевала, чтобы удалить каждый повреждённый лепесток у только что доставленных белых роз.       Твоя автоматическая улыбка почти застывает.       В дверях стоит мужчина — не просто мужчина, а самый красивый человек, которого ты когда-либо видела.       За тот короткий год, что ты провела в Живерни, у тебя было много посетителей — как местных, так и туристов. В людях, которые заходят внутрь, всегда есть какая-то мягкость, те, кто останавливается посреди дня или путешествия, чтобы полюбоваться цветами и купить их для своих близких. Ты видела всё это: молодожёны обмениваются нежными букетами, пожилые пары находят малейший повод подарить друг другу розы, одинокие путешественники выбирают свои любимые цветы в память о своих поездках.       Но ты никогда не видела никого настолько душераздирающе прекрасного, настолько невыносимо печального, кто вошёл бы в этот магазинчик. — Могу я вам помочь? — спросила ты.       Он вздрагивает, словно его вытащили из глубины. Его взгляд встречается с твоим через весь магазин, и ты понимаешь, как легко он вписывается в эту цветочную атмосферу. Как его глаза похожи на увядающие лепестки, как его впалые щёки напоминают тебе цветок, за которым не ухаживают.       Ты гордишься тем, как обустроила свой маленький магазин. Ни один цветок не расположен случайно, ты хотела, чтобы они говорили друг с другом на языке, понятном лишь немногим. Все посетители не раз упоминали, как красиво это выглядит. И всё же он стоит здесь, не тронутый этим светом. — Я просто смотрю, — отвечает он почти шёпотом, и тебе приходится наклониться, чтобы расслышать его слова. Его взгляд скользит по цветам, не задерживаясь, не замечая их. — Вы впервые в Живерни? — снова спрашиваешь ты.       Он кивает, засовывая руки в карманы. На нём белая футболка с принтом, клетчатая рубашка, небрежно завязанная на талии. На шее болтается крест. Твои глаза скользят по впадинам на его щеках — он прекрасен, как разбитое стекло. Как буря. — Так и есть, — отрывисто отвечает он, затем колеблется, — но я пробуду здесь недолго. Три или четыре месяца. Посмотрим. — Это интересно! — Ты улыбаешься, придвигаясь ближе. От него пахнет чем-то сладким, цветами и мускусом, теплом и дождём. — Значит, вы не знаете, какие цветы ищете, да?       Он качает головой. — Нет, — шепчет парень, словно стыдясь того, что не знает. — Тогда я составлю для вас букет в знак приветствия! За счёт заведения. — Не стоит, — бормочет он, и ты встречаешься с ним взглядом. Ты видишь только его печаль, она повсюду, она капает ему на лицо, пачкает его одежду, сам воздух вокруг него. Он так печален, что тебе тоже становится грустно. — Всё в порядке, — тихо говоришь ты. — Я бы хотела, — затем следует пауза, и что-то неудержимое побуждает тебя добавить: — Я знаю, каково это — хотеть сбежать. Даже если всего на несколько минут.       Твои щёки краснеют под его пристальным взглядом. Ты никогда не была такой смелой с незнакомцами. Ты перегнула палку?       Но он лишь на мгновение дольше задерживает на тебе взгляд, прежде чем тихо выдохнуть через нос: — Спасибо.       Ты приступаешь к работе. Он задерживается у твоего стола, наблюдая, как ты размышляешь, какие цветы выбрать. Проходят минуты, и ты чувствуешь его взгляд, обжигающий, когда он скользит по твоему затылку.       Тогда ты понимаешь, что выбрать. Белая фрезия — нежная, в форме трубы, звезда букета. Ты сочетаешь её с дельфиниумом, тёмно-синим на фоне мягкого белого, и гипсофилой, словно россыпью звёзд. Затем добавляешь немного зелени. — Какой ваш любимый цвет? — внезапно спрашиваешь ты.       Его глаза расширяются. — А? О. Эм… синий.       Ты улыбаешься, доставая синюю упаковочную бумагу. Написав записку, ты вкладываешь её в букет, прежде чем отдать его ему в руки. — Та-да, — улыбаешься ты. — Надеюсь, я ещё увижу вас.       Это вежливое обращение ко всем клиентам, но почему-то ты понимаешь, что оно имеет для тебя большее значение, когда речь идёт о нём. Его печаль поражает, ты не знаешь, что должно происходить в его голове, чтобы он был таким печальным — словно открытая рана, из которой сочатся капли крови на всеобщее обозрение. — Увижу ведь? — вдруг добавляешь ты, немного нетерпеливо и обеспокоенно. Его пальцы нежно касаются лепестков. — Да. Обязательно.

***

      Прошло много часов, небо окрасилось в изысканный полуночный синий цвет. Но сон всё ещё не приходил к Хёнджину.       Он лежит без сна, глядя на букет у своей кровати. Записка, которую ты ему написала, жгла ему веки:

«Послушай цветы. Они всегда говорят :)»

      Он выдыхает и, наконец, тянется за телефоном. Парень быстро набирает в поисковике: значение слова «фрезия».       Дружба.       На его губах появляется лёгкая улыбка.       Ты бы хотела стать его другом?       Ему нечего предложить. Но, может быть, тебе понравится, если он просто посидит рядом с тобой, пока ты ухаживаешь за своими цветами. Он станет таким же крошечным. Ты даже не почувствуешь его присутствия.

***

      Хёнджин колеблется у входа в твой магазинчик — «Антомания», гласит пыльная розовая вывеска, слегка покачивающаяся на ветру. Сейчас около девяти утра, и в этом причудливом городке медленно закипает жизнь, словно рой пчёл, кружащихся вокруг первых весенних цветов. Он одет в белую рубашку с расстёгнутыми первыми двумя пуговицами. Его нефритовый кулон удобно лежит на ключицах, и ему не терпится прикоснуться к нему, чтобы отвлечься от беспокойства, пульсирующего прямо под кожей.       Не слишком ли рано? Увидеться с тобой снова в первый же час следующего дня? Что, если он неправильно понял твой жест? Что, если букет был просто проявлением доброты, простой маркетинговой стратегией? Он не должен быть единственным, кому ты даришь цветы. — О, привет! — радостно здороваешься ты, внезапно появляясь рядом с ним с корзиной свежих жёлтых тюльпанов в руках. От тебя исходит аромат роз. Твои глаза такие яркие, словно в них тоже попала утренняя роса. Ты выглядишь счастливой, а сейчас девять утра, и Хёнджин уже не так сильно жалеет о своём приходе, как раньше. — Привет, — нерешительно и неловко улыбается он, но тут же морщится про себя.       Вот до чего он докатился? Сомневается во всём, что делает, даже в такой инстинктивной вещи, как улыбка? — Я, эм… Я принёс тебе круассаны? — Его слова превращаются в вопрос, когда он поднимает бумажный пакет, от которого всё ещё веет теплом пекарни. — В качестве благодарности. За букет. За… — Он колеблется, опустив взгляд. — За фрезию. И… за дружбу.       Твои губы изгибаются в улыбке, утреннее солнце отражается в блёстках на твоих веках. — Значит, ты всё-таки прислушался к тому, что сказали цветы. — Ты толкаешь деревянную дверь, и он быстро заходит внутрь. — Я посмотрел их значение, если ты это имеешь в виду. — В твоих устах это звучит совсем не так романтично, — дуешься ты, забирая круассаны из его рук. Хёнджин вынужден улыбаться, притворяясь, что твои слова не вонзились ему прямо в грудь посреди твоего магазина. Ужасное зрелище посреди красоты.       Он тоже раньше искал романтику во всём. Но не теперь. Чем больше ты её ищешь, тем больше она учится ранить тебя.       Парень прочищает горло, сглатывая фантомный привкус крови, прежде чем она успевает пролиться с его губ, прежде чем она успевает испачкать твои цветы, испачкать тебя. — Я также поискал значение слова «антомания» — одержимость цветами на латыни. То есть ты..? — Одержима? Ты это имеешь в виду? — тихо хихикаешь ты. — Учитывая, что я собрала вещи и открыла цветочный магазин в этом городе, несмотря на все предупреждения… Я бы сказала, что да. — Почему именно в Живерни? — Я не знаю, — задумчиво произносишь ты, переводя взгляд на окно. Двое детей идут рука об руку мимо «Антомании», и их смех на мгновение заставляет тебя улыбнуться. — Некоторые места просто подходят нашей душе. Может быть, потому что она знает раньше нас, что там должно произойти что-то прекрасное.       Ты поворачиваешься к нему, тепло глядя ему в глаза. — Кофе? — Ты указываешь на кофемашину, и он кивает, погружённый в свои мысли. — Ты какой-то отстранённый, — задумчиво произносишь ты, аккуратно ставя перед ним дымящуюся чашку кофе. В воздухе витает аромат свежесмолотых зёрен, но он ничего не пробуждает в нём, ничего из того, что когда-то пробуждало. Больше ничего. — Как будто твоё сердце где-то далеко, — заканчиваешь ты. — Моё сердце? — Он мягко улыбается, и из его груди вырывается хриплый смешок. — Разве это не то, о чём ты думаешь? — Наши мысли постоянно блуждают, это естественно, — ты хихикаешь, качая головой, и твой голос затихает, пока ты изучаешь его лицо. — Но ты… — Ты колеблешься, не зная, что сказать. — Ты выглядишь как человек, которого разлучили с его сердцем, и теперь ты почти тоскуешь по нему.       Он вздрагивает.       Твои глаза расширяются, и ты в панике прикрываешь рот. — О боже, прости. Я не знаю, что я сказала, я не хотела… чёрт, прости, я никогда не думаю, прежде чем говорить… — Нет, нет, — перебивает он, качая головой, и его голос звучит мягко.       Ты затихаешь, краска заливает твои щёки, и он чувствует это — видит то, что, как он думал, невозможно увидеть. Флорист с другого конца света, незнакомец, добрый, прекрасный. — Ты права, — его пальцы крепче сжимают чашку, слишком крепко. — Не думаю, что смогу вернуть своё сердце. Такое чувство, будто оно похоронено где-то далеко от меня… Думаю, я его похоронил сам, — добавляет он сдавленным шёпотом, — и от этого только хуже.       Его поражает, как легко слова слетают с губ, как страшно произносить их вслух. И всё же они вырываются наружу без сопротивления, без стыда. Может быть, дело в цветах — в мысли о том, что их лепестки могут впитать уродство его слов, унести их прочь. Или, может быть, дело в тебе и в тепле твоего взгляда, благодаря которым говорить становится безопасно. — Ты знаешь, где растёт лотос? — внезапно спрашиваешь ты. Он качает головой, застигнутый врасплох сменой темы разговора. — Их семена погребены глубоко в грязи, забыты на дне стоячей воды. Но потом они прорастают. Они пробиваются сквозь тьму, тянутся к солнечным лучам, пока однажды не расцветают, плавая на поверхности воды, не тронутые уродством того места, где они были, прекрасные. — Твой взгляд смягчается. — Может быть, твоё сердце просто возрождается. Дай ему время. Оно найдёт дорогу обратно к тебе.

***

      Хёнджин сидит на скамейке с видом на реку Эпте, рядом с ним лежит свежий букет — белые лилии и розовые тюльпаны. Надежда и тепло. На этот раз он настоял на том, чтобы заплатить, и дал тебе слишком щедрые чаевые, несмотря на громкие протесты.       Впервые за шесть месяцев внутри Хёнджина что-то шевельнулось. Не то чтобы грусть, не то чтобы печаль — что-то другое.       Его пальцы жаждут угольных карандашей, пастельных акварелей. Не для того, чтобы зарисовать букет рядом с ним, не для того, чтобы запечатлеть красоту реки. Нет, только для того, чтобы попытаться, попытаться запечатлеть в памяти твою улыбку.       Он сжимает пальцы в крепкий кулак. Пока нет. Но, может быть… скоро. Когда он наконец услышит, как звучит твоё имя.       Это происходит быстрее, чем Хёнджин предполагал.       Три дня он наблюдал за своими цветами, затаив дыхание, ожидая, когда отпадёт первый лепесток, когда появятся первые признаки увядания. И вот, наконец, фрезия увядает, и один из цветков падает на его кровать. И прежде чем он успевает что-то сообразить, Хёнджин уже за дверью, на знакомой тропе, ведущей его в «Антоманию». — Так скоро вернулся? — дразнишь ты его, ухмыляясь, когда он входит в магазин, и над дверью мелодично звенит колокольчик.       Он смущается под твоим взглядом, почти краснеет, и жар поднимается по его шее, разливаясь по щекам розовыми оттенками. — Я… э-э… извини, я просто… — Он растерянно показывает на дверь, но ты лишь смеёшься, берёшь его за запястье и тянешь вглубь магазина. — О, боже, я шучу! Ты всегда здесь желанный гость.       Прикосновение твоих пальцев всё ещё ощущается на его коже, почти обжигая его в том месте, где они касались его. Это непривычно, странно — чувствовать что-то, кроме печали в своих костях. — Я хотел купить новые цветы, — наконец говорит он. — Ты открываешь цветочный магазин? — хихикаешь ты. — Да, — говорит он, и на его губах появляется улыбка. — На самом деле, я конкурирую с тобой.       Ты надуваешь губы, срезая стебли подсолнухов, сложенных перед тобой. — Это несправедливо. Люди будут продолжать приходить к тебе потому, что ты красивый. — Значит, ты считаешь меня красивым? — Он усмехается, и эта улыбка не кажется ни наигранной, ни натянутой. Он улыбается, потому что просто хочет этого. — Ну, так и есть. Разве нет? — просто говоришь ты, как будто нет причин скрывать что-то настолько очевидное. — Ты очень прямолинейна, — его улыбка смягчается, как и голос. — Разве не пустая трата времени — скрывать свои чувства? Цветы прекрасны, верно? Почему это так легко сказать? Почему люди должны быть другими?       Ты не лжёшь, это твоя философия, ты поняла, что ложь тяжким грузом ложится на твои лёгкие, как будто ты сдерживаешь дыхание. Скрывать правду ещё тяжелее, словно камни обвивают твои лодыжки и тянут вниз. Но всё же, когда ты хвалишь Хёнджина, ты чувствуешь себя непривычно застенчивой.       Ты не знаешь, что и думать о нём — об этом незнакомце, который продолжает возвращаться, чтобы увидеть тебя, и его печаль следует за ним, как тень, его глаза потускнели, словно он должен был погасить их свет, притвориться, что в его теле нет души, чтобы его оставили в покое. Чтобы он выжил. — Ты права, — говорит он, переводя взгляд на улицу. — Я ненавижу ложь. Я очень, очень сильно её ненавижу, — его голос становится тише.       Что-то внутри тебя сжимается от его слов, от их искренности. Ты ставишь цветы на стол, поворачиваешься к нему лицом и вытягиваешь мизинец. — Тогда я обещаю, что никогда тебе не солгу.       Он выдыхает, и его плечи немного расслабляются. Через мгновение он обхватывает твой мизинец своим. — Я тоже.       Твои пальцы мягкие, нежные, и он замечает, что твои тени для век сегодня сочетаются с рубашкой. Тёплый шоколадный цвет, от которого твои глаза сияют. Он хочет сказать тебе, что ты прекрасна, но эти слова кажутся ему слишком хрупкими. Ему не так легко это сделать, как тебе.       Хёнджин пришёл за цветами, но ты не торопишь его. Вместо этого ты приносишь ему стакан свежего лимонада, в котором плавают листья мяты и дольки лимона, и садишься на стул у окна. В магазине тихо, если не считать музыки, доносящейся из динамиков — «Neon Moon» группы Cigarettes After Sex. Его выбор. У вас схожие вкусы.       Он наблюдает за тобой, но не так, чтобы это тебя беспокоило, а так, чтобы ты остро ощущала свои руки, своё дыхание, своё сердцебиение. В основном он смотрит на цветы, задавая вопросы, его любопытство неутолимо: Что символизирует этот цветок? А этот? А этот? Но всё же именно ты чувствуешь на себе его пристальный взгляд, словно купаешься в ярком неоновом свете.       Затем наступает тихое время — тихое, как лунный свет, льющийся в окно, тихое, как его голос, который никогда не поднимается выше шёпота, когда он отвечает на твои вопросы. — Я всё хотела спросить. Как тебя зовут? — Хёнджин.       Ты пробуешь его на вкус, позволяешь буквам осесть на языке, прежде чем проглотить. Оно укоренится в тебе и позже расцветёт во что-то прекрасное, хотя ты ещё этого не знаешь.       Ты называешь своё. — А чем ты занимаешься, Хёнджин? — его имя кажется тебе знакомым. — Я художник. Был. Я… я уже не уверен, — он почти съёживается на своём месте, а ты делаешь вид, что не замечаешь этого, но твоя рука с ножницами дрожит. — Был? — переспрашиваешь ты. — Я не рисовал уже полгода. — Ты взял перерыв? — Нет. Я… на самом деле, — замолкает парень, вздыхая. — Я не хочу тебе лгать, поэтому лучше не буду отвечать, — говорит он тихо, почти умоляюще, словно обнажая слишком свежую рану, чтобы выдержать тяжесть своих слов. — Всё в порядке, — улыбаешься ты, успокаивающе кладя руку ему на плечо. С такого близкого расстояния ты можешь разглядеть его родинки, форму его бархатистых губ, когда они приоткрываются на выдохе. — Я бы хотел тебе рассказать, просто… — Тебе это причиняет боль?       Он кивает, и на его глазах внезапно появляются слёзы. От этого зрелища что-то внутри тебя рушится. Ты знаешь эту боль — ту, что затаилась на поверхности, ожидая малейшего прикосновения, чтобы вырваться наружу. — Со временем бремя станет легче. И тогда ты сможешь поговорить об этом. Твоя боль унесётся ветром, и он развеет её. Так всегда бывает. — Будет ли так же больно? — спрашивает он дрожащими губами, глядя на тебя широко раскрытыми глазами. — Это будет терпимо. И скоро ты к этому привыкнешь. А потом это станет твоим другом. — Но я не умею заводить друзей, — искренне говорит он, и вы оба начинаете улыбаться. — Я так не думаю. Ты же подружился со мной. — Да, ты мой друг, — он улыбается, как полуденное солнце, как будто забыл о том тепле, которое излучал в зените своей славы. — Я рад, что ты мой друг.

***

      Хёнджин впервые встретил Скарлет в своей художественной галерее, куда, казалось, её занесли зимние ветра, проносясь мимо дверного проёма с каждым стуком её каблуков.       Она грациозно двигалась по залу, останавливаясь перед каждой картиной, и, наклонив голову набок, поджимала алые губы. Задумчиво. Время от времени она прикасалась рукой к своим иссиня-чёрным волосам, убирая их за ухо и перебирая между тонкими пальцами. Его тянуло к ней — к её оливковой коже, глубине карих глаз, изгибу шеи, который, казалось, звал его по имени.       Скарлет была скульптором, и, как и её имя, она была яркой, необузданной, привлекала всеобщее внимание. И она купалась в их взглядах, питаясь их восхищением, словно кислородом, которым она дышала.       Она любила Хёнджина громко, экстравагантно, выставляя его напоказ всему миру, словно говоря: «Посмотрите, кого я нашла. Художник, который видит только меня». Она осыпала его похвалами, и её голос звенел так, что все слышали. И какое-то время он верил в это.       Но Скарлет не любила его — не так, как он надеялся. Она любила его самые яркие работы, огонь в его руках, звук его имени, произносимого в кругах, связанных с искусством и признанием. Она стояла рядом с ним в галерее, наслаждаясь аплодисментами, которыми сопровождались его картины, как будто они принадлежали ей. Ей нравились огни камер, то, как смягчался его взгляд, когда он смотрел на неё.       Но ей не нравилась его хандра — тихая боль, которая исходила от него, когда иссякало вдохновение. Ей не нравилась тяжесть в его голосе, когда он жаждал, чтобы его держали за руку, чтобы он мог опереться на плечо. Когда огонь в нём угасал, когда он переставал быть солнцем, вокруг которого вращаются планеты, она отстранялась. Ей становилось почти скучно. Он видел это по блеску её глаз, по тому, как её внимание переключалось на что-то другое. Как будто он был обузой, о которой нужно заботиться.       Хёнджин понял, что Скарлет не любила его. Не по-настоящему. Несмотря на то, что она клялась в обратном. Несмотря на то, что она поцеловала его перед тем, как он отправился в свою последнюю рабочую поездку, и её губы обожгли его кожу.       «Значит, ты возьмёшь меня с собой», — прошептала она, подмигивая и оставляя след на его шее, словно подпись, словно клеймо.       И он действительно нёс её, он несёт до сих пор — как груз, обвившийся вокруг его лодыжек, как дым, заполняющий его легкие, густой, со вкусом его собственных недостатков. Его было для неё недостаточно. И если его было недостаточно для неё, то, возможно, его вообще никогда не будет достаточно. Во всём, что он делает.       Но боль в его шее утихает, когда он рядом с тобой.       Прошёл месяц с тех пор, как он приехал в Живерни. Он почти ничего здесь не видел, только озеро, раскинувшееся за окном, и тебя.       Ты не обращаешь внимания на его молчание. Если уж на то пошло, твоя улыбка становится ещё шире, когда ты его видишь. Ты не говоришь о его увядающей карьере, о его утраченной страсти. Ты не спрашиваешь, зачем ему цветы дважды в неделю и почему ему нужно говорить с тобой час — иногда два, иногда три — прежде чем решить, какие цветы выбрать. Какие слова он хотел бы передать тебе без слов.       За исключением одного раза.       Он задержался у лилий, нежно поглаживая их розовые лепестки и обводя малиновые линии прямо посередине. Хотя ему потребовалась вся его воля, чтобы снова не смотреть на тебя больше, чем это считается приемлемым в обществе. Чтобы запечатлеть тебя в своём сознании, раз он не может сделать это с помощью своих кистей. — Я видела твои картины, — внезапно сказала ты, выпаливая слова одно за другим.       Он застыл на месте, держа руку над розовыми цветами. Ты подошла к нему. От тебя пахло слаще, чем от всех цветов вместе взятых. — Я загуглила тебя. Мне было любопытно, и я… не могу перестать думать о твоих картинах. Они восхитительны, Хёнджин, — сказала ты с убеждённостью, которая, казалось, разожгла в нём что-то, желание рисовать ещё лучше, чтобы ты могла похвалить его ещё больше. — Правда? — спросил он, поворачиваясь, чтобы посмотреть на тебя. Его взгляд блуждал по твоему лицу в поисках чего-то, какой-то уверенности в том, что он не безнадёжен, что ты будешь смотреть на него так же, как на увядающие цветы, с той же нежностью, что и на распустившиеся. — Да. То, как ты используешь цвета.… это захватывает дух. Ты как будто наделяешь их голосами, эмоциями, почти душой. Особенно эта синяя картина, кричащий мужчина. Его глаза… они кажутся бесконечными, как разливающаяся печаль. Это так… — ты остановила себя, рассмеявшись. — Я говорю бессвязно, не так ли? — Нет-нет, — поспешил сказать он, подходя ближе и чувствуя, как краснеет его шея. — Пожалуйста. Расскажите мне ещё.       И ты это сделала.       За чашкой горячего шоколада в любимой кондитерской ты рассматривала каждую из его картин, описывая каждую понравившуюся деталь словами, которые мог бы предложить только человек, не имеющий отношения к искусству — грубыми, необузданными, но полными восхищения.       Ты тоже задавала ему вопросы.       Что тебя вдохновило? Почему этот цвет, эта форма, эта техника? Какая из картин была твоей любимой? Какая была самой сложной? Какая была самой одинокой?       Ты говорила и говорила, пока напиток не остыл, но его сердце было легче, чем когда-либо за последние месяцы.       Хёнджин привык к похвалам — в конце концов, он был самым молодым художником-миллионером в Южной Корее. Его работами восхищались, их продавали на аукционах, ими владели. И всё же ни один комплимент не был таким, как твой, таким искренним, таким успокаивающим.       В тот вечер он проводил тебя до дома и остановился прямо перед входной дверью, где вы оба не хотели расставаться. — Можно узнать твой номер телефона? — внезапно спросил он. Ты наклонила голову и улыбнулась. — Для… для цветов, — добавил он слишком быстро. — Чтобы я мог заказать их, ну, знаешь, заранее. — Точно, — улыбнулась ты, набирая свой номер на его телефоне. Его пальцы коснулись твоих, и ему показалось, что его душу разорвало на части.       В ту ночь он лежал в постели, глядя на ваш пустой чат, и его сердце бешено колотилось. Наконец он набирает сообщение.

«Спасибо тебе за сегодняшний день :) не думаю, что я хорошо выразился, но твои слова сделали меня счастливее»

«Правда»

      Ответ пришёл всего через две секунды.

«Я рада!!!»

«Не знаю, что случилось, Хёнджин, но… я думаю, что искусство снова найдёт тебя. Не думаю, что такой художник, как ты, мог бы перестать рисовать»

«Это было бы огромной потерей для нашего мира, правда»

      Он снова и снова перечитывает твои слова, и в уголках его губ появляется тихая улыбка. Они не выходят у него из головы, пока его пальцы скользят по потёртому корешку альбома для рисования, пока он открывает его после нескольких месяцев забвения.       А потом он впервые за много месяцев рисует — ничего грандиозного, ничего такого, чем можно было бы поделиться. Сначала просто розу, простую и знакомую, как путь к «Антомании».       Затем он переворачивает страницу. Его поза меняется. Он наклоняется над столом, выгнув спину и сосредоточенно хмурит брови. Время незаметно ускользает. Он не осознаёт, что задерживал дыхание, пока наконец не выдыхает и не откладывает карандаш. И тогда он видит то, что нарисовал в своём ненасытном порыве.       Это ты, вдыхающая аромат розы.       В ту ночь он спит с румянцем на лице, а чернила в его сне превращаются в цвет твоих губ, линии его набросков смягчаются, становясь твоим силуэтом.

***

      После этого Хёнджин стал чаще писать тебе, в те дни, когда он заставлял себя не заходить в твой цветочный магазин. Потому что, да, ты сказала, что он твой друг, но он не знал, сколько визитов потребуется, чтобы ты поняла, что он не достоин ни дружбы, ни любви, ни того тёплого взгляда, которым ты смотришь на него.       Но он всё равно был жадным, впитывая в себя то, как легко текли между вами разговоры, словно вода. Вы говорили обо всём и ни о чём: о твоих любимых цветах — тюльпанах, о его любимом художнике — Моне. О том, как он скучал по ледяному американо из дома, о его глубоком презрении к баклажанам, о твоей любви к блестящим теням для век и о названиях звёзд за твоим окном.       Твои сообщения стали для него глотком свежего воздуха, маленьким убежищем, спрятанным в его телефоне, наполненным фотографиями цветов, которые ты тщательно расставляла каждое утро. Ему нечего было отправить тебе в ответ, поэтому вместо этого он фотографировал свои прогулки у реки, то, как солнечный свет падал на фрукты, которые он раскладывал на клетчатой скатерти для пикника.       Затем дело дошло до звонков, и мир Хёнджина перевернулся, когда твой голос прозвучал в его телефоне, словно ответ на молитву. Сначала он робко позвонил тебе, чтобы узнать, есть ли у тебя в магазине подсолнухи. На самом деле это был предлог, потому что близилась полночь, и он чувствовал себя ужасно одиноким, и только ты могла его успокоить.       Ваш разговор на этом не закончился. Вместо этого он продолжался, как перелистывание книг, переходя с одной страницы на другую. Вам обоим было так интересно друг с другом, что казалось, будто у вас никогда не заканчивались вопросы. — Когда ты решила стать флористом? — спросил он тебя однажды ночью, когда шорох простыней подсказал ему, что ты ворочаешься в постели в поисках удобного положения. — Когда мне было пять, — он прикрыл глаза, словно чтобы лучше слышать, притворяясь, что ты рядом. — У моей мамы на заднем дворе было много цветов, и я ухаживала за ними по выходным и на каникулах. Я знала, что хочу провести остаток своей жизни в окружении красоты и мудрости. — Мудрости? — спрашивает он. — М-м-м, — и он представляет, как ты лежишь на спине и смотришь в потолок. Ему вдруг хочется оказаться рядом с тобой, держать тебя за руку, пока ты говоришь. — Всё, что я знаю, это от цветов. — Какой урок, по твоему мнению, самый ценный?       Ты долго молчишь, и только тихое дыхание доносится до него по телефону. Это убаюкивает, унося в мир спокойствия, в котором он давно не бывал. Туда, где его тревоги уносятся прочь потоком твоего присутствия. — Цветы всегда распускаются снова. Даже когда зима длится месяцами, а холод такой суровый, что забываешь, каково это — чувствовать солнце. Даже тогда цветы распускаются снова. Зима проходит, и наступает весна.       Он прикусывает губу, словно пытаясь зашить себе рот, физически останавливая поток слов, слетающих с его языка. И всё же они побеждают. — Ты ощущаешься как весна.       Резкий вдох. Твой. Неуверенный выдох. Его. Он хочет зарыться в одеяло. Он хочет телепортироваться к тебе. — Спасибо, Хённи, — это прозвище задевает больное место в его груди. Он чувствует себя уязвлённым, но в то же время самым нежным образом. — Надеюсь, тебе снятся такие же милые сны, как и ты сам.       В ту ночь Хёнджин не спал, ведь его сердце не чувствовало себя таким живым целую вечность, оно наполнялось красками, которых он так давно не видел.       Телефонные звонки продолжались ночь за ночью, твой голос звучал для него как его собственное дыхание. И всё же, как бы ему ни нравилось видеть твоё имя на экране, ничто не могло сравниться с тобой лично. Наблюдать, как меняется выражение твоего лица при каждом его слове, видеть, как твои руки вдыхают жизнь в каждый букет, чувствовать тепло, которое ты даришь каждому клиенту, с которым разговариваешь.       Казалось, что люди уходили из твоего магазина немного счастливее, как будто ты вкладывала что-то волшебное в их лепестки. Хёнджин знал почему. Потому что ты понимала цветы не только за их красоту, но и видела смысл даже в тех, у которых были повреждённые корни и увядающие листья. И это то же самое сострадание, которое ты проявляла к людям. Хотя ты, казалось, не осознавала, сколько благодати было в тебе.       Это тронуло его. Хёнджин не знал, чего ему не хватало все эти последние шесть месяцев. Боль была постоянной, ненасытное желание чего-то безымянного, беспокойство, поселившееся прямо под кожей, зуд, который он не мог унять. Но теперь он знает — он всегда тосковал по доброте.       Твоей доброте, если быть точным. — Ты не был в доме Моне?! — восклицаешь ты, широко раскрыв глаза от недоверия. У тебя перерыв на обед, и Хёнджин принёс тебе пасту с морепродуктами из места, которое он обнаружил во время одной из своих прогулок. — Нет, честно говоря, я почти не видел Живерни, — признаётся он. — Но ты здесь уже сорок пять дней. — Ты что, считаешь? — ухмыляется он, дразня. — Нет, — твой голос становится на октаву выше, — просто это совпало с большой партией роз, вот и всё. (Это полуправда.) — Ты откашливаешься и пренебрежительно машешь рукой. — В любом случае, давай сходим завтра!       Сердце Хёнджина падает в пятки. Ты сразу замечаешь это — перемену в его выражении лица, лёгкую заминку во взгляде. — Ты не хочешь пойти? — Он ничего не отвечает. Твой голос смягчается. — Ты хочешь пойти один?       Хёнджин вздыхает, делая большой глоток клубничного лимонада, который ты приготовила в тот день. От сладости фруктов ему становится легче говорить. — Я ведь говорил тебе, что Моне — мой любимый художник, верно? Когда я начал рисовать, мне было тринадцать, я был одержим техникой, хотел доказать, что мои картины могут быть максимально реалистичными. Но потом я открыл для себя импрессионизм. И я… я влюбился в него. Я понял, что абстракция может содержать ещё больше эмоций, ещё больше глубины, чем реалистичные картины. И я всегда хотел увидеть сады Моне, увидеть то, что вдохновило на создание стольких моих любимых картин.       Он делает глубокий вдох. — Но мне страшно… Я в ужасе от того, что буду сидеть там, среди такой красоты, и ничего не чувствовать. Что я не буду вдохновлён. Что мне не захочется снова рисовать.       Ты киваешь в знак понимания, и твой взгляд смягчается. Между вами воцаряется тишина, прежде чем твоё лицо проясняется. — Разве это не здорово? Если ты не почувствуешь вдохновения сразу, у нас будет повод снова посетить это прекрасное место.       Он выдыхает, и что-то в его груди расслабляется. — Как ты это делаешь? — Делаю что? — Во всём, что я говорю, ищешь светлую сторону.       Ты почти меланхолично улыбаешься, глядя куда-то в сторону. — Я считаю, что жизнь состоит из множества печалей и множества радостей, — твои глаза снова встречаются с его взглядом. — С тех пор как мой дом сгорел, у меня теперь лучший вид на луну… Это японская цитата, — поясняешь ты через мгновение. — Я не очень хорошо умею подбирать слова. — Правда? Кажется, мне гораздо больше нравятся твои слова, — искренне говорит он.       Оба ваших пальца дёргаются одновременно.       Ты тоже жаждешь прикоснуться к нему?

***

      Тебе нравится Хёнджин.       Казалось, это был неизбежный исход, которого ты даже не пыталась избежать, прилив, которому ты не сопротивлялась, а вместо этого позволила воде нести тебя туда, куда она считала нужным. Как будто ты знала, что это должно было случиться, когда он впервые ступил на земли Антомании, когда его глаза смотрели на цветы с такой печалью, что казалось, будто шипы обвивают твоё горло. Когда он возвращался снова и снова, когда ты начала ждать его, стиснув зубы. Когда ты эгоистично желала, чтобы твои цветы завяли быстрее, лишь бы ты могла снова его увидеть.       Тебе было суждено полюбить Хёнджина.       Прекрасного мужчину, который видит красоту во всём, кроме себя. Мучительного художника с сердцем, настолько израненным, что ты боишься, что одно прикосновение твоего большого пальца погубит его, как перезрелый фрукт, такой чувствительный к любому прикосновению, жаждущий нежного обращения.       Ты ничего не ждёшь от этой влюблённости.       Ты не ждёшь, что он ответит тебе взаимностью. Ты в принципе даже не думаешь, что он когда-нибудь ответит тебе взаимностью. Даже фантазируя о том, что парень думает о тебе с такой же нежностью, с какой ты думаешь о нём, ты чувствуешь себя так, словно плывёшь по облакам. Но потом падение будет ещё больнее, не так ли? Самые сладкие мечты всегда причиняют боль в самый разгар, прямо перед тем, как раствориться в небытие.       Но ты понимаешь Хёнджина так, как не можешь в полной мере описать или объяснить даже себе. Так, как, ты не уверена, понял бы он сам. Ты не можешь винить его за это. Хёнджин видит только твою блестящую поверхность. В конце концов, ты научилась лучше скрывать свою боль, носила её так долго, что она стала твоей второй кожей.       Но важно то, что ты понимаешь Хёнджина. Ты понимаешь, что хочешь, чтобы его искра вернулась.       В конце концов, жизнь без искры — это не жизнь.       Хёнджин всё больше нервничает, пока вы стоите в очереди, чтобы попасть в дом и сад Моне. Он теребит свою футболку Vetements, засовывает руку в карман джинсов, но тут же вынимает её. Его пальцы крутят нефритовый кулон, затем вращают кольца на руке, но тут же снова тянутся к кулону.       Ты смотришь прямо перед собой, когда наконец берёшь его за руку и нежно переплетаешь свои пальцы с его. Ты чувствуешь, как он смотрит на тебя, как его взгляд обжигает изгиб твоей шеи, когда его рука безвольно повисает в твоей. Он смотрит на тебя, а ты смотришь вперёд. Ты боишься того, что он прочтёт в твоих дрожащих зрачках, если ты осмелишься встретиться с ним взглядом.       Но он не отпускает тебя. Только крепче прижимает к себе, нежно поглаживая большим пальцем твою ладонь. Запястье. Везде, куда может дотянуться его рука.       Ты уже бесчисленное количество раз бывала в этих красочных садах. В свой первый день в Живерни и с тех пор раз в месяц, без исключения, не считая зимнего периода.       И всё же ты всегда очарована тем, как красиво устроены сады, как широко раскинулась их зелень перед вашими глазами. Куда бы вы ни посмотрели, вы видите красоту, беседу цветов на каждом углу. Вы вдыхаете смешанные ароматы — сладость роз и цитрусовые нотки апельсиновых цветов. Вы слышите пение птиц, радующихся наступлению нового дня, шум воды, прорезающей свой путь сквозь камни.       Она кипит жизнью, эта природа, которая, кажется, протягивает вам руку, маня в свои самые тёплые объятия.       Но сегодня ты не обращаешь внимания на этот зов. Сегодня ты держишь Хёнджина за руку.       Он не отпускает твою руку, медленно обходя клумбу, останавливаясь у георгинов, и у него перехватывает дыхание, когда пчела жужжит вокруг ближайшего малинового пиона. Он наклоняется к жёлтой розе, почти касаясь носом капель росы, собравшихся на её лепестках. Он вдыхает красоту, позволяя ей заполнить пустоты внутри себя, а ты наблюдаешь за ним, потому что, когда ты видишь это его глазами, всё становится ещё прекраснее.       Он улыбается, поднимаясь по лестнице в дом. Останавливается в гостиной, разглядывая дюжину картин, висящих на стене: «Женщина с зонтиком», «Пруд с кувшинками», «Впечатление», «Рассвет», «Маки», «Букет подсолнухов». Затем он осматривает оживлённые спальни, разбросанные по всему дому, ярко-голубую кухню, японские гравюры и розовую орхидею.       В его шагах есть что-то волшебное, когда вы идёте по цветочной дорожке к пруду с водяными лилиями, а бамбуковые деревья приветствуют вас на пути. Он усаживает тебя на скамейку, не сводя глаз с бирюзовой воды и плавающих водяных лилий, без корней, но всё равно таких счастливых, таких красивых. Как Хёнджин.       Ты больше не можешь быть с ним такой же искренней, как раньше. Каждый комплимент начинает казаться тебе признанием. — Я был влюблён в девушку, — говорит он, кладя ваши переплетённые руки себе на бедро.       У тебя перехватывает дыхание. Ты не ожидала, что тебя так сильно, так внезапно кольнёт ревность. Ты смотришь на пруд, надеясь, что вода поднимется и потушит огонь в твоей груди. — Она была моей музой долгое время. Я был глупцом, поэтому… я вложил своё сердце в её ладони. Вот, возьми его, оно твоё, буквально сказал я ей. Я был слишком ослеплён собственной потребностью в любви, чтобы понять, что она не любила меня.       Ты украдкой бросаешь на него взгляд и видишь, что его глаза закрыты, а голова откинута назад. Он так прекрасен, что кажется, будто к твоему горлу приставили кинжал. — Она изменила мне. В моей собственной постели. Пока я был на работе, — шепчет он, но его слова всё равно громко звучат у тебя в ушах.       Его слова настолько жестоки, что кажутся неуместными в такой прекрасной обстановке. Ты глотаешь их. Ты не позволяешь ему нести этот груз в одиночку. — Я больше не люблю её. Думаю, это чувство испарилось в тот момент, когда я увидел её с ним. Но что меня ранит, — его голос дрожит, и когда он поворачивается к тебе, его глаза блестят, — что меня убивает, так это то, что я показал ей себя целиком. Я обнажил перед ней свою душу, но это не имело значения. Этого было недостаточно, чтобы она полюбила меня. А я… я не рисую из воздуха, я рисую из своей души. Я изливаю себя на холст. И если то, что делает меня мной, недостаточно, то как мои картины могут быть законченными? Как меня может быть достаточно? Для чего-либо, для кого-либо?       Что вы делаете, когда кто-то протягивает вам своё израненное сердце, окровавленное и растерзанное, когда они обнажают свои самые глубокие боли под палящим солнцем, на виду, где негде спрятаться, негде это скрыть, негде это отменить? Что вы делаете с этой жестокостью? Как вы это исправляете? Как вы это успокаиваете?       Ты не знаешь. Тебе хочется знать больше, чем когда-либо прежде, потому что Хёнджин смотрит на тебя почти выжидающе, умоляюще, как будто он месяцами ждал возможности сказать эти слова другой душе. Раскрыть их.       «Отпусти меня»       Ты почти слышала, как эти слова вертятся у него на языке.       «Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.» — Хёнджин, — выдыхаешь ты, смахивая большими пальцами отражения качающихся ветвей на его залитой слезами коже. — Хёнджин, — повторяешь ты, как будто он может услышать, какой вес несёт его имя, как оно укоренилось в твоих рёбрах. — Тебя достаточно. Тебя было достаточно до неё, и ты останешься таким после.       Его нижняя губа дрожит и трясётся. Ты чувствуешь, что он стоит на краю пропасти, готовый рассыпаться на части при малейшем дуновении ветра. Ты не можешь собрать его по кусочкам, не можешь приказать ветру остановиться. Но ты можешь говорить. — Не мучай себя из-за того, что не в твоей власти. Возможно, она была твоим вдохновением, но она никогда не была единственной основой твоего таланта. Это всё ты, Хёнджин. Твоя доброта — это ты, и твои картины — это ты. Неважно, кого ты любил или не любил вовсе. Ты всё равно бы добился успеха. Потому что ты — Хёнджин.       Парень издаёт звук, похожий на нечто среднее между вздохом и всхлипом. — Что, если без неё я ничего не чувствую? — Она для тебя — всё, потому что ты отдал ей всего себя. Она для тебя — всё, потому что ты видишь в ней отражение себя. Своё прекрасное отражение, — ты тихо выдыхаешь.       Его слёзы собираются на ресницах, как лепестки, дрожащие перед падением. — Мы же обещали не лгать друг другу, не так ли? — говоришь ты едва слышно. — Мне было одиноко здесь, Хёнджин. Не физически. Но чего-то не хватало. Друга. Тебя. Когда ты здесь, я счастлива. А тот, кто не красив внтури, никогда не сможет сделать мир прекраснее, просто находясь в нём. — Ты улыбаешься, почти касаясь его носа своим. — Тебя достаточно, Хёнджин. В её проступках нет твоей вины.       Он кивает, закрывая глаза, прижимаясь к твоей тёплой ладони, почти касаясь губами твоей кожи. — Я хочу снова рисовать. Я ужасно по этому скучаю. — Ты сможешь.       Его следующие слова звучат тише, чем шелест ветра в кронах деревьев. — Я нарисовал тебя, — ты сглатываешь комок в горле. — Я хорошо получилась?       Он улыбается, как весеннее солнце, согревая и радуя твою душу. — Конечно. Ты не могла получиться иначе.

***

      Что-то изменилось.       Как будто попутный ветер набрал идеальную скорость, чтобы доставить лодку в безопасное место, что-то внутри Хёнджина встало на свои места.       Облегчение — вот как лучше это описать, как будто его сердце, которое когда-то камнем лежало у него в груди, теперь невесомо скользит вдоль рёбер, ничем не сдерживаемое.       С тех пор как он вышел из дома Моне, он стал счастливее, его улыбка расцвела, как цветы весной, как вода, низвергающаяся с водопада, как вторая натура.       Он замирает перед тобой, перед солнцем, которое вывело его из тьмы, и складывает руки вместе. Ты улыбаешься, наклоняя голову, и его сердце замирает от этого простого движения, раскачиваясь, словно на ветру. — Может, возьмём напрокат велосипеды? — спрашивает он. — Я ещё столько всего не видел в Живерни. — Тебе больше не нравится мой магазин? — Ты шуточно надуваешь щёки.       Он энергично качает головой. — Нет, нет, твой магазин по-прежнему самый красивый из всех, что я когда-либо видел в своей жизни, — его глаза расширяются от (преувеличенной) искренности. — Думаю, у всех остальных флористов не было ни единого шанса против тебя. На самом деле, все цветочные магазины в мире должны закрыться прямо сейчас!       Ты смеёшься, когда он кладёт руку тебе на плечо и притягивает к себе. Он инстинктивно прижимается к тебе, как будто так и должно быть, вдыхая твой цветочный аромат, согреваясь твоим теплом. — Ладно, ладно, — хихикаешь ты, — тогда я буду твоим гидом.       Верная своему слову, ты проводишь с ним день, катаясь на велосипеде мимо реки, по узким улочкам Живерни, мимо старой мельницы Вернона и Музея импрессионизма, где цветы рисуют ваш путь. Солнце садится позади вас, разливая акварельные краски по небу. Ветер ерошит волосы Хёнджина, и он впервые за долгое время чувствует, каково это — быть птицей. Свободной. Ничем не связанной. Им двигало только желание собственного сердца.       Ты продолжаешь оглядываться через плечо, когда едешь впереди него на велосипеде, посылая ему мучительно прекрасные улыбки. Он чувствует их в своей груди, где когда-то было холодно.       К тому времени, как вы останавливаетесь, чтобы перевести дух, вы оба тяжело дышите, слегка вспотевшие, но испытывающие приятное утомление.       Он уже чувствует это, ты вот-вот скажешь, что тебе пора возвращаться, но он всё ещё не насытился тобой и не думает, что когда-нибудь насытится. — Пойдём со мной домой. Я хочу приготовить для тебя. В качестве благодарности.       Его щёки покраснели, грудь вздымается и опускается, пока он ждёт твоего ответа. Он молится, чтобы ты не сказала «нет». Он думает, что готов упасть к твоим ногам, если ты откажешься.       Но твоя улыбка тёплая, а взгляд мягкий, когда ты обводишь взглядом контуры его лица. Ты уже говоришь «да» одними глазами. — Зависит от того, что вы приготовите для меня, мистер Хван. — Всё, что ты захочешь.       Оказывается, это просто рамён, потому что Хёнджин быстро понимает, что его холодильник не подходит для чего-то более изысканного. Он с тревогой заглядывает внутрь, и ты смеёшься над выражением его лица, хватаясь за живот. Но когда ты смотришь, как он ходит по кухне, взволнованно рассказывая обо всех картинах, которые он теперь хочет нарисовать, твой смех постепенно стихает.       Потому что ты видишь эту идеальную картинку слишком отчётливо.       Хёнджин готовит тебе завтрак завтра. И послезавтра. И в последующие годы. Ты видишь, как встаёшь, обнимаешь его за талию, нежно целуешь в затылок. Это так живо, так сладко представлять, что это обезоруживает тебя. Оставляет изнывающей. Как сердце, бьющееся без крови.       Картинка не исчезает, густая, как сироп, когда Хёнджин протягивает тебе дымящуюся миску с лапшой. И когда он нежно вытирает пятнышко соуса с уголка твоих губ, когда он, не задумываясь, слизывает его с собственного большого пальца. Твой пульс замирает. Его взгляд темнеет, в глубине глаз зарождается буря. Тебе кажется, что он целует тебя одними глазами, прикасается к тебе, стоя в нескольких метрах от тебя.       Хёнджин успокаивается только тогда, когда вы оба устраиваетесь под навесом на его заднем дворе, потягивая персиковый лимонад, который ты приготовила для него несколько дней назад, и слушая далёкое жужжание цикад. Ветерок холодит его ключицы. Полная луна заливает вас обоих серебристым светом.       Сегодня она кажется ближе, как будто присматривает за ним. Как будто подталкивает его к разговору. — Можно я тебя нарисую? — внезапно спрашивает он. — Я бы хотел нарисовать тебя здесь.       Ты моргаешь, застигнутая врасплох, прежде чем положить руку на его. — Я бы с удовольствием, Хённи, — ты мягко улыбаешься. — Но сегодня вечером я бы предпочла, чтобы ты нарисовал себя. Думаю, это поможет тебе понять, что тебе не нужна никакая муза, кроме тебя самого.       Искренность в твоём голосе причиняет ему боль, заставляет его хотеть упасть в твои объятия, зная, что ты его поймаешь. Ты не убежала, когда его боль накрыла тебя, когда его слёзы потекли по твоей ладони солёными ручейками. Ты не отпустила его. Теперь он чувствует тебя внутри себя — мягкую массу из звёзд и солнечного света, покоящуюся под его рёбрами, растущую, сияющую, любящую.       Поэтому он делает именно это.       Ночь постепенно вползает в ваши жизни, и вы вдвоём устраиваетесь в его комнате. Ты сворачиваешься калачиком на его кровати и листаешь книгу, а он достаёт свои масляные краски, и запах скипидара сразу же проникает в его лёгкие, как старый друг. Вид тебя в его комнате доводит его до грани безумия. Ты принадлежишь его дому, его сердцу, и это так естественно, что у него что-то сжимается в груди.       Разговор то затихает, то возобновляется, как волны, набегающие на берег, никогда не отступая полностью, никогда не отпуская полностью. Тени вытягиваются и смягчаются в лунном свете. Ты уже почти спишь, когда его голос будит тебя. — Что ты думаешь, маленькая цветочница?       Он поворачивает картину к тебе, и его сердце замирает где-то в горле.       Это его портрет, но не такой, каким его видит мир. Написанный глубокими оттенками синего, абстрактный, за исключением глаз, которые мерцают от невыплаканных слёз, застывших на ресницах. Но в его выражении нет печали. Нет, оно говорит о благоговении. Как будто он смотрит на что-то невыносимо прекрасное. Что-то настолько глубокое, что грозит разрушить его.       На тебя.       У тебя перехватывает дыхание, когда ты поднимаешься, широко раскрыв глаза. — Боже мой, ты такой талантливый, — шепчешь ты, подходя к нему и заворожённо глядя на картину. Он почти кладёт голову тебе на плечо, но останавливается. Вместо этого твоя рука находит его плечо, успокаивая, согревая. Ты слегка сжимаешь его. — Не понимаю, как ты мог думать, что ты недостаточно хорош. Это самая красивая картина, которую я когда-либо видела. Я серьёзно.       Его уши горят. Он чувствует, как тепло разливается по шее, и эту невыносимую, нежную застенчивость, которую ты, кажется, вызываешь в нём каждый раз. — Спасибо, — бормочет он едва слышно.       Твой взгляд устремляется к окну, к потемневшему небу. — Уже три часа ночи? — бормочешь ты, моргая от усталости.       Он колеблется лишь мгновение, прежде чем протянуть руку и слегка сжать твоё запястье. — Останься на ночь, — это не требование и не случайное предложение — это неуверенная, полная надежды просьба. — Если только ты не хочешь, чтобы я отвёз тебя домой. Я, конечно, отвезу, но… я бы хотел, чтобы ты осталась здесь.       Пауза. Перед тобой два пути. — Я бы тоже этого хотела.       Ты переодеваешься в футболку оверсайз и шорты, которые он тебе протягивает, и ткань свободно облегает твоё тело. От неё пахнет им — краской и чем-то сладким, чем-то цветочным, как будто он носит Антоманию на своей коже, как и ты.       Когда ты забираешься в его постель, он зажигает единственную ванильную свечу, пламя которой колеблется, и ты некоторое время смотришь на него, размышляя. Кровать достаточно широкая, чтобы вам не приходилось соприкасаться. И всё же, как мотылёк к пламени, как цветок, инстинктивно наклоняющийся к свету, что-то в тебе жаждет придвинуться ближе. Прижаться к нему. Побыть в нём.       Он чувствует то же самое.       Всё начинается с его руки, которая медленно приближается к твоей.       Затем он медленно, осторожно касается твоей кожи мизинцем, нежно обводя контуры твоей ладони. Твои пальцы скользят по его пальцам, останавливаясь на них. — Ты всё ещё не спишь, — бормочет он низким сонным голосом. — Как и ты.       Он тихо напевает, и его большой палец начинает двигаться, маленькие, рассеянные круговые движения по твоей коже. Как будто его тело решило прикоснуться к тебе раньше, чем разум успевает среагировать.       Ты поворачиваешься на бок, придвигаясь ближе, и теперь можешь разглядеть его целиком. Свет свечи падает на его скулу, его тёмные волосы рассыпаются по подушке. Его глаза лениво приоткрываются, веки отяжелели, на губах играет полуулыбка. — Не можешь уснуть? — спрашивает он. Ты качаешь головой. — Пока нет.       Пауза. Сердцебиение.       Затем, более мягко и уязвимо, он шепчет: — Можно я тебя обниму?       Твоё сердце замирает. На мгновение вы оба перестаёте дышать. — Могу я сначала кое-что тебе сказать? — спрашиваешь ты, полностью поворачиваясь к нему, и он поступает так же. Твои пальцы тянутся к его лицу, скользят по родинке у глаза, той, что рядом с переносицей, затем опускаются к его челюсти, прослеживая пульс, который бешено бьётся под твоими прикосновениями. — Всё, что угодно, маленькая цветочница.       Ты сглатываешь. — Я никогда раньше не влюблялась. И меня никогда не любили. Я провела большую часть своей жизни жаждая чувства, которое всегда казалось недосягаемым, — грустная улыбка трогает твои губы. Взгляд Хёнджина смягчается от твоего признания. — Как будто я была лишена чего-то монументального и грандиозного, чего-то, что я искала во всём, что делала. — Ты прикусываешь губу. — И ты мне нравишься, Хёнджин. Ты мне очень нравишься. Как бы глупо это ни звучало, потому что ты — это ты, а я — это я, но я не переживу, если ты хочешь обнять меня только как друга. — Шшш, о чём ты говоришь? — шепчет он, нежно проводя большим пальцем по твоим губам. — Разве ты не видишь? Это ты вернула меня к жизни. До тебя я был увядшим. Мне кажется, что ты полила меня, как один из своих цветов. — Ну, ты прекрасен, как цветок, — по твоей щеке скатывается слеза. — А я всего лишь флорист.       Возможно, дело в позднем часе или в том, как его тепло убаюкивает тебя, погружая в нечто мягкое, безопасное. Или, может быть, дело в том, что самый красивый человек, которого ты когда-либо встречала, смотрит на тебя так, словно ты святая. Но ты начинаешь плакать, и слёзы текут по твоим щекам. Ты плачешь некрасиво и громко, но Хёнджин не отстраняется. Он не уходит, пока эта кровоточащая рана, которую ты несла в себе, эта жажда любви, которую ты никогда не могла утолить, не переполнилась слишком сильно.       Вместо этого он нежно берёт твою руку и прижимает её к своей груди. Под твоей ладонью бешено колотится его сердце, и ты не можешь поверить, что это твоих рук дело. — Я думаю, что ты красивее всех цветов, вместе взятых, — он нежно вытирает твои слёзы. — И я обожаю тебя, моя маленькая цветочница. Не как друга. На случай, если это было непонятно, — он усмехается, и ты тоже, и между вами зарождается что-то лёгкое и головокружительное. — Тогда не мог бы ты меня обнять? Пожалуйста.       И он делает это. Мгновенно, жадно, его руки обвивают тебя, притягивая к своему теплу. Ты прячешь лицо в изгибе его шеи, вдыхая его запах, позволяя ему вдыхать твой. Вы оба вздыхаете одновременно, как будто всю жизнь ждали этого момента. Как будто вы провели слишком много лет, не имея безопасного места, где можно выдохнуть. — Значит, я тебе нравлюсь? — спрашивает он, нежно целуя тебя в волосы. — Думаю, я достаточно ясно выразилась, — ты улыбаешься, и он смеётся. — Ты такая тёплая, — шепчет он уже тише. — И надёжная. Я никогда не думал, что снова почувствую это, — его кончик носа нежно касается твоего. — Пожалуйста, не делай мне больно, моя маленькая цветочница. — Я скорее сделаю больно себе, — признаёшься ты, нежно убирая пряди его волос за ухо. — Тогда забудь. Лучше сделай больно мне, — бормочет он. — Я не хочу, чтобы ты больше плакала. — Ты пытаешься превзойти меня? — М-м, просто хочу доказать, что ты мне нравишься больше.       Ты тихо хихикаешь, краснея. Сейчас почти пять утра. — Мне кажется, что я сплю, Хёнджин. Я боюсь, что проснусь и не найду тебя рядом. — Я здесь, — успокаивает он, нежно целуя тебя в макушку. — Я не уйду. Но подождёшь ли ты меня? Есть части меня, которые ещё нужно исцелить, прежде чем я смогу полюбить тебя по-настоящему. Ты ведь понимаешь, да? — Полюбить? — ты повторяешь. — Я тороплюсь? — Он качает головой. — Знаешь, мне всё равно. Я знаю, что если мы продолжим в том же духе, то я буду любить тебя до самого конца. Думаю, я всегда это знал. — Я тоже, — ты улыбаешься. — Но я не буду ждать тебя вдалеке. Я буду держать тебя за руку, пока ты не станешь ещё счастливее.       Он выдыхает, закрывая глаза. Кажется, что Млечный Путь плывёт в его глазах, когда он смотрит на тебя. — Я хочу любить тебя так сильно, чтобы ты забыла, каково это — не быть любимой. Я буду. Я обещаю тебе.       И ты веришь ему. — Ты можешь начать сегодня вечером?       И тогда это происходит — вы оба двигаетесь одновременно, притягиваясь друг к другу, как приливы к луне, как корни, ищущие воду. Ваши губы встречаются, и что-то внутри вас дрожит, разбивается, возрождается. Его поцелуй нежный, благоговейный, такой мягкий, что у тебя покалывает кожу.       Он пахнет персиками, цветами, так же, как звучит его имя у тебя во рту. Его руки находят твою талию, пальцы впиваются в изгибы твоего тела, прослеживают линию твоего позвоночника, словно запоминая его форму, словно боясь, что ты можешь ускользнуть. И ты плывёшь, то теряя, то обретая сознание, голова кружится от тепла, от его прикосновений, от того, как его губы снова и снова ищут твои, словно он мог бы целовать тебя целую вечность, и этого всё равно было бы недостаточно, чтобы утолить его жажду.       Твоя рука первой скользит под его футболку, кончики пальцев касаются его разгорячённой кожи. Он вздрагивает, прижимаясь лбом к твоему. — Прикоснись ко мне, — шепчешь ты.       И Хёнджин клянётся, что мог бы умереть вот так. Если бы это была смерть, он бы десять раз встретил её от твоей руки.       Он повсюду, всепоглощающий, тёплый и нежный, его вес давит на тебя, привязывая к этому моменту. И всё же он продолжает спрашивать, его голос дрожит: — Ты хочешь, чтобы я остановился? Скажи мне, и я остановлюсь.       Его пальцы скользят по твоему животу, прослеживая каждую впадинку, каждую линию, и твой ответ остаётся прежним, умоляющим. — Нет, продолжай, пожалуйста. Пожалуйста.       Ты — цветок, пробивающийся сквозь твёрдую почву, распускающийся, впервые встречающий свет.       Итак, у тебя есть ответ — почему Живерни?       Ты искала его. Его нужно было найти.       Это становится очевидным год спустя, когда его рука обвивает твои плечи, а подбородок покоится на твоей макушке. Вы смотрите на серию картин, которые он создал за последние семь месяцев. На каждый букет, который ты когда-либо ему дарила с момента его первого визита к тебе.       Твой взгляд останавливается на центральной части его новой экспозиции — на тебе, выглядывающей из окна, лежащей на ложе из полевых цветов, на твоей обнажённой спине, которую ласкает свет, словно возлюбленный.       Он назвал это «Антоманией».       Одержимостью тобой.