Нас формируют наши слезы

Таня, наконец, оказалась дома. Едва дверь в ее маленькую съемную студию открылась, крохотный музей таниного быта представил свою унылую экспозицию. Здесь было комфортно и уютно. Пусть и небрежно, но наполнено милыми сердцу вещами и книгами. И если бы не гнилостный запах букета, полученного на День учителя, а затем опрометчиво оставленного в вазе на неделю без должной заботы, квартиру не стыдно было бы предъявить хозяйке для ежеквартального осмотра. Но почему-то неясная тупая тоска расползлась по телу чуть пространней, едва Таня переступила порог дома. Кажется, все здесь осталось таким же, как и шесть дней назад, когда она носилась по квартире, наспех закидывая одежду в свой походный рюкзак. Мысли, пытаясь успеть за ней, также метались из одного угла в другой: «Нужно же что-то на награждение! Блин, что взять? Голубое платье? Да, пожалуй. Места, конечно, дохрена займет, но я пока не настолько крутой режиссер, чтобы выйти за наградой в джинсах и футболке». Таня тогда рассмеялась собственным мыслям: «ничего себе у вас корона, Татьяна Викторовна! Еще до аэропорта не добрались, а уже присматриваете полку для заслуженной награды?». Но в глубине души понимала, что ее постановка достойна если не первого места, то хотя бы специального приза. И где-то там же в душе, но еще глубже, хранилась робкая надежда, что эта поездка изменит ее жизнь. Таня тогда точно не понимала, как именно. Быть может, какой-то продюсер со связями и тонким чутьем чудесным образом окажется на фестивале, заметит Таню, ее работу, и - как знать! - пригласит в настоящий театр. Пусть и небольшой. Но настоящий. Может быть даже в Москве. Или в Питере, на худой конец. И, может быть, тогда ее муж, теперь уже бывший, наконец, поймет, каким недальновидным мудаком был, постоянно повторяя: «Тань, ну хватит заниматься херней! Ну какой театр в Калуге, блин! Какие, нахрен, театральные кружки! Это же детский сад. Пора уже как-то взрослеть. Тебе реально заняться нечем? Я впахиваю на своей ебучей работе за 60 тысяч, хотя тоже хотел бы диджеить в клубах, как в 2007 году, а не вот этот вот все. Но нам нужно что-то есть, оплачивать ипотеку. Я один уже не тяну!». А потом она эпично налажала, зевнув во время рутинного сеанса страсти, и он окончательно распсиховался. «Пиздец, Таня, просто пиздец! Все! Нахер!». Неловко, конечно, получилось. Но тогда она спокойно уснула. Практически сразу, как только ее оскорбленный до багрового лица муж, наспех собравшись, выбежал из квартиры. Таню не особо заботило, куда он бежит ночью, где будет спать, как завтра пойдет на работу. Беспокоило в те минуты одно: нужно искать какую-то комнату или студию, чтобы разъехаться, а зарплата придет только через две недели. Таня всегда знала, что будет плохой женой. Вечный подросток, она скорее нуждалась, в родителе, чем в муже. И в каком-то смысле муж пытался взять на себя роль отца. Все повторял: взрослей! Взрослей! Переводил ей на карту деньги и плохо скрывая раздражение просил: только не трать все на сигареты и энергетики! Отца своего Таня помнила мало. Он погиб, едва ей исполнилось девять. И все, что хранилось в памяти до этого момента, покрылось какой-то мутной пленкой. Потом настала жизнь непростая и неуютная. Маме приходилось много работать, чтобы прокормить их. Пенсию по потере кормильца платили крохотную и с задержками. Вечная нужда и экономия превратили ее маму – некогда красивую молодую женщину - в серую тень с потухшим взглядом. Состарили раньше времени. Вынули душу и способность искренне смеяться. Нежности, ласки, материнские объятия тоже остались где-то далеко, в прошлой жизни. Таня и не смела о них просить. Старалась, как могла, чтобы облегчить матери жизнь. Могла она, конечно, немного. Помыть посуду, погладить застиранное белье, не лезть с рассказами о своих проблемах в школе, не передавать записки об очередном сборе денег на ремонт в классе. Не просить купить новые джинсы, хотя старые уже протерлись до дыр между ляжками. Зашивала сама. Тоже как могла. Щемящее чувство нестерпимой жалости и какой-то отчаянной любви к матери с ее тяжелой безрадостной жизнью точило маленькую Таню. В самые трудные минуты она предавалась мечтам о том, как спасает маму. Как привозит ее в огромный красивый дом: «вот, мама, это теперь твоя спальня! Прими теплую ванную с пеной, надень этот прекрасный голубой халат и ложись отдыхать на эту роскошную постель!» От этих мечтаний по детскому телу разливалось необъяснимое живое тепло. Впрочем, несчастной Таня не была даже в то трудное время. Пусть у нее не было красивых платьев, крутой бейсболки или CD-плеера, но был телевизор. Старенький моноблок, с небольшим экраном и вечно рябой картинкой. А еще с десяток видеокассет. Книги, Таня, конечно, тоже любила, но кино завладело всей ее внутренней жизнью и заменяло – хотя бы на пару часов - неприглядную реальность своим нереальным миром. Ни одна живая душа не знала, что тогда у Тани появилось маленькое и абсолютно бесплатное хобби: когда она читала книгу, мысленно представляла, какое кино могла бы снять, какие спецэффекты применить, во что одеть актеров и какую музыку назначить саундтреком. Позже Таня стала придумывать собственные истории. Особенно ей нравилось мысленно снимать клипы под любимые песни. За окнами старой хрущевки текла невеселая жизнь поздних 90-х, но в маленькой кудрявой Таниной голове разворачивались огромные полотна с неснятыми фильмами, где каждая минута и каждый миллиметр кадра были наполнены смыслом и яркими чувствами. Интересные, глубокие персонажи вели пространные диалоги на важные темы, проживали сложную, но интересную жизнь. Мужчины были решительные и смелые, а женщины всегда красивые, утонченные, в элегантных одеждах. Потом Таня поступила в местный университет на филологический факультет. Не режиссерский курс, конечно, но уехать в Москву и оставить маму одну она не решилась. Да и не была она приспособлена к самостоятельной жизни, тем более в большом городе. Слишком много моральных сил и внимания отнимала ее внутренняя, никому невидимая жизнь. На базе внеучебной деятельности университета тогда был создан студенческий театр с талантливым молодым руководителем. Он не боялся экспериментов и неочевидных режиссерских решений. Таня многому научилась у него. А когда он внезапно решил уехать из Калуги, по предложению ректората заняла его место. Это было лучшее время ее жизни. Ей платили неплохую стипендию и небольшую зарплату. Мама смогла работать меньше. Студенческие фестивали разных уровней и направленностей регулярно проходили по всей стране. И университет щедро оплачивал всему коллективу каждую поездку. Таня в благодарность за эту щедрость исправно привозила награды. А еще в то время появились первые доступные цифровые фотоаппараты с функцией записи видео. Качество такого видео было, конечно, отстойным, но это был полноценный видеоматериал, который можно было легко загрузить даже на старенький домашний компьютер, а потом заняться настоящим видеомонтажом. Пиратский Pinnacle нещадно тормозил и перегревал компьютер настолько, что приходилось класть замороженную курицу на системник. Только так он не отрубался предательски на последней минуте обработки видео. Таня легко влюблялась. Пол не имел большого значения, потому что чаще всего эти влюбленности граничили с какой-то детской фантазией. Не так важно, о ком было снимать мысленные фильмы – о тоненькой рыжей девушке, проникновенно исполнявшей народную песню на Студенческой весне – 2006, или взрослом худруке из Москвы, отметившем танин режиссерский талант – все эти люди быстро входили в ее сердце и также быстро покидали его, уступая место новым. Физическая близость не была самоцелью романтических отношений и скорее выполняла служебную функцию. Потом Таня познакомилась с будущим мужем. Он работал звукорежиссером на очередном студенческом фестивале. Будучи старше на пять лет, будущий танин муж уже успел обзавестись какими-то атрибутами взрослого человека: жил отдельно от родителей, водил старенькую иномарку. Днем работал в городском дворце культуры, а вечерами сводил на местной радиостанции рекламные ролики – убогие и пошлые, как и вся продукция провинциальных СМИ. Таня тогда заканчивала институт и немного трусила перед настоящей взрослой жизнью, потому с некоторым отчаянием схватилась за возможность опереться на человека более взрослого и приземленного. Примерно тогда же Таня узнала, что мама опасно больна. И возможно, на каком-то подсознательном уровне пыталась утешить ее: смотри, я в порядке. Выйду замуж, рожу тебе внуков. Ты все сделала правильно, мама! Семейная жизнь Тани - особенно в первые годы – мало чем отличалась от беззаботной студенческой. Муж постоянно работал – на фестивалях, вечеринках, свадьбах. Иногда брал Таню на корпоративы и свадьбы в качестве ассистента по свету. Ей, конечно, на этих свадьбах бывало до ужаса смешно и по-испански стыдно, но за них платили неплохие деньги. В отличие от ее официальной работы. Потом настал кризис и ставку театрального руководителя в университете сократили. Всероссийские студенческие фестивали проводились все реже и теряли свой масштаб. Тогда Таня согласилась на предложение руководить школьным кружком. Педагогическое образование позволяло ей работать с детьми и числиться в штате школы педагогом дополнительного образования. Деньги, конечно, были смешные. Но ей нравилась эта работа. Муж поддержал Таню в ее новом трудоустройстве. Молодым учителям полагались ипотечные льготы. Со школьниками было весело. И интересно. Таня скоро поняла, что любая – даже не самая выигрышная постановка обрастает мясом и обретает эстетичные формы, стоит только начать работу с детьми. Они играли, не зная законов драматургии, не понимая, как можно, а как нельзя и потому привносили настоящую «живую жизнь» в постановки. Потом мама попала в больницу. И очень быстро выписалась. Оказалось, что бесплатная медицина больше ничем не может ей помочь. Пришлось продать старенькую хрущевку и забрать маму в их с мужем ипотечную однушку. Муж тогда впервые прямо заговорил, что Тане следует подумать о нормальной работе. Денег от проданной квартиры едва хватило на двухмесячный курс лечения в израильской клинике. Еще три упаковки химиотерапии им дали с собой, но они так и остались храниться неоткрытыми в дверце холодильника. И лежали там еще месяц после смерти мамы. Муж, кажется, тогда облегченно выдохнул и робко намекнул: стоило бы попытаться продать эти дорогостоящие коробки из холодильника, вернуть хоть что-то… Таня бросила на него краткий, но такой пристальный взгляд, что он невольно попятился. Лекарства пристроила позднее в какой-то фонд помощи онкобольным. Денег, конечно, никаких не просила. В тягучий поток таниных мыслей внезапно вклинились первые аккорды саундтрека к Земляничному вино. Получилось по-киношному драматично. Таня устало вздохнула и вытащила из кармана телефон. Звонил бывший муж. Говорить с ним совсем не хотелось. Наверное, снова нужно поехать куда-то подписать какие-то бумаги по разделу ипотеки. Сбросила звонок. И вдруг почувствовала резкий ледяной укол где-то в районе сердца. В прихожей, которую она так и не покинула, а все стояла, прижавшись лбом к стене, едва уловимо ощущался запах чужих духов. Такой изысканный и волнующий. От внезапных воспоминаний закружилось голова, тошнота зашевелилась комом в глотке. Должно быть, силиконовый чехол пропах духами, пока телефон лежал в сумке Марии Генриховны. В ту самую ночь, когда все еще было другим. Когда очередное разочарование только приготовлялось, чтобы вторгнуть свое уродливое тело в ее прежнюю жизнь. Таня развернулась спиной к стене и сползла вниз. - Это дно! Крах по всем фронтам – медленно и тихо проговорила она. - Мне 35 лет. У меня нет жилья. Работы. Семьи. Фестиваль – сплошное разочарование. И мамы теперь нет, чтобы пожаловаться на свою никчемную жизнь. А еще… - Таня поморщилась – Мария Генриховна... Таня вспомнила последние минуты на стоянке аэропорта. Эта женщина, такая до боли красивая, такая нездешняя, и такая живая там - в Сочи – сейчас стояла бледная и поникшая, вжавшись в свой шарф и словно уменьшилась вдвое, чтобы втиснуться в узкое пространство между тяжелым серым небом Калуги, небрежным взглядом собственного мужа и ядовитыми шутками Тани. Сердце девушки заныло от знакомого чувства, которое трудно было описать: смесь невыносимой жалости, и какой-то отчаянной любви. Желания спасти, укрыть от мерзкого ветра, отвезти обратно к морю: смотри, теперь ты будешь жить здесь, в ежедневном тепле, а я буду приносить тебе кофе каждое утро и даже не посмею больше протянуть к тебе своих жадных рук. Ничего не попрошу для себя. Только пожалуйста, будь снова счастлива! Таня горько рассмеялась. В чем точно не нуждалась Мария Генриховна, так это в спасении. У нее все отлично. Она, наверное, уже приняла свою ароматную теплую ванну, надела шелковый халат, и лежит в роскошной постели. Возможно, даже… Таня снова поморщилась. Невыносимо было даже представить, что этот чужой, грубый и неэстетичный человек может обладать такой женщиной. Это было как-то... противоестественно. Перед мысленным взором Тани возникли тонкие плечи, покрытые узорами веснушек. Кажется, между лопаток несколько из них сложились в крохотный ромбик. Как бубновая метка на спине дореволюционного арестанта. Если решится на побег – охрана легко прицелится по этой метке и пристрелит беглеца. Веснушки на теле Марии Генриховны определенно были созданы, как мишени для нежных касаний и поцелуев. Знает ли об этом Араик? Таня попыталась притормозить собственные мысли, привычно уносящиеся в мир несбыточных фантазий. Вот она протягивает руки к плечам Марии и едва касаясь, очень осторожно спускает с них тонкие шелковые бретели. Затем также, едва касаясь, кончиками пальцев поглаживает кожу вдоль позвоночника ниже и ниже. Медленно и нежно целует шею, плечи, спину. Вдыхает аромат тела и духов. Крепко прижимается к обнаженной спине собственной грудью. - Стоп! – останавливает себя девушка. – Нельзя! Будет только хуже. Таня понимала, что ее чувства по-детски наивны и неуместны. Ей вдруг стало нестерпимо стыдно за свою выходку в аэропорту. За то, что так беспощадно спровоцировала Араика на эту унизительную для Марии Генриховны сцену. «Ты хоть знаешь, во сколько обходится ее содержание?». Тогда Таня испытала злорадное удовлетворение. Словно смогла уравновесить свое унижение отверженной любви, наблюдая унижение Марии Генриховны. «Ты отвергла меня, искреннюю и любящую, но сама живешь в перманентном унижении. И будешь терпеть это до конца дней своих. Потому что уже привыкла и потому что есть безлимитная кредитная карта! Недорого же вы себя продаете, Мария Генриховна!». Сейчас Тане было невыносимо вспоминать эту сцену. "Она ведь не сделала ничего дурного. И была достаточно милосердна к моему самолюбию. Пыталась отшить меня мягко, терпеливо, но твердо, словно отказывает ребенку в очередной – уже лишней - порции мороженого. А я все никак не могла остановиться. Боже, стыд-то какой! Бедная женщина! Жила себе, никого не трогала. Думала, наверное, что отлично проведет время в Сочи, отдохнет еще немного перед долгим учебным годом. А вышло…как вышло». Тане нестерпимо захотелось хоть как-то загладить свою вину. Сделать хоть что-то, чтобы Мария Генриховна вычеркнула из памяти эти последние минуты и помнила только, как они сидели на берегу моря и бесконечно говорили. А еще смотрели. И молчали. Таня понимала, что ни о каком продолжении отношений речи уже не шло. Ей просто хотелось исправить свою ошибку, как если бы она нечаянно сломала красивый цветок в роскошном саду и пыталась его подвязать. Не потому что боится наказания, а потому что так будет честно и правильно. - Может, отправить ей букет? – подумала Таня. – Ну, конечно! Чтобы вдобавок ко всему ей пришлось отвечать на неудобные вопросы мужа. Мало же я доставила ей проблем! Наверное, лучшее, что я могу сделать для нее сейчас – оставить в покое. Сходит на очередную свадьбу, искупается в восхищенных взглядах мужчин и даже не вспомнит о моем существовании. Будет жить, как жила. Мне тоже не 15 лет. Переживу. В глубине души Тане хотелось верить, что все будет не так. Что каким-то образом вся эта история, как в придуманном ею фильме, сложится в счастливый финал. Но сил на оптимизм к 35 годам уже не оставалось. Впервые за долгие годы Тане захотелось погрузиться в трясину жалости к себе. - Я имею право на чувства? Девушка стянула кроссовки, медленно свернулась калачиком прямо на придверном коврике и разрыдалась. Кажется за эти 15 минут отчаянных рыданий она выплакала все горе, которое медленно травило ее с детства. Сейчас, спустя столько лет наконец-то ее тело покинули слезы, жестоко загнанные на самое дно детской души, чтобы не расстраивать маму, чтобы казаться сильной, чтобы стать поддержкой, а не еще одним поводом переживать. И с каждым всхлипом Тане становилось немного легче. Через пару часов она проснется здесь же, у двери, на самом дне своей жизни, и снова ощутит эту сухую тягучую тоску, но пока ее сознание медленно погружалась в спасительный сон. Где-то на границе реальности и сна Таня ощутила нежное касание чьих-то невесомых пальцев практически у самого уголка губ. И как младенец, инстинктивно ищущий материнскую грудь в ответ на любое касание щеки, поцеловала незримые пальцы. Необъяснимое тепло разлилось по телу. Таня уснула.