Tattoo with seven

Комната, наполненная мягким светом старой лампы, окутывала всё вокруг лёгкой, почти осязаемой теплотой. Пахло смесью свежеобжаренного кофе и терпкой прохлады вечернего воздуха, проскочившего через приоткрытое окно. Мин Юнги сидел на диване, казалось, погружённый в свои мысли, но всё же отчётливо слышал, как где-то вдалеке за стенами играют голоса детства — крики и смех, наполненные беззаботной радостью. Он взглянул на часы: Сокджин, старый друг, задерживался. Видимо, был увлечён какими-то отцовскими хлопотами. С тех пор, как Джин завёл ячейку общества, превратился из юноши в мужчину и остепенился, они с другом совсем не виделись. Строгий и педантичный отец-тиран отправил Мина учиться заграницу, в Европу, поскольку сын многочисленное количество раз разбивал совершенно новые, дорогущие мотоциклы, участвуя в незаконных гонках. Тот, не желая покидать родину, согласился лишь скрепя зубами, потому что быть лишённым всего наследства богатенького папы не хотелось, и мечту стать гонщиком оборвали — словно отрезали курице крылья, чтобы она не смогла улететь из клетки. Но никак не ожидал Юнги, что уже через год после отъезда из родного Сеула, ему позвонит друг с радостной новостью о женитьбе. Учитывая, как ранее взбалмошному Джину не везло в любви, друг беспокоился за него и переживал, что девушка окажется ненадёжной или этот шалопай сам не будет достаточно зрелым для брака. Всё же, жениться в двадцать четыре года это очень рано по меркам Кореи. Но на удивление всё пошло не то, что хорошо, а прекрасно. Сокджин часто созванивался с другом по видеосвязи, рассказывал куда они ходили с новоиспечённой женой, как романтично проводили время и были счастливы. А вместе с этим был счастлив и сам Юнги за друга, будучи при этом одиноким и имея лишь несерьёзные интрижки. Спустя ещё год у Сокджина и его прекрасной Лин Лин родился замечательный мальчик. Такой же громкий, энергичный как отец и с пухленькими щёчками, что придавали ему миловидности. Юнги не один раз видел ребёнка друга по фотографиям, видео и звонкам, однако сегодня он впервые встретится с ним лично. Юноша не был фанатом детей и не мечтал обзавестись сейчас собственной семьёй, однако по какой-то неведомой причине ещё с самой новости о беременности Лин Лин, Мин испытывал приятный трепет внутри, но никогда не показывал и не покажет этого. Такой уж он человек. Юнги, несмотря на то, что увидит своего любимого ребёнка впервые, сидел на мягком кресле в гостиной в ожидании и не испытывал привычного волнения, с лёгкой улыбкой смеряя уютный дом друга. Мотоцикл всё ещё стоял на улице, его металлический корпус отражал уличные фонари, готовый к новой стремительной поездке, обещая свободу и ветер в волосах. Парень вернулся на родину и вновь стал участвовать в своём любимом, хотя очень рискованном занятии — гонках. Юнги задумался над предстоящим заездом, который должен быть уже в эту субботу. Мысли о том, как он пройдёт, не давали покоя целую неделю и заставляли буквально выпадать из этого мира. В этот момент дверь слегка приоткрылась, и в комнату тихо вошёл ребёнок — маленький Пак Чимин, с глазами, полными бесконечного любопытства, в которых мерцали отблески детской наивности и необъяснимого очарования. Его шаги были лёгкими, почти беззвучными, будто он боялся нарушить неуловимую магию вечера. — Ты кто? — с простотой и непосредственностью, присущей лишь детям, спросил он, садясь напротив Юнги, прищурившись от попытки понять незнакомца. Юнги взглянул на малыша и на миг ощутил внутри необычайную нежность и отзвуки давно забытой мелодии. А может, отцовские инстинкты защекотали под рёбрами. Он пытался подобрать слова, чтобы объяснить, кто он, но вместо этого ответил простым, чуть хмурым, но добрым тоном: — Дядя Юнги. — Тот самый дядя Юнги? — восторженно ахнул мальчик. — Именно, малец. В воздухе повисла пауза, наполненная лёгким волнением и теплом, словно нечто невидимое, но важное, начинало плестись между ними — первая нить, связывающая два сердца. Маленький Чимин задумчиво наклонил голову, примеряя новое слово на свой юный язык, и тихо произнёс: — Хочу, чтобы ты был мой, — абсолютно серьёзно. Юнги удивлённо приподнял бровь, не ожидая такой откровенности от ребёнка, но прежде чем успел ответить, в комнату вошёл запыхавшийся Сокджин, чей взгляд сразу перехватил смысл сказанного. — О чём это вы тут говорите? — спросил он, не скрывая лёгкого недоумения и плюхнулся на диван неподалёку. — Ничего, — поспешил ответить Юнги, но мальчик не отступал, чувствуя важность момента, и уверенно повторил: — Папа, я хочу, чтобы дядя Юнги был моим! Он красивый... — совершенно завороженно ответил мальчишка, разглядывая каждую частичку лица смутившегося Мина. Кто бы мог подумать, что ребёнок может довести взрослого человека до такого состояния. Сокджин откинул голову назад и рассмеялся, растерянно глядя на старого друга. — Ты серьёзно? — спросил он. Юнги, чуть улыбнувшись и не скрывая лёгкой улыбки, ответил мягко, словно делая маленькое обещание: — Если вырастешь хорошим мальчиком, подумаю. После этих слов мир вокруг будто замер на мгновение, а в глазах мальчика загорелся огонёк — искра надежды, что эта игра слов была чем-то большим, чем просто детской фантазией. На пухлых щёчках появился румянец и расцвела миллионами роз яркая улыбка. — Понял, Чима? — усмехнулся Сокджин и получил лисий, довольный взгляд от сына. — А теперь беги, нам с Юнги-хёном надо поговорить. — Иначе я передумаю выходить за тебя, — ухмыльнулся Мин, потрепав непослушные кудряшки мальчика. В ответ тот фыркнул, сделал возмущённое лицо и, топнув ножкой, побежал вглубь дома — туда, где из кухни доносились голос и смех его мамы. Сокджин уселся поближе к другу, с тихим вздохом раскинувшись, как будто наконец мог расслабиться. Он бросил на Юнги ленивый, почти насмешливый взгляд. — Ну что, хён, похоже, ты теперь официально чей-то жених. Юнги покачал головой, фыркнув, но уголки губ всё же дёрнулись вверх. Он взял чашку с остывающим кофе, сделал глоток, откинулся назад и прикрыл глаза на секунду. — Знал, конечно, что нравлюсь многим… но шесть лет — это новый рекорд. Сокджин расхохотался, хлопнул его по плечу. — Мальчику виднее, — хмыкнул он. — У него есть вкус, не зря мой сын. Тебя, знаешь ли, не просто так выбрал. — Да что ты? — Юнги скептически приподнял бровь, но голос его был тёплым, расслабленным. — Может, он просто мой мотоцикл увидел. Малыши любят всё, что гремит и блестит. — А может, — протянул Сокджин, лукаво прищурившись, — он чувствует, что ты, несмотря на весь свой мрачный вид и вечную хмурость, на самом деле мягкий, как зефир. Особенно с детьми. Особенно с ним. Юнги отвернулся, глядя в окно, где солнце начинало садиться за горизонт, окрашивая стекло в янтарные и золотистые оттенки. — Он… светлый, — тихо сказал он после небольшой паузы. — Прямо какой-то фонарик с ножками. Глянешь — и сразу теплее становится. — Это да, — кивнул Сокджин, смягчаясь. — Он тебя, кстати, обожает. Говорит о тебе, будто ты супергерой. Как только слышит звук мотоцикла — мчится к окну. Хотя видит тебя впервые в жизни. Юнги усмехнулся, чуть отстранённо, будто не знал, как реагировать на такое. Хотя, почему будто? Он действительно впервые столкнулся с подобным. — Надеюсь, не станет из-за меня сорвиголовой. — А если и станет, я буду винить тебя до конца дней, — фыркнул Сокджин, потянувшись за второй чашкой. — И не вздумай исчезать на месяцы, Чима же истоскуется по тебе. А мы всегда рады тебя видеть в нашем скромном доме. Юнги молчал, словно что-то в груди отозвалось слишком глубоко. Он не привык к тому, что кто-то его ждёт. Тем более — с такой искренней преданностью, как в глазах этого маленького мальчика. — Постараюсь заезжать чаще, — сказал он тихо. Сокджин кивнул, не говоря больше ни слова, лишь положил руку ему на плечо — крепко, по-дружески, как делают те, кто знает друг друга долгие годы. И в этой тишине, пронзённой вечерним светом и запахом кофе, двое мужчин просто сидели рядом, каждый думая о своём, но оба зная — нечто важное уже началось. Спустя пару минут, не выдержав собственного желания, Чимин пулей залетел в гостиную и, широко улыбаясь, подбежал к Юнги, жалобно прося: — Пойдём покатаемся на твоём мотоцикле! Юнги посмотрел на него, и в его сердце что-то сжалось от неожиданной теплоты. Он не мог отказать — в этом ребёнке было что-то особенное, что-то, что пробуждало в нём давно забытые чувства. Он перевёл взгляд на друга, а тот просто кивнул, что означало доверие и согласие. — Умеешь же ты клянчить, мелочь, — наконец согласился он, резко встав с кресла и схватив мальчика. По гостиной тут же раздалось пищание смешанное со смехом и продолжалось до самой улицы, пока Юнги не отнёс ребёнка на руках к мотоциклу.

***

Юнги стоял у мотоцикла, отстранённо глядя на сверкающий в отблесках солнца корпус. Металл был тёплым, прогретым за день, и пах маслом, дорогой, пылью и свободой. Он уже собирался просто завести двигатель, проехаться по кварталу в одиночестве, выпустить из головы всё лишнее… Но из мыслей его снова вывел маленький Чимин, схватившись крошечными пальцами за джинсы Мина. — Я готов! — прозвучал тонкий, звонкий голос. Он посмотрел вниз — перед ним стоял Чимин, в одной руке сжимая старый, детский мотошлем, который Сокджин когда-то держал ради шутки, в память того, что он по пьяни выкрал его у кого-то, но теперь заботливо передал его сыну, во второй же — мягкую игрушку, как будто она могла защитить его в пути. — Ты хоть знаешь, как правильно сидеть? — спросил Юнги, с трудом пряча улыбку. — Знаю, — с полной уверенностью заявил ребёнок и подбежал ближе. — Я в мультике видел. Юнги присел, чтобы закрепить на нём шлем. Ремешок защёлкнулся с мягким щелчком, и глаза мальчика оказались напротив его собственных — огромные, сияющие, тёплые, без тени страха. — Ты точно не боишься? — А ты? — невинно спросил Чимин. Мин Юнги на миг замер, ощутив, как что-то в груди слегка дрогнуло. Быстро собрав себя в руки, он усадил малыша впереди себя, установив его маленькие ручки на руль и убедился, что тот крепко держится, после заводя мотоцикл, выезжая со двора. Шум мотора разорвал вечернюю тишину, и с каждым метром они будто уезжали от реальности — туда, где не было ни взрослого цинизма, ни тревог, только они и дорога, свет фар, мягкий ветер и редкие прохожие, удивлённо провожавшие взглядом такую странную пару. Мальчик прижимался щекой к его торсу, тихонько напевая себе под нос какую-то детскую мелодию. Юнги чувствовал это тепло сквозь куртку — настоящее, живое, и… пугающее своей чистотой. Он ехал медленно, не спеша, позволяя вечеру развернуться перед ними как киноплёнке. Они проезжали мимо фонарей, лавок с мороженым и старых улиц, знакомых с юности. Иногда Чимин радостно вскрикивал, когда замечал что-то знакомое: качели, на которых катался с мамой, магазин с его любимыми конфетами. — А ты часто катаешься? — спросил он, когда они остановились у набережной. — Когда не хочу думать. — А сейчас ты думаешь? Юнги посмотрел вниз, сквозь призму тонированного стекла от шлема. Мальчик смотрел на него с каким-то странным, взрослым спокойствием, что даже удивило Мина. Впервые он видел столь смышлёного ребенка. — Сейчас, — тихо ответил он, — я просто еду. Потому что рядом ты. — А я хорошо себя веду? Юнги выдохнул, чуть склонив голову набок. — Очень. В небе гасли последние краски заката, и холодный воздух обволакивал их, но внутри Юнги было удивительно тепло. Поездка с ребёнком определённо расслабила и очистила грешную душу юноши, помогла забыть обо всём. Они вернулись домой позже, чем стоило. На пороге их уже ждала мать Чимина, с прищуром, в котором таилась лёгкая тревога и, как ни странно, понимание, без злости, ведь она прекрасно знала — Юнги можно доверять. — Ну всё, миссия выполнена, — пробормотал Юнги, аккуратно ставя мотоцикл на подножку. Чимин со вздохом слез с сиденья, шлем съехал набок, а волосы растрепались. Он оглянулся на Юнги и вдруг сказал: — Я всё равно на тебе женюсь. Даже если ты будешь старым дедом. Юнги не нашёл, что ответить, и только тихо рассмеялся. А где-то внутри… впервые за долгое время почувствовал, как треснула старая, тугая пружина одиночества.

13 лет спустя...

Асфальт под колёсами плавился от зноя и скорости. Воздух был горяч, будто сама трасса дышала в такт ударам моторов, напоминая дикого, безжалостного зверя. Ветер хлестал по коже, пробираясь под кожаную экипировку, вырываясь наружу вместе с каждым рывком газа. Чимин мчался. Тело — как пружина. Руки крепко сжимают руль, словно от этого зависела жизнь. Шлем отбрасывает блики солнца, и в нём отражается один-единственный силуэт — тот, кого он должен догнать. Юнги хён. Он был впереди. Всегда впереди. Ровный, уверенный, почти безошибочный. Его мотоцикл резал повороты как по маслу, не дрогнув ни разу. Даже спустя столько лет он не терял ни грамма своего хладнокровия. Чимин знал каждое движение этого человека: как тот переносит вес тела, как дёргает плечом, как закладывает поворот, будто продолжает разговаривать с дорогой. Он знал Юнги от и до, как и его способности, ведь являясь его учеником, он за много лет изучил вдоль и поперёк техники езды Мина. Но теперь Чимин уже не ребёнок. Сейчас он — гонщик. Профессионал. Соперник и одновременно самый близкий человек. И пусть на старте Юнги лишь бросил на него ленивый, чуть насмешливый взгляд, Пак внутри горел. — Сегодня я тебя сделаю, хён, — почти беззвучно прошептал он себе под шлем. Он приближался. Двигатель под ним урчал с нарастающей жаждой — чувствовал, что этот заезд не просто гонка. Он почти сравнялся. Мгновение — и их колёса были на одной линии. Юнги мельком взглянул в боковое зеркало. Секунда взгляда — шлем на голове Чимина, но он узнал бы эти глаза в любой толпе. Огненные. Упрямые. Живые. Юнги хмыкнул. И, резко переключившись, снова рванул вперёд. — Тоже мне… принц на белом мотоцикле. Но Чимин не отставал. Наоборот — прибавлял ходу. Он чувствовал дорогу, чувствовал его. Знал, где Юнги сбавит, где чуть подправит траекторию. Он рос на этих гонках. Он рос на его взглядах, жестах, отточенных годами. Он вырос ради него. Для него... Последний поворот. Резкий, закрытый, коварный — тот, где новички теряют сцепление и вылетают в пыль. Юнги шёл первым, но Чимин, стиснув зубы, заложил мотоцикл чуть круче. Сердце грохнуло в груди, когда покрышки запищали. Он едва не потерял контроль. Мотоцикл наклонился боком слишком близко к земле и Мин, который смотрел в зеркало и не сводил хищного взгляда с соперника, забеспокоился, что сейчас может что-то случиться, но буквально секунда и всё обошлось, мотоцикл Чимина плавно выровнялся и ускорился. — Держись, — выдохнул сам себе. Юнги уже не мог его игнорировать. Чимин был рядом, наравне. И в этом было нечто опьяняющее. Мин приоткрыл визор, впуская немного воздуха, и криво усмехнулся, выкрикнув: — Круто увернул, принцесса. Финишная прямая. Оба — плечо к плечу. Зрителей не было — только ветер, трасса и жаркий взгляд сквозь зеркальные линзы. Мотоциклы рычали, как звери на охоте. И Чимин вырвался вперёд, показывая средний палец своему оппоненту. Каких-то пару сантиметров — но этого было достаточно. Финиш. Противный скрежет тормозов. Вихрь из пыли и запаха горячей резины. Сердце — как двигатель, не остывший до конца. Медленно сняв шлем, Чимин грациозно провёл рукой по вспотевшему лбу, зачёсывая блондинистые пряди пальцами назад и взглянул через плечо. Юнги всё ещё сидел в седле, не торопясь, задумчиво. Его лицо было чуть затемнено, но глаза — прямые, пронзающие. Он подошёл. — Ты решил убить и меня, и себя на том повороте? — лениво бросил Юнги, но в голосе — тепло. — А ты думал, я вечно буду за тобой плестись? — усмехнулся Чимин, перекидывая шлем на локоть. — Я вырос, хён. Я не твой маленький хвостик. — Мне всегда нравилось, что ты за мной хвостиком ходил. Так, к сведению, — хмыкнул Юн и снял с себя шлем, оставляя его висеть на ручке руля. — Ох, извини, что лишил тебя такого удовольствия, дорогой, — вальяжно оперевшись руками в бока, отозвался Чимин. Он язвительно прищурился, но в голосе не было укола — только игровое тепло, с лёгкой тенью вызова. И Юнги посмотрел. По-настоящему. Он словно позволил себе забыть — хоть на пару секунд — о времени, возрасте, условностях. Дал взгляду скользнуть по тому, кем стал Чимин. Парень стоял в расстёгнутом гоночном комбинезоне, который небрежно висел на бёдрах, открывая облегающую чёрную термофутболку, прилипшую к телу от пота. Влажная ткань подчёркивала тонкий стан, изящную линию ключиц, рельеф грудной клетки. Шея — длинная, гладкая, с тонкой жилкой под кожей. А движения… Он двигался, как вода. В каждом жесте была природная грация, как будто он не просто ходил — тёк сквозь воздух. Лёгкий изгиб талии, широкие бёдра, плавное покачивание — почти танец, бессознательный, отточенный, как у кошки. Волосы чуть влажные, беспорядочно выбивались после шлема. Губы приоткрыты, взгляд — дерзкий, затаённый. И что-то в этом всём… что-то резануло по Юнги изнутри до конца, нажало на спусковой крючок. Он больше не видел ребёнка. — А ты, оказывается, — медленно выдохнул Мин, — красиво вырос, принцесса. Мучаешь меня своими изгибами. Чимин приподнял бровь. — Сейчас это комплимент или попытка принизить мою мужественность? — игриво отозвался он, проходя мимо, и на мгновение его плечо едва коснулось руки Юнги. — Ни то, ни другое, — почти шёпотом. Юнги поймал себя на мысли, что дыхание стало глубже. Грудная клетка сжалась, а потом расправилась, как от резкого удара. В горле першило от воспоминаний, от осознания, что перед ним стоит не просто сын его старого друга, а мужчина. Живой, яркий, чертовски красивый. И — что хуже всего — Чимин смотрел на него так, будто знал. Знал, на кого смотрит Юнги. Знал, что тот больше не может отводить глаз. Смотрел так, будто это всё взаимно. Молчание повисло, густое и вязкое, как летний воздух перед грозой. — Я пойду… — вдруг тихо сказал Чимин, отводя взгляд. Но в голосе не было уверенности. Юнги едва заметно качнул головой. — А я думал, ты хочешь реванш. Или ты уже боишься проиграть? — Я боюсь проиграть только тебе, хён. И не на трассе, — пробормотал Чимин, слишком тихо, чтобы это было случайностью. Юнги на мгновение закрыл глаза. Потому что внутри что-то опустилось в живот, как камень в воду. Потому что это больше не шутки. Это чувство. Приятное, тёплое, тихое, интимное. Как вечерний свет сквозь шторы. Как запах бензина на коже, перемешанный с потом. Как голос, произносящий твоё имя — почти шёпотом.

***

Они молча шли по узкому коридору вдоль технической зоны — бетонные стены, металлические двери и отдалённое эхо шагов. Лишь звук гоночных ботинок по полу, редкое дыхание и тепло, пульсирующее в груди. Юнги чуть шёл впереди, по привычке прокладывая дорогу, как когда-то — давным-давно, когда Чимин держал его за палец и называл самым сильным человеком на свете. Теперь пальца было мало. Теперь Чимин хотел всего. И именно это теперь пугало больше всего. Они вошли в раздевалку. Пустая, стерильная, пахнущая резиной, потом и средством для чистки экипировки. Дверь за ними мягко захлопнулась. Юнги снял перчатки и положил их на скамейку. Комбинезон с него уже почти соскальзывал, оставляя торс открытым. На ключице — тонкий шрам, который тот получил пять лет назад, а на плече — уже знакомая татуировка с цифрой 7, будто свежая. Чимин замер на секунду. Он любил смотреть, как двигается Юнги. В этих скупых жестах было столько силы, столько спокойной, выверенной мужественности, что от них хотелось не просто смотреть, а впиваться глазами. Он прокашлялся, сглотнул и, медленно повернувшись к Юнги спиной, полусерьёзно, полушутливо выдохнул: — Поможешь расстегнуть? Сзади молния… заела, — и, не оборачиваясь, добавил чуть тише: — Или ты слишком занят тем, что пялишься на меня? Юнги приподнял бровь. Отозвался не сразу. Прежде чем ответить, подошёл ближе — почти вплотную. Тишина между ними звенела, как натянутая струна. — Ты сам напросился, принцесса, — с усмешкой выдохнул он, и рука потянулась к вороту костюма. Пальцы осторожно легли на ткань. Осторожно, почти с благоговением — как будто он не просто помогал, а разрывал границу между прошлым и настоящим. Молния щёлкнула. С глухим шелестом костюм начал медленно соскальзывать с плеч. Под ним — чёрная обтягивающая футболка, прилипшая ко влажной коже. Юнги задержал взгляд на тонкой шее, на очерченных лопатках, на впадинке у основания позвоночника. Вот оно. Вот тот момент, когда всё, что он так долго прятал за иронией, воспоминаниями, обещаниями себе — поднялось на поверхность. Тепло под кожей. Щемящее, стыдное, сладкое. — Спасибо, — выдохнул Чимин, не поворачиваясь. — А то я боялся, придётся перед тобой раздеваться как школьник… — Это был бы отличный опыт, — тихо усмехнулся Юнги. — Только не уверен, кто бы из нас пострадал больше. Чимин медленно обернулся. Волосы прилипли ко лбу, губы слегка приоткрыты. Взгляд — не мальчика. Мужской. И слишком игривый, слишком открытый, чтобы не почувствовать под кожей — всё поменялось. — И всё же… — пробормотал он, — жаль, что молния не заела чуть ниже. Юнги выдохнул носом, качнув головой. Он отступил на шаг, как будто с трудом. — Ты не даёшь мне ни малейшего шанса остаться святым, — сказал он. Ведь правда, рядом с Чимином мужчина превращался в пубертатного мальчика. — А ты не даёшь мне повода не хотеть тебя, — ответил Чимин просто, честно. Юнги долго смотрел на него. Оглядывал каждый изгиб тела, бесстыдно и по свойски. Затем сделал шаг ближе, легко, словно случайно, провёл пальцами по татуировке с цифрой 7 на своём плече, которую обнажила закатанная рука комбинезона. Чимин заметил. — Моя любимая семёрка? — переспросил он, прищурившись. — С чего такая честь? Юнги на секунду отвёл взгляд. Веки опустились, уголки губ дрогнули. — Просто день, когда… — начал он, но тут же прервал сам себя, склонив голову. — Неважно. Он вдруг уселся на скамью рядом с раздевалкой и жестом указал Чимину сесть рядом. — Помнишь наше первое видео? — спросил он вдруг. — Помню, — отозвался Чимин сразу, почти без паузы. — Как такое забудешь. Их глаза встретились. А затем — всё исчезло. Всё вокруг растворилось, кроме воспоминания.

12 лет назад...

Камера дрожала в руках Юнги, пока он устраивал её в удобном положении. Линза старого фотоаппарата была слегка замылена временем, поцарапана на краях, но всё ещё способна фиксировать настоящую магию. Он переключил её на переднюю съёмку — хотел поймать и себя, и маленького Чимина, который в тот момент носился по залитому золотом полю, будто это был его личный танцпол. Сквозь объектив Юнги видел себя — растрёпанного, в лёгкой мотоциклетной куртке, с выбивающимися из-под шлема тёмными прядями и тенью от ресниц, падающей на щёку. Он выглядел усталым, но молодым. Настоящим. Чуть усмехнулся, поднёс камеру ближе к лицу и негромко сказал: — Так, сегодня у нас эксклюзивное выступление от самого сумасшедшего ребёнка в мире. Погнали. Он слегка наклонил камеру вниз, чтобы поймать в кадр поле, обочину дороги, скат мотоцикла и — Чимина. Тот носился, размахивая руками, как будто дирижировал несуществующим оркестром. На нём был огромный на его мелкое тельце мотоциклетный шлем — казалось, голова его запросто могла туда провалиться — и яркая футболка с динозавром, почти до колен. Под футболкой болтались тонкие детские ножки в шортах и сбившиеся белые носки. Он двигался в ритме, понятном только ему одному, спотыкаясь, но не останавливаясь. Он жил в этом моменте. — Вот это артистизм. По тебе театр плачет, — хмыкнул Юнги за кадром. Он перевёл камеру обратно на себя. Слегка прищурился — свет был ослепительный, солнце било почти в зрачки. Лицо его стало мягче. Он говорил тихо, но с улыбкой. — Это… Это надо записать, чтобы не забыть. Снова — разворот камеры. Теперь она фокусировалась на танцующем Чимине. Юнги слегка приподнял бровь, глядя на ребёнка в кадре. — Эй, принцесса. А ты кому там выступаешь, а? — сказал он громче, с лёгкой насмешкой. — Себе! — крикнул Чимин, не прекращая танцевать. — И тебе! Хён, смотри! — Смотрю, — чуть тише прошептал Юнги, и вдруг осознал, насколько тепло стало внутри. Не от солнца — от вида этого несуразного шлема, тонких рук, беззаботных движений. От детского дыхания, слышного даже на расстоянии. От этой чистоты. От этого лучика света. Юнги чуть наклонил голову, глядя в камеру. Поймал в кадре себя — и на фоне, чуть за его плечом, всё ещё плясал Чимин. Он снова усмехнулся, но уже совсем иначе: тише, теплее. — Вперёд, звезда танцпола. У тебя один зритель, и он в восторге. В этот момент Чимин внезапно подбежал ближе, резко оказался прямо перед камерой, присел и уставился в объектив: — А ты точно снимаешь? Юнги чуть не уронил аппарат от неожиданности, но удержал и рассмеялся — легко, свободно, как только с ним. — Снимаю-снимаю. Теперь и твоё любопытное лицо в кадре. Скажи что-нибудь напоследок. Чимин задумался, нахмурился. Потом вдруг улыбнулся очень серьёзно — не по-детски — и сказал с полнейшей уверенностью: — Я вырасту. И стану твоим. Юнги замер, лишь на миг. Уголки губ всё ещё были приподняты, но в глазах промелькнуло что-то… чуть испуганное. Как будто это обещание от маленького ребёнка легло чем-то тяжёлым под рёбра. Он понимал, что пусть это и детский лепет, но звучало до невозможности неправильным. Он молча перевёл камеру снова на себя. — У нас тут шутник завелся, я смотрю, — пробормотал, — но ладно. Посмотрим, что скажет время. Он протянул руку, выключая камеру. Последний кадр — Юнги, смотрящий не в объектив, а вглубь полей. За ним — смутно видный ребёнок, всё ещё танцующий. Экран моргнул. Запись остановилась. На записи осталось: "00:07:00". Семь минут ровно. Как обещание. Как татуировка, появившаяся много лет спустя.

Настоящее время...

Юнги сидел на скамье, чуть сгорбившись, локти на коленях, руки в сцепке. Его взгляд был устремлён в одну точку на полу, словно он всё ещё смотрел туда, где только что — в памяти — танцевал маленький мальчик, не подозревая, какую важную роль сыграет в чьей-то жизни. Он долго молчал. И когда заговорил, его голос был тише, чем обычно, хрипловат, будто тянул слова изнутри, из самого сердца: — Я тогда, после той поездки… долго не мог выбросить тебя из головы. Не подумай лишнего — я не был таким чудовищем. Просто… Ты был как солнце. Знаешь? — Он усмехнулся, опустив голову. — Маленькое, громкое, наглое солнце, которое вдруг ворвалось в жизнь и оставило отпечаток. Я возвращался к тому видео раз за разом, каждый раз говорив себе, что это просто ностальгия. Он чуть повернулся, подняв глаза на Чимина. — А потом был день, когда я понял: семь лет прошло с того дня. Семь. И я вдруг почувствовал, как много для меня значит это число. Как будто… в нём была зашифрована точка отсчёта. Я пошёл к тату-мастеру и набил семёрку. Никому не сказал, зачем. Даже себе толком не признался. Он коснулся плеча, где под чёрной тканью скрывалась та самая татуировка. Чимин молчал. Его глаза были внимательны и удивительно мягки. Ни иронии, ни насмешки, ни бравады — только тёплое, человеческое принятие. Он сел ближе. Не спеша, не показывая торопливости — словно давая Юнги всё время мира. — Юн, — заговорил он тихо, но твёрдо. — Я знал, что ты что-то чувствуешь. Не по тому, как ты смотрел на меня или вёл себя. А по тому, как ты молчал. Взрослые так умеют — молчать слишком многозначительно. Юнги чуть усмехнулся, сухо. — А ты, видимо, с детства умел считывать всё до костей. — Ты забываешь, с кем имеешь дело и чей я сын, — мягко улыбнулся Чимин. — Я вырос с тобой на твоих глазах. Я помню, как ты однажды отогнал собаку, которая на меня рычала. Помню, как ты чинил мой велосипед. Как возил на мотоцикле, хотя мама была в ужасе. Ты всегда был рядом. Ты не просто друг семьи, Юнги. Ты мой человек. Мин опустил глаза. Говорить было больно, но правильно: — Чимин, — начал он. — Ты должен понимать. Это всё… неправильно. Я смотрю на тебя — и мне больно от того, насколько это неуместно. Я видел, как ты рос. Ты был ребёнком. Ты сын моего лучшего друга, мать твою. Чимин резко обернулся, его глаза — решительные, искренние. — Я не ребёнок, Юнги. Уже давно. — Я знаю, — тяжело выдохнул тот. — Поверь, я это знаю лучше, чем кто-либо. Он опустил взгляд, сел на скамейку, сцепив руки перед собой. Плечи напряжены, взгляд затуманен. — Я пытался… не смотреть. Я думал: пройдёт. Ты просто вырос красивым, смелым. Мне нравится видеть, как ты живёшь. Потом — я начал скучать по тебе между встречами, по каждому мелкому поводу пытаться увидеть тебя. Потом — начал пересматривать те дурацкие видео… Особенно то, где ты танцуешь. — Он усмехнулся с горечью. — Я всё ждал, когда ты останешься просто моим воспоминанием. Чимин сел настолько близко, что их колени соприкасались. — А я… всё это время ждал, когда ты перестанешь бояться и наконец выйдешь за меня. Юнги поднял глаза. Его взгляд — тяжёлый, полон недоверия к себе самому. — Тебе девятнадцать. У тебя вся жизнь впереди. Девушки, парни, весь мир. Тебе не нужен тридцати шестилетний гонщик, застрявший в своих страхах и воспоминаниях. — Мне как раз таки нужен этот тридцати шестилетний, — чётко сказал Чимин. — Ты думаешь, я романтизирую? Может быть. Но даже если это ошибка — я хочу её сделать с тобой. Не из-за детских воспоминаний, а потому что я сейчас здесь. И хочу тебя сейчас. Юнги долго смотрел на него. Медленно потянулся — рукой коснулся его щеки. Пальцы дрожали. Ладонь легла на тёплую кожу, и всё внутри него будто успокоилось. — Твою мать, — выдохнул он. — Ты правда решил добить меня? Чимин наклонился ближе. Их лбы соприкоснулись. — Я решил, что хочу тебя поцеловать. — Не делай этого, если не уверен, — сказал Юнги. — Я не просто уверен, — прошептал Чимин. — Я этого ждал всю жизнь. И в следующую секунду всё стало тихо. Только дыхание, только тепло, только их губы, впервые встретившиеся — с осторожностью, с жадностью, с нежностью. Юнги сначала почти не двигался, но когда почувствовал, как Чимин слегка надавил, как его пальцы легли ему на шею — он сдался. Поцелуй был как признание, как прощение Юнги самого себя. Как будущее, которое всё-таки случилось, несмотря ни на что, и которое Мин так старательно пытался избежать. Когда они оторвались друг от друга, Чимин улыбнулся: — Принцесса всё-таки выросла? — Да, — прошептал Юнги, зарываясь рукой в пшеничные пряди на затылке. — И, чёрт побери, она прекрасна. Юн посмотрел на Чимина так, словно пытался запомнить каждую черту, каждый изгиб лица, каждый вздох. Его пальцы дрожали, будто всю жизнь сдерживали то, что сейчас вот-вот рванёт наружу. В глазах горел огонь, глубокий и нетерпеливый. Он не дал Чимину договорить, не стал ждать — наклонился резко, накрывая его губы своими. Поцелуй взорвался сразу — жадный, сдержанный годами, страстный и бесстыдный. Юнги не просто прикасался — он впивался в эти губы, словно хочет наполнить ими всё своё существование, словно это была последняя возможность. Руки его не знали преград: одна скользнула по шее Чимина, захватывая волосы, другая — смело опустилась ниже, исследуя контуры спины, сжимая ткань костюма, впиваясь пальцами в мускулы, которые дрожали от прикосновений. Чимин, растворяясь, отвечал на этот жар. Его тело поддавалось, сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось. Он ощущал, как всё внутри расплавляется, а живот якорем тянет вниз, как каждое прикосновение Юнги вызывает волну тепла и желаний, которые давно дремали в глубине. Поцелуй длился, казалось, вечность, насыщаясь всё более глубокими эмоциями, переходя от нежности к раскрепощённой страсти, от робких касаний — к полному погружению. В этот момент не было ни времени, ни мира — была только их искренняя, неудержимая близость, которую они прятали в себе так долго. Юнги отступил ненадолго, уткнулся лбом в лоб Чимина, и сквозь прерывистое дыхание прошептал: — Блять, даже не представляешь, как долго я этого ждал. Чимин тяжело дышал, щеки алели от жара, но на губах уже расползалась коварная, наглая ухмылка. Он отстранился совсем чуть-чуть, настолько, чтобы их губы едва касались друг друга, и с наглой сладостью залепетал: — А я-то думал, ты предпочитаешь только смотреть. Стареешь, дядя Юн. У Юнги в глазах мелькнул опасный блеск. Он молчал. Не ответил ни слова. Вместо этого — резко и уверенно схватил Чимина за талию, притянув ближе, так, что тот оказался на его коленях заперт между бёдер, а локтями вжался в его грудь. — Повтори, — прохрипел Юнги, голос его был хриплым, грубым, будто из глубины. Чимин усмехнулся, проверяя терпение: — Докажешь, что не растерял хватки? Но не успел. Юнги закрыл ему рот поцелуем, куда более безжалостным, чем прежде. Языком раздвинул губы, не оставляя ни единого шанса на сопротивление. Руки Юнги были везде — на спине, на шее, на бёдрах, скользили по телу Чимина с такой уверенностью, будто знали каждую линию, каждый изгиб наизусть. И когда пальцы вдруг сомкнулись на тонкой ткани под ремнём, едва заметно надавив, Чимин сорвался. Словно ток прошёлся по позвоночнику, он откинул голову назад, прерывисто выдохнул и застонал. Громко. Невольно. Насыщенно. Звук этот сорвался с его губ, как исповедь, и разнёсся по раздевалке, горячей и пропитанной запахом кожи, мыла и моторного масла. Юнги остановился — ровно на долю секунды — чтобы посмотреть. Его принцесса, в полном подчинении, растрёпанный, дрожащий от прикосновений, с губами, всё ещё приоткрытыми от эха собственного стона. — Вот так мне нравится больше, — прошептал Юнги, прикусив мочку уха. — Без дерзостей. Побудь пай зайчиком хотя бы раз. Он снова поцеловал его, теперь уже медленно, ласково, но не менее жадно. Его губы двигались по шее, к ключице, туда, где дрожала кожа. — Юн… — с хрипом выдохнул Чимин, вжимаясь в него сильнее. — Ещё. — Что-что? — усмехнулся Юнги, его голос теперь был бархатным, обволакивающим, но с хищной ноткой. — Пожалуйста. И Юнги снова исполнил желание. Но не как друг семьи. Не как старший. А как мужчина, который слишком долго откладывал своё счастье. Прошёлся языком по белоснежной шее, едва прикусывая кожу. Чимин всё ещё сидел на чужих коленях, тяжело дыша, с растрёпанными волосами и раскрасневшимися губами. Юнги смотрел на него с полуулыбкой — взгляд прищурен, губы влажные от поцелуев, а пальцы... пальцы медленно скользнули к бедру Чимина, чуть касаясь ткани, проверяя границы дозволенного. — А ты стал очень чувствительным, принцесса. Или ты всегда таким был? — пробормотал он, пальцем очертив внутреннюю сторону бедра Чимина, отчего у того дрогнули ресницы. — Прямо под пальцами таешь. — Может, кто-то слишком хорошо знает, куда прикасаться, — прошептал Чимин, прикусив губу, в которой смешались нервозность и возбуждение. Мужчина хмыкнул и медленно провёл рукой по животу Чимина, поднимаясь выше. Но остановился, не касаясь кожи. — Знаешь, — начал он лениво, наклоняясь ближе к уху, — я давно хочу посмотреть, как ты выглядишь не в этом чёртовом костюме, а... в моих простынях. Он говорил тихо, почти интимно. Его дыхание обжигало кожу, и Чимин почувствовал, как под ногтями начало покалывать от желания. А в штанах в стремительной прогрессии росла эрекция. — Юн… — голос его задрожал, срываясь. — Тш-ш, — Юнги усмехнулся, царапая костюм на бёдрах, но так, чтобы тот только чувствовал намёк. — Не здесь. Здесь ты сорвёшься. А мне бы хотелось услышать, как ты стонешь не в бетонной раздевалке, а подо мной. У меня дома. Где никто не помешает. Он отстранился совсем немного, достаточно, чтобы их глаза встретились. В его взгляде не было спешки — только уверенность, тепло и желание, которое копилось долгие годы. — Поехали ко мне, малыш, — прошептал Юнги. — Если хочешь. Ничего, кроме тебя — не надо. Чимин молчал лишь секунду. Потом, с тем самым поворотом головы, от которого Юнги всегда сходил с ума, уверенно кивнул: — Поехали.

***

Квартира Юнги встретила их мягким полумраком и звуком автоматически закрывшейся двери. Чимин едва успел переступить порог, как оказался прижатым к стене сильным телом. Спина ударилась о холодную поверхность, а дыхание Юнги — тёплое, обжигающее — упало на его шею. Он находился в ловушке, словно загнанный зверёк, но, чёрт побери, ему это ужасно нравилось. Он хотел ещё, хотел больше. — Даже не думай убегать, принцесса, — пробормотал он, не отрываясь от кожи под его ухом, где пульс бился так бешено, словно Чимин пробежал всю гонку заново. Игриво цепляя мочку, Мин прикусил её и оттянул, вызывая тихое шипение спереди. — А если я захочу? — выдохнул Чимин, не без вызова, но голос дрогнул — не от страха, а от трепета, сжавшего грудную клетку. Юнги усмехнулся низко, гортанно, почти животно. Его ладони легли на талию Чимина — жадные, требовательные. Он чувствовал его тело сквозь тонкий слой ткани, как будто тот горел. — Не захочешь, — твёрдо сказал он. — Не сегодня. Губы Юнги впились в его с жадностью, которая рвалась наружу слишком долго. Поцелуй не был аккуратным — он был отчаянным, нетерпеливым. Пухлые губы Чимина поддались сразу, будто давно знали этот ритм. Он застонал, когда одна из рук Юнги скользнула к его бедру, чуть выше, тянула ткань вверх, другой — медленно, не спеша, стянула куртку с плеч. И трогала везде, где только можно и нельзя. — Я с ума сходил от мысли, что ты вырос, — прошептал Юн, касаясь губами его щеки, шеи, угла челюсти. — А теперь ты здесь. В моих руках. Чимин вздрогнул, сам потянулся к замку на груди, но пальцы Юнги остановили его, обвили запястье. — Нет. Сегодня — я. Он расстёгивал молнию медленно, как будто разрывая время между ними на до и после. Каждый звук — глухой, влажный, — казался чертовски интимным. Одежда спадала с Чимина, слой за слоем, словно он отдавал себя, раскрываясь не только телом, но и доверием. Он больше не стеснялся, не прятался — смотрел в глаза Юнги так, будто знал: тот не отвернётся. Никогда. Юнги остановился на секунду, проведя ладонью по обнажённой линии его ключиц, задержался на груди, чувствуя, как под пальцами бешено бьётся сердце, затем скользнул по очень стройной талии, сжимая пальцами бока, в то время как парень плавился от каждого прикосновения, а член в полурастёгнутых джинсах колом стоял. — Ты действительно стал таким красивым… — прошептал он будто себе. И снова прижал его к стене — губами, руками, телом. Больше не было слов, только дыхание, тяжёлое, рваное. Только прикосновения — неуверенные сначала, но с каждым мигом всё смелее. Он касался его так, словно хотел выучить заново — каждую линию, изгиб, каждый стон, каждый вздох. Как будто годы молчаливого ожидания и тихой любви слились в этот момент. — Может ты перестанешь пиздеть о том, как я красив и, наконец, возьмёшь меня, м? Как тебе перспектива? — не выдержал Чимин, ёрзая и извиваясь под прижавшим его к стене телом, пытаясь создать трение между ног. Юнги замер. Его глаза, тёмные, как ночь без огней, сверкнули хищной усмешкой. — Говоришь так, будто не знаешь, с кем играешь, — пробормотал он, прижимаясь ближе, намеренно грубо, чтобы Чимин почувствовал — каждый изгиб, каждую грань. — Или хочешь проверить, насколько далеко я готов зайти, а, принцесса? — Может, я хочу быть не принцессой, а развратным мальчиком, которого ты наконец трахнешь, — выдохнул Чимин, выгибаясь к нему, подливая тем самым масло в огонь. — И, к слову, мы с тобой зашли дальше некуда. Юнги тихо, хрипло засмеялся. Он провёл языком по губе, пробуя вкус нетерпения. — Ты не просто просишь. Ты умоляешь, — сказал он, прежде чем наклониться и укусить за шею. Не больно — чтобы оставить след. Чтобы тот чувствовал его даже завтра. Резко, как будто решив не играть больше, он обхватил Чимина за бёдра и легко поднял на руки, услышав удивлённый вздох. Тот, уже без куртки и почти без одежды, обвил его ногами, прижимаясь крепче, целуя в угол челюсти, в скулу, в висок. — Тебе не кажется, — шептал Чимин ему в ухо, — что ты слишком долго держал меня на расстоянии? — Мне кажется, — отозвался Юнги, входя в спальню и аккуратно, но с твёрдым намерением, кидая его на постель, — что это расстояние сгорело к чёртовой матери. Он склонился над ним, навис, не давая опомниться. Руки легли на голую кожу Чимина — ласково, уверенно, будто он изучал его с нуля. Словно одурманенный каким-то феромонами, мужчина подполз к лежащему на кровати юноше и обхватил его за лодыжки, резко подтягивая к себе. С лодыжки руки поползли выше, обвели икры и, наконец, дошли до коленей, комкая ткань джинс на них. — Я смотрел, как ты растёшь. Я знал, что однажды мы зайдем не туда, но никогда не думал, что это будет настолько... — он не договорил, потому что губы Чимина уже снова были на его. — Настолько что, Юн? Говори. Я хочу слышать, — прошептал тот, дрожащими пальцами впиваясь в его спину. Юнги тяжело выдохнул, проводя ладонью по его торсу вниз, медленно, мучительно. — Настолько, что я сдерживал себя всё это чёртово время. А теперь — не собираюсь больше. — М-м… — протянул Чимин, раскидываясь на простынях, нарочно, как лакомый вызов. Ноги, которых больше не стягивали джинсы, потихоньку разъехались, дразня мужчину сверху. Его губы были влажными от поцелуев, грудь — вздымающейся и трепещущей. — Никогда бы не подумал, что Мин Юнги — романтик. Уложил в постель, прижал, приласкал… А где же твоя фирменная хмурость и грубость, а, хён? Юнги не ответил. Только усмехнулся — без намёка на мягкость. В его взгляде сверкнуло нечто опасное, хищное. И в следующую секунду он навалился на него с такой силой, будто больше не собирался держать себя в узде. — Я никогда не любил телячьих нежностей, — прохрипел он, прижимая запястья Чимина к подушке, пока тот не оказался полностью под ним, пойманным, как в силках. — И ты это знаешь. — О-о, да, — протянул Чимин, вздрагивая под его весом, — но вдруг… ты всё-таки немного размяк, глядя на меня? — Нет, принцесса. Я просто устал сдерживаться, — его голос стал ниже, почти гулким. Он провёл губами по линии подбородка Чимина, затем вниз — к шее, к ключице, оставляя влажные, горящие поцелуи, словно метки. Свободной рукой он легко провёл по животу, остановился у пояса, сжал. Ловко и неожиданно скользнул по розоватому ореолу, задевая затвердевший сосок, вызывая очередной вздох у парня. — Ты вырос. Ты знал, что доведёшь меня. И ты знал, что в какой-то момент я сорвусь. И ты ждал. — Конечно ждал, — выдохнул Чимин, извиваясь, приподнимая бёдра и нагло царапая спину Юнги ногтями. — Я не из тех, кто даёт обещания в шесть лет и забывает. Я вырос для тебя. Твоя игрушка стала взрослой. Юнги резко прикусил его нижнюю губу, заставив его всхлипнуть — от боли или удовольствия уже было непонятно. — Ошибаешься, — выдохнул он, опускаясь губами к его уху. — Никогда не используй такие грязные слова в свой адрес, иначе отхватишь по полной по своей очаровательной заднице. Чимин тихо рассмеялся, срываясь на шёпот. — А если я нарочно? Чтобы отхватить? Он знал, как довести Юнги. Прекрасно знал, что стоит прикусить губу и смотреть снизу вверх, как глаза того темнеют. Как дыхание становится чуть грубее. Юнги был контролёром — абсолютным, холодным, стальным. Но Чимин умел выбивать воздух из его лёгких, просто существуя. — Ты нарываешься, принцесса, — прорычал тот, проводя ладонью вдоль бедра и поднимаясь выше, вдоль линии тела, пока его пальцы не сжали талию, удерживая так, будто боялся, что тот исчезнет. — Ты играл. Ты провоцировал сколько хотел. А теперь не жди от меня пощады. Он резким движением перевернул Чимина на живот, не больно, но так, что простынь зашуршала. Тот тихо выдохнул, прижимаясь щекой к прохладной наволочке и кривя губы в знакомой, дерзкой ухмылке. Сзади послышалась возня — Юнги раздевался, сбрасывал с себя остатки одежды, чтобы наконец осуществить задуманное. Повернув голову так, чтобы краем глаза можно было разглядеть партнёра, Чимин бесстыдно проходился взглядом по рельефному телу и торсу, на котором просвечивался неплохо заметный пресс. Парень игриво приподнял таз и медленно завилял задом, который обрамляли белые боксеры от "Victoria Secret". Они идеально подчеркивали формы Пака, вновь заставляя Юнги засматриваться. — Хочешь, чтобы я умолял, да? — пробормотал Чимин, зарываясь пальцами в подушку. — Чтобы кричал твоё имя? — Нет, — Юнги наклонился к нему, шепча в затылок. — Хочу, чтобы ты понял, что игра закончилась, а кричать моё имя можешь по желанию, — в меру грубо он уткнул голову Чимина в подушку. Так властно, так горячо. И в этом не было злости. Только желание, сдерживаемое годами. Страсть, запертая за семью замками, которая теперь хлынула, как расплавленный металл. Мужчина выпрямился, после чего потянулся к прикроватной тумбочке, выуживая оттуда упаковку презервативов и лубрикант, который бог знает сколько там лежит. — Ты понятия не имеешь, как долго я хотел этого, — прошипел Юнги, целуя между лопаток, ставя метки. — Сколько раз держал себя в руках. Сколько ночей… — Тогда не держи, — выдохнул Чимин. — Я уже хочу чтобы ты заткнулся и приступил к делу. Он изогнулся, подставляя себя — больше, ближе, требовательнее. И Юнги не отказал. Неспешно, но между тем уверенно разорвал блестящий квадратик, вытаскивая латекс. Да, Юнги бывало развлекался с девушками, когда трубы горели и самоудовлетворение рукой не помогало, но при этом всегда предохранялся от нежелательного отцовства и венерических заболеваний. Поэтому Чимину бояться было нечего. К слову о нём... он и сам не первый раз занимается сексом. У него был опыт с каким-то парнем со вписки, однако ничего из того, что было, он не помнил. Но одно было точно — на трезвую голову он бы в жизни не согласился на такую авантюру. Простынь, сбившаяся где-то у ног, и расплавленный воздух спальни были немыми свидетелями того, как из страсти родилась тишина. Не неловкая — насыщенная, дышащая. Юнги лениво провёл пальцем вдоль позвоночника Чимина, вырисовывая на коже невидимые линии, будто пытался оставить память в каждом касании, пока второй рукой до конца растягивал по собственному возбуждению латекс. — Хочу кое-что спросить, — сказал он глухо, выдыхая. Чимин повернул голову в немом вопросе. Красный, растрёпанный, и такой сексуальный. — Уже боюсь, — шепнул он, хитро прищурив глаза. — У тебя был кто-то до меня? Молчание зависло между ними — не тяжёлое, но ощутимое, как лёгкий укол. Чимин не отвёл взгляда. Он не засмеялся, не отшутился — только вздохнул, и на губах появилась мягкая, почти непонятная улыбка. — Был, — произнёс он честно, не моргнув. — Но рассказывать не стану. Зачем тебе знать, что ты и так собираешься затмить? Юнги сжал челюсть, взгляд стал чуть острее, но во всём этом было не злость — скорее, уязвлённая гордость, неожиданно вспыхнувшее желание стать первым во всём, что касалось этого дерзкого мальчишки, ставшего мужчиной. — Ты же понимаешь, что теперь мне придётся сделать так, чтобы ты забыл даже его имя? Чимин усмехнулся, игриво и совсем по-сучьи стягивая с себя те самые трусы, не страшась оказаться полностью нагим перед объектом своего вожделения. От данного действия, казалось, Юнги рассыпался в щепки. Возбужденный член дернулся, давая знать о себе. — Ты уже сделал. Ещё тогда, когда набил татуировку с моей любимой цифрой. Всё остальное — только бонус. Юн взял бутылку со смазкой, выдавливая её в большом количестве на пальцы, при этом обжигая взглядом. Ничего не сказал, а лишь провёл пальцами меж чужих ягодиц. Чимин вздрогнул. К горячим интимным зонам прикоснулись холодные и влажные пальцы. Контраст температур вызвал мурашки. А далее, действие Мина и вовсе вывело парня из равновесия в коленях. Измазанные в лубриканте пальцы ловко и одновременно плавно скользнули в розоватое колечко мышц, заставляя Чимина прогнуться в спине по-кошачьи и довольно пошло простонать. Юнги выдохнул, еле сдерживая себя, продолжая при этом вводить пальцы глубже, а после, плавно двигать ими внутри, разрабатывая парня и подготавливая его к нечто большему. В Мине было горячо и пиздецки узко. Мужчина чувствовал как стенки ануса обволакивали пальцы и сжимали их, мешая протиснуться дальше, но это лишь на какое-то время. Спустя пару минут фикций Чимин полностью расслабился, болезненные ощущения ушли и ему стало мало пальцев. Он игриво потянулся рукой вниз, к своему невыносимо горящему возбуждению, дабы хоть как-то облегчить своеобразные мучения. Однако, заметив это, Юнги схватил одной рукой руку партнёра, которая поплелась меж его ног и прижал к пояснице. Ему потребовалась вторая, для достоверности, что Чимин не будет с собой играть. — Дай сюда вторую, грязная сучка, — впервые грубо выругался Юн, а меж бровей появились злые морщинки. — Я не разрешал тебе себя трогать. Кончишь без помощи своих рук. — Это жестоко, Юн-и, — коротко хныкнул Пак, но послушно дал вторую руку, лицом полностью упираясь в подушки. — Это тебе месть за все твои наглые подстрекательства и соблазнения, — низко, бархатисто и с хрипотсой ответил Мин, крепче сжимая обе руки юноши на его пояснице. Продолжая работать пальцами, то раздвигая их на манер ножниц, то резко и грубо вколачиваясь в Чимина, он продолжал выбивать редкие постанывания и какие-то бессвязные фразы по типу: "быстрей, ещё, глубже". В какой-то момент колени парня предательски разъехались и он уже с нескрываемой мольбой повернул голову на один бок, обращаясь к не менее возбужденному Юнги: — Хён, войди в меня уже... — прикусил губу, взвыв. — Ты слишком долго меня и себя мучаешь. — Повтори. — Пожалуйста, войди. Хочу почувствовать твой член внутри себя, — соблазнительно и совершенно развязно выдохнул Чимин, вильнув бёдрами из одной стороны в другую. Изначальный план подразнить Пака вышел из под контроля и теперь уже сам Юн был не в силах сдерживать себя. Наплевал на все игры и поддразнивания, выскользнул пальцами из разработанной дырочки и, наконец, приставил налитую головку в латексе к входу парня. Он пульсировал. Блядски красиво сжимался, так и крича: "войди в меня уже, да поглубже". Прикусив нижнюю губу, Юнги принялся водить членом по влажной промежности, иногда толкаясь в мошонку, но это продлилось недолго. Обхватив парня поудобнее под таз одной рукой, он начал плавно давить головкой на вход, наблюдая за тем, как она красиво исчезает в Чимине. Тот застонал, громко, открыто и развязно. Слегка поддался телом назад, желая насадиться на орган глубже, но тут же получил за это звонкий шлепок по ягодице. Юнги сам знал что ему делать. Когда член был наполовину в Чимине, чтобы дать ему привыкнуть к совершенно новым ощущениям, он резко, но жалея себя и его толкнул бёдрами так, что у парня под ним искры из глаз полетели. Слишком возбуждающе. Слишком горячо. Поудобнее обхватив руки Чимина и его талию, мужчина стал набирать темп. Толчки его были грубые, властные, животные, словно Мин сейчас втрахивает в это красивое тело всю страсть, что копилась у него много лет. По комнате раздавались частые хлопающие звуки бьющихся двух тел друг о друга, вперемешку со сбитым дыханием Юнги и стонами Чимина. Руки Пака в таком положении затекли и он стал хныкать, пытаясь вырваться, на что получил очередной шлепок по ягодице, после которого его начали поднимать, притягивая на себя. Теперь Пак стоял на коленях, выпрямившись. Угол проникновения сменился и сейчас каждый раз, когда мужчина вбивался в чужое тело, то головка задевала простату, вызывая у Чимина полчища мурашек по телу, дрожь и ещё более развязные стоны. Отпустив руки несчастного, Юнги поднял собственную выше, проходясь от талии по рёбрам, до груди. Пальцами обеих рук он стал теребить твёрдые бусины, оттягивая и пощипывая их. Блондинистая, разлохмаченная голова легла на то плечо, где у Мина находилась татуировка. Губами он успел мазнуть по ней, казалось, так интимно и невинно одновременно. Как знак преданности Чимина Юнги. Началом чего-то большего с этого дня. — Тебе нравится? — приблизившись к красной ушной раковине спросил шёпотом мужчина, цепляя губами мочку, в которой находилась серебряная серёжка. — Да... — на выдохе. — Я сейчас кончу, Юн, — Пак поднял затуманенный взгляд на партнёра, на что тот только ухмыльнулся, хотя сам был на грани, а это развратное признание усугубило положение. Ласково и нежно, совсем несвойственно Юнги, он приблизился к пухлым, красным губам и поцеловал. Чувственно, неторопливо, но при этом двигаясь в Чимине в бешенном темпе, что того подбрасывало на кровати. Простыни давно скомкались. Под юношей образовалось пятно, состоящее из его предэкулята и лубриканта, который стекал по бёдрам в самом начале акта, но последней каплей выдержки Пака стало то, что одна рука того, о ком он грезил всю жизнь легла на его шею, сжимая её до хрипа, а вторая все-таки обхватила небольшой член и стала водить по нему кулаком, стимулируя. Он резко завёл руку за затылок Юнги и ухватился за тёмные волосы пальцами, сжимая их в руке и, казалось, притягивая того ещё ближе. Настолько, насколько это вообще было возможным. Чимин крупно задрожал. Мошонка дико простреливала, давала бешенный импульс, а глаза закатились от удовольствия на автопилоте. Именно в этот момент из уретры тоненькой струйкой выстрелила белёсая жидкость и продолжала извергаться ещё несколько секунд. Юнги ушёл недалеко. Почувствовав на руке горячую, вязкую жидкость, он не выдержал и, в последний раз качнув бёдрами максимально глубоко, излился прямо в презерватив, наполяя его спермой. С губ сорвался хриплый полурык, полустон и обе сильные руки обвили хрупкое тело Чимина, прижимая к себе как можно ближе и не позволяя полностью упасть на постель. — Ты блядски хорош, принцесса, — со сбитым дыханием пробормотал Юнги, не отводя глаз от расплывшегося под ним тела, от затуманенного взгляда, влажных губ и лёгкой дрожи в пальцах. Чимин молчал. Его грудь вздымалась в такт прерывистому дыханию, щеки горели, а ресницы дрожали, будто каждая клеточка до сих пор переживала то, что с ним только что случилось. Он будто потерял возможность мыслить — настолько глубоко, насыщенно, исчерпывающе это было. Но затем, чуть позже, когда тело стало легче, а сердце всё ещё билось в рёбрах неравномерно, он хрипло рассмеялся и сказал, прищурившись: — В тебе слишком много пафоса для человека, который еле стоит на ногах. Юнги, с ухмылкой, повалился рядом, притянул его за талию к себе, как будто не мог насытиться этим близким телом даже сейчас, после. — Стоять мне и не надо. Ты уже на мне лежал когда-то, на мне же и останься. Он провёл пальцами по его позвоночнику, лениво, чуть надавливая. Чимин вздрогнул, но не отстранился — наоборот, подался ближе. — Я серьёзно. Ты меня когда-нибудь выпустишь из этой кровати? — проворчал он, утыкаясь носом в шею Юнги. — Нет, никогда. Всё. Считай, женат. Чимин усмехнулся, а потом затих. Его пальцы неосознанно рисовали что-то на груди мужчины, тёплой ладонью обводя невидимую спираль. — А ты боялся, — тихо сказал он. — Сколько лет ты это держал в себе, Юн? Тот замер, а потом заговорил, так же медленно, шёпотом в волосы: — Долго. Боялся, что всё разрушу, что буду смотреть не туда… раньше, чем положено. Я ведь помню тебя в шлеме, крошкой, с глазами, как солнце. — Ну так смотри теперь, сколько хочешь, — выдохнул Чимин, не отрываясь от его кожи. — Я твой. Я всегда был твой. Юнги положил ладонь ему на затылок, зарывшись в мягкие волосы. — Не говори такие вещи, иначе мы приступим ко второму раунду, — усмехнулся он, но в голосе было столько тепла, что по спине пробежали мурашки. Чимин тихо фыркнул, носом упираясь в его шею. — Хвастун. У тебя даже сил нет перевернуться. Я вообще сомневаюсь, что ты сейчас сможешь хотя бы дойти до кухни. Старый стал, конечно, — ухмыльнулся Пак, явно подтрунивая над возлюбленным. — Мне и не надо, — ухмыльнулся Юнги, подтягивая его ближе, обвивая ногой, как будто приковывая к себе. — Всё, что мне нужно, — уже вот здесь, в моих руках. — Ах, да, если я старый, то ты мелочь. Чимин слабо толкнул его в грудь. — Тебе бы песни писать. Или, может, пыльные романы для одиноких женщин. — А разве ты не моя главная вдохновляющая одинокая женщина? — Юнги провёл пальцем по его обнажённому бедру, надавливая лениво, ни к чему не ведя, но заставляя дыхание снова чуть сбиться. — Господи, — простонал Чимин, — как мне повезло и не повезло одновременно. — Почему? — Потому что ты меня бесишь. Сильно. А потом вот так прижмёшь и я забываю, кто я вообще. — Ты просто мой, Чимин. Я напоминать могу чаще, — прошептал Юнги и прижался губами к его виску, почти благоговейно. — Ты невыносим, Мин Юнги.