Интерлюдия

      — Знаешь, я часто думаю о том, что скажет мой отец.       — Подумал бы хоть раз о том, что скажу я. Терпение всё же не железное.       — Нет, в том плане, что… ну, про нас… — заглядывает Ване в глаза.       — Так не рассказывай ему.       — Всю жизнь?       Ваня закусывает губу.       — Я своим никогда не скажу. Если к стенке уж не прижмут…       — Да по тебе видно…       — Пошел ты.       Выпихивает его за дверь, совсем без труда: Костя убуханный в щи, и даже стоять прямо не в состоянии. Хлопает этой самой дверью до дребезжания мыльного стекла.       Сегодня опять выпили со сборной по баскетболу. По банке пива максимум, всё же почти всем меньше 18. С двумя самыми инициативными после выпили ещё по пиву. Прихватили в комплект водку. Две бутылки. Гоняли по кругу на теплотрассе. Домой совершенно не хотелось, даже когда Рембытов подпихивал со словами: «Данзас, ну правда, тебе уже лишку…»       — Ничего не лишку, дай. — глотнул, запил пивом. Зря.       Под ближайшими кустами прополоскало, и на чистый желудок открыл вторую.       Под ручки его притащили к парадной, посадили внутри на лестницу, и, распрощавшись лобзаниями, еле как ушли сами.       Как он у Вани оказался в таком состоянии — загадка для затуманенного разума. Прямо как Сайлент Хилл, в который с дядей играли на плейстейшене. Ладно хоть больше не тошнит, а то перед Ваней уж смертельно стыдно…       — Я, между прочим, и с девушками могу! — выглядывает из-за двери как язвительный ребёнок, — Но почему-то тебя выбрал, козла такого. Иди, я направил.       — Я с тобой хотел… — еле как поднимается с пола, держась за косяк.       — Я с тобой — нет. Ты пьяный.       — Вань…       — Что? Мне жалко должно стать? Ты уже задрал, почему ты не ночуешь дома?       — Там пусто. Ты хотя б рядом. — тянется поцеловать, но Ваня отходит на шаг.       — И хватит пить. Меня пиздец бесит, когда ты пьёшь. Тебе 17, идиот, посадишь грёбанную печень.       — Я знаю.       — Ну и в чём дело тогда? Знаешь, ненавижу капать тебе на мозги, но бухим ты невыносим! Последнее время слишком часто. И мало того: ты ещё ко мне приползаешь скулить, и ржать надо мной сил хватает! Спать иди. Если до 11 утра не съебёшь домой — я не знаю, что моя мать с тобой сделает.       — А с тобой что сделает, знаешь?       Ваня выписывает ему пощечину, и захлопывает дверь уже за собой. Минут через 15 в коридоре гаснет свет. Укладывается в спальне старшей сестры, отдав Косте кровать. Даже тазик мелкий рядом ставит.       Костя, правда, никогда уж излишних проблем не приносил: справлялся с таким количеством этилового то ли молодой организм, то ли гены деда-алкоголика. Отсыпался, иногда — пил парацетамол с углем, чистил зубы уже давно своей щёткой (замаскированной под новую ванину, в пластиковой пачке), отмокал под душем. В этом душе Ваня ему отсосал первый раз, полгода назад. Прикольно было… Когда находилось время и настроение — завтракал. А потом возвращался домой.       Отец за такие похождения с него никогда строго не спрашивал. Разве что «У кого? Мог бы написать…». Не боялся, видимо. А чего за него бояться? Будто случится с ним что-то плохое. В жизни лишь одна трагедия вселенского масштаба может случится, и её они уже пережили. Можно расслабится.       Костя утром еле как встаёт под стрекотание будильника, и первым делом идёт извиняться за вчерашнее. Поддевает ногтем замок на дверной ручке, и обнимает ещё спящего Ваню за ноги. Он ворчит, собирает волосы.       — Данзас, свали…       — Прости. Я долбоёб.       — Уйди, пожалуйста. Кровать будет перегаром вонять.       У него запрелое от слёз лицо, и, когда Костя над ним нависает, Ваня прячется за руками.              — Я зря вчера так сказал. Знаю, что задевает, и всё равно туда давлю… — пытается прибрать прилипшие ко лбу кудри. Ваня шмыгает забитым носом.       — Меня задевает, что ты себя гробишь. На оскорбления эти мне плевать с высокой колокольни. Который час?       — Девять с чем-то…       — Поставь чайник, я поесть тебе сделаю.       Костя целует его над бровью, где белесый шрам лет с 11-ти, и Ваня, как бы не хотел обняться, слабо пихает в плечо. Правда кровать провоняет.       Отец отмечается сообщением, которое Костя замечает, суша волосы. На дефолтном экране китайца мигает «Ты заглянешь утром? Не хочу пока ложиться.».             «наверное»             «Ты у Вани? Передавай привет, и не наглей.»             «понял»       На кухне Ваня тянется к нему, будто приветственно приобнимая за плечи и касаясь носом виска. Костя обнимает его крепче, голову поворачивается поцеловаться. Выходит неловко и влажно, но распалиться получается даже с такой мелочи.       Нормально провести время вдвоем не получалось уже с месяц.       Костя, стыдясь себя и чуть волнуясь, размашисто лапает за ноги, проверяя границы. Всё же от него всё ещё пасёт водкой. Ваня держит его лицо, напирает в поцелуе, у него кусанные и побитые губы, но где-то внутри свербит, и это чувствуется так отчетливо, что Косте самому начинает кружить голову.       Подпирают стену, жмутся ближе, болит-болит-болит, и в висок бьётся воспоминание о противном чувстве отчужденности. Даже, блять, во время пьянки с друзьями, оно есть. Но не с Ваней.       Сталкиваются лбами, когда Костя руки тянет под футболку, и, как-то манерно выдохнув в чужой приоткрытый рот, Ваня просит: «Давай не сейчас, пожалуйста».       — А что?       — Приедут скоро.       — Придёшь ко мне сегодня? — подбивает его лоб.       — Если получится…       — Пообещай. Если получится, то обязательно придёшь.       Между его мягких бедер греются ладони.       — Хорошо, Кость. Приду.       — Я скучаю, — жмётся ещё ближе, неприлично подается тазом, и Ваня даже почти сдается: отвечает на поцелуй, но после, всё равно, придерживая за лицо, осаждает.       — Я тоже скучаю.       Приходится разойтись в разные углы и сделать вид, что просто друзья.       Что Костя его на этой кухне не раздевал, не целовал, не вытаскивал застрявшую в трещине паркета прядь, потому что Ваня как-то кошмарно одурел от такого аляпистого секса. Как животные, ей богу, прямо на полу…       Потом болели лопатки, и Костя за ними мыл пол. Масляное пятно еле поддалось.       Костя часто думал о том, что сделал с ними обоими ещё тогда, когда признался Ване в первый раз и поцеловал. И когда целовал позже, активно склоняя, прекрасно понимая, что делает, и демонстрируя показную уверенность Ване. Он спал с девушками, да. Думал, что неплохо справляется. Думал, что и тут справится, лишь возни больше предварительной.       Что наделал? Как расплатится за это?       Иногда Косте хотелось посмотреть на них со стороны, чтобы убедится, как органично они смотрятся вместе. Как в древнегреческих мифах, правда. Ваня такая кошмарная муза, что только идиот в нём эту бесконечную податливость не разглядит.       Что сейчас он не абсолютно такой же, как в кровати под одеялом. Но сейчас они друзья, и у Кости лишь внеплановый визит на завтрак.              — Будешь блины?       — Там ж возни кошмар. Просто пожарь яичницу.       — Не, я быстро. И поешь нормально.       Костя не сопротивляется. Отписывается папе.             «ваня к нам с ночевой»             «Давай только без пива.»             «он не пьет»             «Договорились.»       Возможно, он когда-нибудь догадается, но Костя не готов делать ставки.       Возможно, он догадается, что Ваня в их дом не должен быть вхож никогда.       Блины горят к чертям, Ваня чуть не переворачивает миску с тестом, Костя затыкает ему рот ладонью, и все становится таким мелочным по сравнению с тем, как Ваня шмыгает после оргазма. Слезы на ресницах блестят, Костю из-за этого мажет. Заполошно дышит; успокаивается, убирает ладонь.       — Я машину отца видел в окно…       Вытирает свои руки и Ваню бумажными полотенцами, спешно одевается и выскакивает в подъезд. Там надо спрятаться на лестнице, подождать, пока Ване на этаж подъедет лифт, и только потом быстро-быстро слететь по ступеням вниз. Надеется, что тазика у кровати не осталось...       Отписывается слишком уж хлестким для них «Я тебя люблю», проверяет сообщение пару раз, отправилось ли, и прячет китайца в карман куртки. На улице влажно и тихо. Солнце за тучами. Все на работе.       Вдохнуть, выдохнуть…       Споласкивает руки и рот в бегущей со стока на крыше воде, вытирает о джинсы. Чувствует себя совсем немного бомжом или быдлом, что харкает на тротуар, но это ладно. С таким прошлым и такими надеждами только маргиналом и жить. Шароёбится по соседнему двору, вытирая кроссовки о мокрую зелень. Будто Ваня должен выйти, проверяет телефон. Тишина.       Надо домой, папа все же ждет.       Костя напоследок смотрит в то самое окно высотки, но там нет силуэта.       «Я тебя тоже»