глубина страданий

      на город опускается ночь. последние лучи заката догорают яркими красками и растворяются в воздухе, как последнее упоминание о прошедшем дне. в панорамные окна огромного здания КММ догорающе бьют оранжевые мягкие лучи, которые отбрасываются на дорогу последними за день солнечными зайчиками.       авантюрин нервно думает о прошедшем дне, сидя за столом среди бумаг. он лишь делает вид "кипучей деятельности", на самом то деле полностью утопая в толще собственных мыслей, как будто бы в болоте.       «а точно ли, когда со мной говорили коллеги они не заметили, что я нервный? а точно ли я дома застрелил постель? а точно ли я выключил свет? он до сих пор горит в моей квартире? с моим лицом все в порядке? никто не видел моих синяков? а шрамы? шрамы прикрыты? да, гримм, который я купил на прошлой неделе действительно стоил своей цены. а вдруг моя перчатка задралась и кто-то видел это уродство?...нет, нет, я за всем следил, этого не может быть.»       парень пытается успокоится. тревожные мысли, как болото, как самая вязкая трясина: чем больше ты в ней судорожно трепещешься, тем больше утопаешь с головой. ловушка из тревожных мыслей.       авгин настолько долго сидит за тяжбой своих мыслей, что совершенно забывает о времени и его существовании. бесконечные вопросы кружили в его голове и жужжали, будто надоедливые мухи. ладно.       он смотрит на часы. очень много времени прошло. уже ночь на дворе. закат давно прошел, погас в тряске времени. все вокруг казалось отвратительным, до тошнотворного притворным, "вылизанным". авгин уходит с работы, а вахтёр думает о том, что он прилежный работник. ага, главное вид держать, а все остальное не имеет такого большого смысла.       собственные шаги ощущаются невероятно тяжёлыми, отдаются в ушах эхом. в ушах звенит, будто бы там поселились неугомонные колокольчики, что так и могли действовать на нервы и по вечерам добивать мигренью, такой, что хочется под стол заползти и заплакать. в углу забиться напуганным зверем. после шумного рабочего дня всегда болит голова, сегодняшний день не был из ряда вон выходящим исключением.       авантюрин буквально доползает до собственной квартиры, его руки трясутся так, что он роняет на кафельный пол тамбура ключи. брелочек в виде зелёной стекляшки трескается, а парню становится невыносимо жаль эту дорогую безделушку. будто бы кусок души из тела вырвали. хотя, он позже купит новую.       он тяжело заходит в дом. моет руки, смывает тональный крем, который ему так настойчиво предлагала консультант в магазине. старые шрамы на коже выражаются молчаливым сожалением о рабстве. маленького какавачу просто засунули в невероятно жестокий мир, который был к нему не благосклонен. камера была тесной и мокрой, оковы были тяжелы. кто брал парнишку ненадолго просто использовал его. издевался, бил, говорил ему часто о том, что он ничтоженая мерзкая букашка и что-то в таком роде. рабовладельцы решили, что это было лучшими словами и действиями для десятилетнего ребенка.       авантюрин морщится. какой кошмар. не хотелось это вспоминать, опять мысли в голову лезут. руки его дрожат, пока он обрабатывает недавние раны. от самого себя. спросите "а зачем"? парень сам не знает. но, несколько раз после заданий он замечал, что после небольших ранений некоторая частица дофамина выбрасывалась в кровь и становилось намного лучше, тревога временно отступала и наступало ощущение притворного спокойствия. «почему бы и нет?» решил для себя парень когда-то схватив в очередном приступе паники, острый канцелярский нож, казалось бы, обычный. из синего пластика, ничем не примечательный. небольшой скол на ручке, за длительное время металл слегка проржавел. в очередной приступ блондин отломал этот кусок, и теперь этот нож был как новый. только меньше на 2 сантиметра от изначального размера, который был предусмотрен на заводе по производству. на относительно тонкие окровавленные полоски легли бинты. авантюрин в этом деле относительно приловчился, но все же ему было далеко до мастерства медсестричек или врачей в травматологии. уж они то больше знают о травмах, но по учебнику, а парень знает о травмах по себе.       что-то на философию его сегодня пробивает. он глотает обезболивающее от головы и смотрит в такое ненавистное в последнее время, зеркало. раньше блондин хоть как то мог выносить зеркала, а сейчас совершенно нет. в один из вечеров он снял все зеркала в квартире и выбросил их на мусорник с чистой и временно спокойной душой. кроме зеркала в ванной. иногда же нужно видеть себя? авгин смотрит в отражение. мешки под глазами, которые несколько минут назад были скрыты плотным слоем тоналки выглядят очень печально. его лицо всегда бледное. на теле у него десятки шрамов: больше всего шрамами испещрена спина. длинные, короткие, глубокие, рубцы разной длинны уже давно стали белыми, но о себе изредка напоминали странной фантомной болью, будто бы его снова бьют чёртовым хлыстом, прошибало насквозь. дергало, это было очень неловко, особенно прилюдно. он будто бы ощущал, как парня сверлят взглядом все, кому не попадя. слишком напрягает. парень садится на дорогую раковину, свесив ноги. нашаривает рукой сигареты, стараясь не смотреть в зеркало. он закуривает. и это тоже стало нормой. когда то ему предложил коллега. а дальше... тюрин даже не помнит. ну стало привычкой и стало, помогает успокоить нервы, а на здоровье то свое белобрысому плевать. в его голове проносится лишь смутное "да плевать". щелк. и сигарета зажигается, пуская тонкую струйку сизого дыма в потолок. временное спасение, казалось, что без этого он будто бы не доживёт до утра, у него станет сердце, кровь ударит в мозг, он внезапно просто умрет в полудрёме или ещё какие-нибудь варианты смерти, мучительной и не очень. стоит ли упоминать, что своеобразное "спасение" авантюрин получал везде где только можно в квартире и она провонялась дымом до самых плинтусов? зачем приводить все в порядок, если потом снова убирать, ведь так?       он спрыгивает с раковины. идёт в кровать. что-либо делать вообще не хочется. плотные шторы защищают его от посторонних глаз, от света днём и от прочих и прочих других невзгод. лечь на кровать и спрятаться от внешнего мира: это самое лучшее занятие на сегодняшний вечер. можно вдасться в воспоминания, можно посмотреть какой-нибудь. мысли сами лезут в голову. он вспоминает о рацио. ох, эрудированный красавец, рядом с которым авантюрин даже рядом не стоит. на фоне рацио он ощущается как дешёвая мерзкая декорация какого-нибудь грязного болота или улиц трущеб. он несуразен даже в зеркале, а смотря на веритаса он становится грязным мусором под его ногами. вот настолько он себя ненавидит. настолько он глуп и нелеп. о чем говорить, если даже собственный пол, кажется ему бредовым? собственные половые органы вызывают отвращение аж до блевотины.       авантюрин трёт уставшие глаза рукой. капилляры лопнули и теперь даже моргать стало больно. он лежит и тонет в собственных мыслях. как же хочется что бы это прекратилось хоть на день или два. этот кишащий поток мыслей, как будто змеиный клубок вьется в его голове и адской тревогой бьёт по рёбрам. мерзкое ощущение, как будто бы сороконожка или паук ползет по нервам и костям, играя на них и вызывая странное чувство, граничащее с паникой и болью. оно прокатывалось шаром по всем шрамам, царапая, и ещё один раз за день напоминая, что это есть. что его прошлое осталось только в виде шрамов на его теле, глаз удивительного пастельно-сиреневого цвета, переливающегося в темно-фиолетовый и золотой у самого зрачка. а так же клейма, выжжаного на шее, как у обычного крупного рогатого скота на убой. вот только животных богатые жалели, а людей по типу него нет. снова в голове всплывает идеальный доктор. что ж опять такое? блондин вспоминает, как они вместе напились и авантюрин в красках рассказывал о жестокости собственного прошлого, чёрствоствости и гадости всех богачей. тогда веритас молчал весь вечер. под конец описаний в самых подробных красках всей подобной мерзости брюнет лишь качнул головой и сказал - мне жаль. авантюрин тогда отшутился, хотя немного смутился. эта была самая лучшая из тех реакций что он ожидал. звонок в дверь вырвал его из мыслей с корнем. - что? парень в шоке присел на кровати. он не звал никого, доставку не заказывал. он только ей и питается. кого принесло в его крепость собственных тревожных мыслей. встав, он поплелся к двери. взглянул в глазок. веритас?! что он делает здесь?! он открывает двери. от веритаса разит алкоголем. это в честь чего он так? праздник что-ли? или просто выпить на выходных? не важно. такой весь идеальный веритас хватает его в объятия прямо на пороге. он пьян. но разве это имеет значение? мужчина теплый. алкоголь нос не режет, наверняка что то дорогое. но это не важно. все заботы и страхи авантюрина уходят, пока его обнимает пьяный в хлам доктор. в его душе становится тепло, будто ее держат в теплых руках и лишь тоненькая оболочка выглядывает из под пальцев. ощущения страха и тревоги проходят. в груди приятное теплое чувство. его сердце не трепыхается больше, как раненая птица. теперь, его сердце в покое. оно мирно бьётся, пока пьяный доктор обнимает его. даже если рацио это забудет, это был лучший момент спокойствия в жизни авгина.