Пепел Доверия

Плен. День Первый Холодный, серый свет едва пробивался сквозь густую листву джунглей, окрашивая всё вокруг в грязные оттенки зеленого и коричневого. Воздух был влажным, тяжелым, пропитанным запахом мокрой земли, гниющих листьев и дыма от вчерашнего костра. Лагерь Аватара тонул в грязи.  Азула сидела, прикованная к толстому корню баньяна грубыми пеньковыми веревками. Руки — за спиной, лодыжки стянуты так туго, что кожа под ними уже побелела.  Черные волосы, обычно собранные в безупречный шиньон, были растрепаны, слиплись в грязные космы на лице и шее. Дорогая броня Огненной Нации потеряла блеск, покрылась слоем бурой жижи. Несмотря на это, спина её оставалась прямой как клинок, а подбородок высоко приподнят. Лишь едва заметное подрагивание мышц челюсти выдавало ярость, кипевшую под ледяной маской. Она смотрела сквозь деревья, в какую-то точку в гниющих джунглях. Сокка подошел, шаркая ногами по мокрой земле, неся миску с чем-то серо-коричневым. Он пнул ее ногой. Миска скользнула, перевернулась, выплеснув содержимое к ее ногам. Теплый запах подгоревшей крупы ударил в нос. — Ваш ужин, Принцесса, — его голос был хриплым от недосыпа и злости, лишенным всякой интонации, кроме презрения. – Небось привыкла к павлинам на золотых тарелках? Азула медленно опустила взгляд на миску, потом подняла глаза на него. Золотистые радужки, обычно полные презрительного огня, сейчас казались тусклыми, как потухшие угли, но не менее острыми. Грязь стекала по её щеке. — Как поэтично. Ты наконец нашел свое призвание — собирать отбросы для врагов? Голос её был низким, хрипловатым, как скрип несмазанной двери в склепе.  Сокка шагнул вперед, грязь чавкнула под его сапогом. Он наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от ее лица. Он чувствовал запах ее немытого тела, грязи, слабый, едкий дух страха.   — Повтори , — прошипел он. — Дай мне повод заткнуть твою пасть. — Сокка рванулся вперед, сжав кулаки, грязь чавкнула под его сапогом. Его щеки пылали. Молния ненависти пронзила пространство между ними. Азула плюнула. Плевок, густой от грязи, попал ему точно в щеку.  Реакция была мгновенной. Рука Сокки взметнулась и со всей силы врезалась ей по лицу. Голова Азулы резко дернулась вбок, щелкнули шейные позвонки. Губа разбилась о зубы, алая кровь смешалась с бурой грязью на ее подбородке. Она издала короткий, хриплый звук, больше похожий на смешок, чем на стон. — Еще раз, — прохрипел Сокка, вытирая щеку рукавом, оставляя грязную полосу. — Попробуй еще раз, сука. Она даже не моргнула, лишь приподняла бровь с таким ледяным презрением, что его собственная ярость обернулась жгучим стыдом. Она связана. Что я делаю? — Чувствуешь себя сильным, когда бьешь связанную девушку? Настоящий герой. Твой отец гордился бы тобой. Кровь стекала по ее подбородку, капая в лужу, расплываясь розовыми кругами. Сокка сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он хотел ударить снова и разбить это высокомерное лицо. Но что-то внутри, какая-то червоточина, смотрела на ее окровавленный рот и возбуждала. Он плюнул к ее ногам и ушел, оставив ее сидеть в грязи и крови, под моросящим дождем. Он резко выпрямился, плюнув на землю рядом с ее ногой. — Заткнись и ешь. Или сдохни с голоду — мне плевать.  Он увидел, как напряглись мышцы ее шеи, как побелели костяшки пальцев, сжатых в кулаки. Почему-то эта маленькая победа над огненной принцессой не принесла удовлетворения. Только горечь на языке. Плен. День Третий Комары вились злым роем над стоячей водой у ручья. Рана на запястье Азулы, натертая веревкой, воспалилась. Гной смешивался с запекшейся кровью, издавая сладковато-гнилостный запах. Она сидела, отвернувшись, но Сокка видел, как она подавляет дрожь, как капли пота стекают по виску, смешиваясь с грязью. — Дай сюда, — скомандовал он, опускаясь на корточки перед ней. В руках его лежала грязная тряпка и фляга с тепловатой водой. Тон был намеренно грубый, лишенный сочувствия.  — Отвали! — Азула попыталась отдернуть руку, но веревка дернула рану, заставив ее сдержать стон. В глазах мелькнула не боль, а чистая, дикая ненависть. — Не смей ко мне прикасаться! — Я сказал — дай! — Сокка схватил ее за предплечье выше раны, сжимая так сильно, что его пальцы впились в плоть. Он чувствовал напряжение ее мышц, тонкость костей под кожей. Он грубо дернул руку на себя и начал промывать рану. Вода смешивалась с гноем и кровью, стекая розовыми струйками по ее руке и его пальцам. Азула зажмурилась, ее дыхание стало резким, поверхностным. Она стиснула зубы, но не издала ни звука. Сокка старался не смотреть на ее лицо, сосредоточившись на гнойнике. Кожа вокруг раны была горячей, воспаленной. Он выдавил немного гноя, стараясь делать это резко, причиняя боль, но внутри что-то неприятно сжималось. Она терпит. Мазохистка.  — Вот, — он швырнул пропитанную гноем и кровью тряпку ей под ноги, а затем встал и ушел, не глядя. На пальцах оставался липкий след ее крови и гноя. Он вытер их о штаны с отвращением. Но к кому? К ней или к себе? Плен. День Седьмой Борьба была короткой, жестокой и грязной. Азула, используя невероятную силу ног и гибкость, почти вскарабкалась на дерево, прежде чем Сокка, услышав шорох, сбил ее наземь. Они катались по грязи, она лягалась, пыталась укусить за руку, рычала как загнанный зверь. Он, пыхтя от злости и усилия, прижал ее лицом к мокрой земле, коленом в спину. — Успокойся, бешеная тварь! — прохрипел он ей в ухо, чувствуя, как её тело бьется под ним в тщетной попытке вырваться. Его рука была в крови — она рассекла ему бровь локтем. Теплая струйка крови заливала ему глаз. Он почувствовал запах ее мокрых волос, смешанный с грязью и её собственным, острым запахом пота. Он ощущал каждую линию ее спины, упругость мышц под тонкой тканью робы. Что-то дикое и горячее кольнуло его внизу живота. Черт, нет! — Отпусти, ублюдок! — ее голос был хриплым от удушья и ярости. Она попыталась ударить его затылком. — Заткнись! — он придавил ее сильнее, его лицо оказалось в сантиметрах от ее затылка. Дыхание вырывалось из нее горячими порывами. Его собственное сердце колотилось, как барабан от близости и нелепого, позорного возбуждения. Он заглянул в ее лицо, повернутое набок. Грязь, кровь из разбитой губы, и в глазах — не страх, а чистая, нефильтрованная ненависть. — Чего уставился, подонок? — прошипела она, и ее губы, окровавленные и припухшие, искривились в оскале. — Возбуждает вид поверженной принцессы? Стыд и ярость взорвались в Сокке. — Заткни свою пасть! — он рванул ее на себя, перевернув на спину, и оказался сверху, его руки впились в ее плечи, прижимая к земле. Их лица были в сантиметрах друг от друга. Он видел каждую ресницу, усыпанную грязью, разбитую губу, золотые искры безумия и боли в ее глазах. Его взгляд упал на ее губы. Она. Желание ударить ее смешалось с другим, запретным желанием. Дыхание сперло. Азула замерла, заметив его взгляд. Ненависть в ее глазах смешалась с внезапным, диким любопытством. — Ну? — выдохнула она, и ее голос внезапно стал низким, хрипловатым. — Что ты собираешься делать, воин? Ударить? А может ты хочешь трахнуть меня? Она выгнула бедра, прижимаясь к нему. Намеренно вызывающе. Сокка отпрянул, как от удара током. Он вскочил на ноги, отряхиваясь от грязи с преувеличенным отвращением. — Ты больная, — прохрипел он, вытирая кровь с лица. — Больная и грязная тварь. Не смей ко мне прикасаться! Он снова затянул веревки на ее руках так туго, что она вскрикнула от боли. Пусть болит. Но его руки дрожали, а внизу живота все еще горел постыдный огонь. Плен. День Десятый Воздух был тяжел от влаги и зноя, смешанного с терпким запахом гниющих водорослей. Сокка сидел на корточках у мутного ручья, тщетно пытаясь отмыть от грязи свои. рукиОн оглянулся. Азула сидела в нескольких шагах, все еще привязанная к тому же проклятому корню. Голова была запрокинута на дерево, глаза закрыты. Капли пота стекали по грязной шее, исчезая под воротником робы. Ее грудь тяжело вздымалась. Она выглядела измотанной до предела, почти беззащитной. И это бесило Сокку. Катара проходила мимо с пустыми ведрами, направляясь к чистой воде выше по течению. Ее взгляд скользнул по Азуле, затем упал на Сокку. — Держи её крепче, — бросила Катара ледяным тоном, не останавливаясь. Сокка промолчал, снова уткнувшись в свои руки. Держать ее крепче. От этих слов по спине пробежал холодок. Он представил свои руки не на ее запястье, а на ее шее. Или на бедрах. Или заламывающими руки за спину не для перевязки, а для чего-то другого. Его грязные пальцы непроизвольно сжались. Черт возьми, я конченый. — Почему бы вам, кучка болванов, просто не убить меня? — голос Азулы прозвучал неожиданно тихо, хрипло. Она не открывала глаз.  Ты лишь приманка для твоего дорогого папочки — ответил он грубо, вставая и отряхивая мокрые руки о штаны. Он подошел к ней, встал над ней, загораживая последние лучи солнца.  — Гарантия того, что его огненные шары не свалятся на нас с неба, пока ты тут гниешь. Он наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от ее лица. Он чувствовал ее горячее, затхлое дыхание. Видел каждую трещинку на ее потрескавшихся губах.  Азула открыла глаза. Золотистые, тусклые, но все еще острые. В них не было страха. Была усталая насмешка.  — Я вижу, куда ты смотришь. Ее взгляд скользнул вниз, по его телу, задержавшись на уровне пояса всего на мгновение. Жар стыда и ярости охватил его. Его рука взметнулась, чтобы схватить ее за подбородок, грубо притянуть ее лицо еще ближе. — Смотри, пока есть возможность, сука, — прошипел он, чувствуя, как ее челюсть хрустнула под его пальцами. Ее губы приоткрылись от боли, обнажив зубы. Он мог поцеловать её сейчас. Какой бред. Но вместо этого он отшвырнул ее голову назад, так что она стукнулась затылком о дерево. Он резко развернулся и ушел, чувствуя, как его руки дрожат от адреналина. Плен. День Четырнадцатый В лагере темнело. Воздух не двигался, насыщенный запахом горячей земли, пота и чего-то кислого. Даже насекомые притихли. Азула сидела, прислонившись к дереву, но не в своей привычной напряженной позе. Она была ссутулена, одна рука лежала на колене, пальцы слабо перебирали грязную, жесткую ткань робы на бедре. Она смотрела куда-то в пространство перед собой, но взгляд был не острым, а расфокусированным, ушедшим внутрь. Казалось, даже ее ярость испарилась под палящим солнцем, оставив только пустоту и изнеможение. Сокка наблюдал за ней из тени навеса, где чинил лук. Его собственное тело было покрыто липким потом, одежда прилипала к спине. Но его внимание было приковано к ней. К тому, как капля пота скатилась по ее виску, проложив чистую дорожку в грязи на щеке. К тому, как ее грудь медленно поднималась и опускалась под тонкой тканью. К тому, как ее пальцы беспомощно теребили ткань. И эта беспомощность снова вызывала в нем эту гремучую смесь. Он хотел подойти, схватить эти беспокойные пальцы, прижать их, заставить замолчать. Хотел плюнуть на эту грязную щеку и стереть грязь своим рукавом. Хотел засунуть ей в рот что-нибудь большое и твёрдое, чтобы заткнуть этот вечный внутренний вой, который он угадывал в ее молчании. Я совсем чокнутый.  Зуко стоял неподалёку, держа в руках охапку хвороста для костра. Он бросил на Азулу оценивающий взгляд. Сокка отвернулся, делая вид, что сосредоточен на тетиве. Зуко молча прошел дальше. Тишину нарушил голос Азулы. Он был тихим, монотонным, словно она говорила не ему, а самой себе, или призраку, затаившемуся в джунглях. — Она всегда смотрела на него. Даже когда он был никчемным и слабым. А я... я должна была быть идеальной. Быстрее, сильнее, умнее. Глаза ее блестели в темноте не от злости, а от непролитых слез. Азула не поворачивала головы, глядя в пустоту.  — Я приносила ей идеальные свитки каллиграфии и победы на соревнованиях. Но ей этого было недостаточно. Чтобы получить её внимание, я должна была родиться им. Неуклюжим, лишенным таланта. Но стоило ему снова обжечься или споткнуться, она садилась рядом, гладила его по голове... а ее глаза становились... мягкими. Такими, какими они никогда не были для меня. Она замолчала, сглотнув. Сокка слушал, не двигаясь. Его руки замерли на луке. Он ненавидел её. Ненавидел принцессу, дочь Лорда Огня. Но сейчас перед ним сидела не она, а маленькая девочка, отчаянно пытающуюся заслужить любовь матери слезами. Сокка никогда не соревновался с Катарой, мать и отец любили их одинаково. Они никогда не чувствовали себя обделенными или брошенными, им всегда доставалась забота и ласка. То, что говорила Азула было жутко. Его вожделение теперь смешалось с желанием завладеть этой болью. Сделать её своей. Сломать её окончательно и собрать по-своему. Он встал и подошел. Не спеша. Его тень упала на нее. Азула не сразу подняла голову. Когда она это сделала, в ее глазах не было ни вызова, ни страха. Только пустота и усталость. И вопрос. Сокка молча смотрел на грязь, въевшуюся в кожу. Он хотел плюнуть. Хотел ударить. Хотел прижать ее к этой грязной земле и трахнуть до потери сознания, чтобы она забыла и мать, и отца, и свою проклятую боль. Чтобы знала только его. Только эту боль и это унижение, которые он ей дает. Вместо этого он резко пнул ее ногой по голени — не сильно, но достаточно, чтобы она вскрикнула от неожиданности и боли. — Перестань ныть по своей мамочке и подыхай молча, — его голос был странно хриплым. Он повернулся и ушел, оставив её. Его собственная рука сжимала лук так сильно, что древесина трещала. Он чувствовал, как его член набух, давя на ткань штанов. Он подумывал над тем, чтобы завтра захватить тряпок и сделать из них кляп, чтобы больше не слышать её голос.  Плен. День Семнадцатый Серый свет едва пробивался сквозь плотный полог джунглей, окрашивая лагерь в грязные оттенки. Воздух был свежим, влажным, пахло мокрой землей и дымом от ночного костра. Сокка проснулся с ощущением, будто его череп набили влажной глиной. Он провел ладонью по лицу, чувствуя щетину и липкую пленку нездорового сна. Он сглотнул комок отвращения — к себе, к этому проклятому влечению, которое грызло его изнутри, как червь. У костра сидел Аанг. Его поза лотоса казалась неестественно спокойной на фоне хаоса в душе Сокки. Аватар медитировал, но его лицо было не безмятежным, а усталым, с глубокими тенями под глазами. Сокка подошел, опустившись на сырое бревно напротив. Звук привлек внимание Аанга. Серые глаза открылись, встретив его взгляд. — Не спалось? — спросил Аанг тихо, его голос был хрипловатым от утренней тишины. — Ну как сказать, — буркнул Сокка, отламывая кусок черствого хлеба. Жевать было противно. — Эта тварь, как язва в мозгу.  Аанг вздохнул, глядя на тлеющие угли. —Знаешь, Сокка… когда мы схватили ее, после той засады, Зуко рвался прикончить ее на месте. И остальные поддержали его. Логично было раздавить ей голову камнем сразу.  Сокка почувствовал, как что-то холодное сжало его внутри. Образ Азулы, лежащей в грязи с размозженным черепом, вспыхнул в его сознании. — Так почему не раздавили? — Потому что я — Аватар, — сказал Аанг просто, но в его голосе звучала тяжесть неподъемного камня. Потому что моя обязанность — искать баланс во всём. Даже в самом мраке.  — Так что, мы теперь приют для огненных психов? — язвительно спросил Сокка, но тихо, чтобы Зуко случайно не услышал их разговор. Ведь его, между прочем, тоже когда-то не хотели принимать в команду. Но Сокка понимал логику его слов и вместе с тем ненавидел ее, потому что она оставляла Азулу здесь. С ним. — Мы держим ее, чтобы она не убила больше никого и, возможно, узнать что-то полезное. У неё будет шанс предстать перед судом после того, как война закончится. Если доживет. Аанг замолчал.  — Держать ее — это одна задача. А следить за тем, чтобы она не сдохла от заражения или собственной злобы — уже другая.  — Ты сильный, Сокка. У тебя стальная воля. Ты не поддаешься на ее манипуляции так легко. И ты видел её слабость. Поэтому ты её надзиратель. Сокка замер. Слова друга были одновременно лестными и отвратительными. Аанг видел в нем силу. А Сокка знал правду: он был слаб. Слаб перед ее болью, перед ее красотой, даже в этой чертовой грязи. Он верит, что я смогу устоять. — Жалкое зрелище, — раздался резкий голос. Катара подошла, скрестив руки на груди. Её глаза, холодные как айсберги Южного Племени, скользнули в сторону корня баньяна, где сидела Азула, затем вернулись к Сокке. — Твоя собака воняет так, что уже на другом берегу реки чувствуется. Помой её, наконец. Или отведи к воде и утопи.  Сокка почувствовал прилив злости — на Катару за ее жестокость, и на себя за то, что ему пришлось защищать Азулу даже мысленно.  — Будешь умничать, заставлю тебя делать это, — огрызнулся он. — Ты заигрался со своей игрушкой, Сокка, смотри, как бы это не вышло тебе боком, — фыркнула Катара и ушла.  Аанг тяжело поднялся. — Катара права, Сокка, будь осторожен, — сказал он напоследок, и в его глазах читалось что-то большее, чем просто предупреждение. — Не дай ей войти в твою голову.  Слишком поздно, — подумал Сокка мрачно, наблюдая, как Аанг удаляется. Он встал, чувствуя, что ноги его стали ватными. Затем пошел к мешкам с припасами и налил в деревянную миску густой холодной похлебки. Там же он нашел грязный относительно целый лоскут грубой мешковины. На всякий случай. Он подошел к Азуле. Глаза были открыты — золотистые, тусклые, как потухшие угли. Она следила за его приближением без страха и без интереса. Просто наблюдала. Отвратительный запах от её немытого тела ударил в нос. — Ешь, — он сунул миску в связанные руки.  Азула медленно перевела взгляд с него на миску. Потом обратно на него. Ее губы, потрескавшиеся и покрытые грязной коркой, шевельнулись. — Руки, — прошептала она, и голос ее был как скрип ржавых петель. — Не двигаются толком, — она чуть приподняла связанные запястья, и Сокка увидел, как она бледнеет от боли. Раны под повязками явно саднили.  Сокка замер. Она унижается перед ним и просит. Это должно было радовать, но вместо этого внутри поднялась буря. Гнев на неё за эту слабость, за то, что заставляет его видеть, как она страдает. Он на секунду представил, как сидит рядом, берет ложку, подносит её к этим грязным, потрескавшимся губам. Видит, как она открывает рот и высовывает язык... Черт возьми. — Притворяешься, сука? —  прошипел он, но без прежней силы. — Нет, — ответила она просто, глядя ему прямо в глаза. В них не было вызова. Только усталая правда.  Сокка сжал кулаки. Потом, резким движением, словно отрубая что-то внутри себя, он опустился на корточки перед ней. Схватил ложку и зачерпнул ей густую массу. Его рука дрожала. Он поднес ложку к ее губам. — Если вздумаешь укусить, я вырву твой поганый язык.  Азула посмотрела на ложку, потом на его лицо, а затем медленно приоткрыла рот. Сокка сунул ложку ей в рот, грубо, стараясь не смотреть на её губы, на то, как она берет пищу. Но не мог оторвать взгляда. Он видел движение челюсти, как она с трудом глотает горячую похлебку. Видел каплю, скатившуюся по подбородку. Его дыхание участилось. Это было отвратительно и унизительно для них обоих. Он снова зачерпнул. Снова поднес. Она снова открыла рот. Их глаза встретились. В ее взгляде не было благодарности. Он поднес третью ложку. Она открыла рот. И в этот момент его локоть был в сантиметре от ее лица. Его шея — открыта. Он был безоружен, сосредоточен только на ложке и на ее губах. Сейчас. Сейчас она может резко дернуть головой вперед — вонзить зубы ему в руку или в шею. Использовать момент слабости, его отвлечение, его глупость.  Он замер, ожидая удара, ожидая боли, ожидая насмешливого огня в её глазах. Его сердце колотилось, как бешеное. Но ничего не произошло. Азула спокойно взяла пищу с ложки, а затем, быстро пережевав, проглотила.  Потом закрыла глаза, как будто этот акт кормления отнял у нее все силы. Как будто возможность атаковать его даже не пришла ей в голову или она ею просто пренебрегла. Её пренебрежение  было хуже любого удара. Ярость, белая и слепая, захлестнула Сокку. С криком, больше похожим на рычание раненого зверя, он выбил миску у нее из рук. Похлебка разбрызгалась по ее робе и по ногам. Азула вздрогнула, открыла глаза, но она не издала ни звука. — Пора тебя заткнуть, тварь, — зашипел Сокка, не в силах сдержать дрожь в голосе и руках. Он схватил подготовленный лоскут грубой мешковины и без предупреждения, с силой, которую едва контролировал, впихнул тряпку ей в рот, заталкивая ее глубоко, пока она не начала давиться.  — Вот эту еду ты заслужила! А если выплюнешь — в следующий раз это будет не тряпка! Ты поняла меня?  Он встал над ней, тяжело дыша, глядя, как она сидит с выпученными от нехватки воздуха и шока глазами, с тряпкой, торчащей изо рта, с похлебкой, стекающей по грязи на её одежде. Он чувствовал, как его тело, вопреки всему, отзывается на это зрелище постыдным, твердым возбуждением. Его ненависть к ней слилась воедино с ненавистью к себе, с этим грязным, неконтролируемым желанием, которое питалось ее страданием. Она сломала его своей покорностью. Он развернулся и ушел, чувствуя, как его собственная кровь стучит в ушах.  Плен. День Двадцать Первый Он привел ее к глубокому омуту. Руки все еще связаны за спиной. — Умойся.  Его тон был привычно грубым, но он сам не заметил, как ослабил веревки на ногах, чтобы она могла дойти. Азула стояла у воды, глядя на свое отражение — бледное, изможденное лицо, синяки под глазами, спутанные волосы. На мгновение в ее глазах мелькнуло что-то неузнаваемое, похожее на отчаяние, но тут же погасло, сменившись привычной маской презрения. Она начала умываться, движения были скованными из-за связанных рук. Сокка сидел на камне в нескольких шагах, точа нож. Он наблюдал краем глаза. Капли воды стекали по ее шее, исчезали под воротником робы. Солнце пробилось сквозь тучи, осветив ее профиль – высокие скулы, длинная линия шеи, мокрые ресницы. Черт возьми, она красива. Как проклятый ядовитый цветок. — Почему ты не сожгла меня  заживо тогда? — спросил он неожиданно, не отрываясь от ножа. — Когда я кормил тебя. У тебя была секунда. Ты могла использовать момент и ударить меня в живот или в пах. Он почувствовал, как напряглась ее спина. Долгая пауза. Только шум воды. — Сжечь тебя? — ее голос звучал устало, без обычной язвительности. — И что дальше? Бежать по джунглям со связанными руками? Чтобы быть пойманной через пять минут моим братцем или твоей сестрой — водяной крысой? Она повернулась к нему. Вода стекала с ее подбородка. — Ты не достоин такого легкого конца. Сгореть заживо было бы для тебя просто подарком судьбы.  Но в ее глазах не было злорадства. Была только та же гнетущая усталость и пустота. Сокка встал и подошел. Он не мог больше терпеть. Эта игра в ненависть изматывала. Он протянул руку с чистой тряпицей:  — Вытри лицо. Азула замерла, глядя на тряпку, потом на него. В ее взгляде было недоверие, смешанное с какой-то детской растерянностью. — Мне не нужна твоя жалость, – прошипела она, но без прежней силы. — Это не жалость, — резко сказал Сокка.  Его пальцы сами нашли ее подбородок, грубо повернули лицо к себе. Он начал вытирать запекшуюся кровь с ее разбитой губы. Движения были резкими, но его большой палец невольно задержался на ее щеке, ощущая неожиданную мягкость кожи под грязью.  Она не отстранилась. Ее дыхание участилось. Он видел, как дрожат ее губы. И тогда он наклонился, не думая. Движимый дикой смесью ярости, жалости и этого невыносимого влечения. Его губы грубо прижались к ее губам. Он почувствовал вкус крови, грязи, соленой воды. Сокка ждал, что она  тут же отпрянет, укусит, взорвется проклятиями. Но она замерла, а потом ответила. Ее губы дрогнули под его губами, открылись чуть-чуть. Ее поцелуй был нежным, вопрошающим, робким. Полной противоположностью его ярости. Сокка отпрянул, как ошпаренный. Стыд обжег его докрасна. Он увидел ее лицо. Глаза – огромные, золотые лужицы страха. — Ты просто жалкая, запутавшаяся девчонка, — выдохнул он, пытаясь вернуть грубость, но его голос дрожал. Азула уставилась на него. Как будто он ударил ее. Потом уголки её губ задрожали. Медленно, неуверенно, как будто вспоминая забытый навык, она улыбнулась. Настоящей, робкой, несчастной улыбкой. И Сокка понял: он пропал. Окончательно и бесповоротно. Он ненавидел ее и желал. Он был влюблен в этот прекрасный, ядовитый кошмар. Плен. День Двадцать Пятый Три дня. Три долгих, проклятых дня Сокка избегал того места у корня баньяна, как чумы. Он нырял в планирование надуманных и бесполезных атак, копал отхожую яму глубже, чем было нужно, чинил упряжь Аппы с маниакальным усердием. Все, лишь бы не видеть тот взгляд, который стоял у него перед глазами каждую ночь, смешиваясь с привкусом её крови на губах. — Сокка! Голос Катары был как удар кнута. Он обернулся от карты, которую бессмысленно перерисовывал в третий раз. Сестра стояла, скрестив руки, ее взгляд буравил его. — Твоя подопечная не ела сегодня. Опять. Тоф говорит, рана на запястье опять воспалилась. Ты случайно не напомнишь, чья это обязанность? Или надеешься, что она сама сдохнет и избавит тебя от хлопот? Сердце Сокки упало в сапоги, залитые грязью и потом. Он хотел зарычать, что это не его проблема, что пусть Зуко кормит свою сестру-монстра, пусть Аанг, святой Аватар, сам возится с ней. Но слова застряли в горле комком чего-то липкого и нехорошего, что шевелилось внизу живота при одной мысли о ней. О ее золотистых глазах, полных презрения и боли. — Устал, – буркнул он, отводя взгляд. — Дела. — Дела? — повторила Катара с ледяным презрением. — Дела кончились. Иди и заставь эту дрянь есть или к я сама приду к ней, а я уже не буду такой терпеливой, как ты. В её голосе прозвучала недвусмысленная угроза.  — Ладно, черт возьми! Иду! — он вскочил, опрокинув табурет. Злость кипела в нем. Он отломил ей кусок хлеба и шагнул в вечерние сумерки. Воздух был влажным, тяжелым, пахло опавшими листьями и едва уловимым, но въедливым запахом гноя и отчаяния. Его желудок сжался, но в паху что-то дрогнуло. Азула сидела в привычной позе. Но что-то было не так. Золотистые глаза, казалось, светились в сгущающихся тенях собственным мрачным светом. Без эмоций. Без упрека. Без намека на то, что было между ними четыре дня назад. Как будто этого поцелуя, этого жалкого, грязного соприкосновения губ, никогда не было. Сокка бросил буханку к её ногам. — Вот. Жри. Молчание. Только цикады трещали в джунглях. — Что, язык проглотила, Принцесса Грязи? — его голос прозвучал резко, неестественно громко в тишине. — Или подавальщик тебе не по статусу? Хочешь, чтобы Аватар лично кормил с ложечки?  Она не ответила. Просто смотрела. Ее губы — всё ещё потрескавшиеся, но без свежей крови — были плотно сжаты. Взгляд был пустым. Оценочным. Как будто он был не человеком, а странным насекомым, заползшим в её поле зрения. Ярость, копившаяся три дня, смешанная со стыдом и этим чертовым, неконтролируемым возбуждением, накатила волной. — Говори! — он шагнул вперед, его тень накрыла ее. — Говори, сука! Тишина. Только его собственное тяжелое дыхание. Он видел, как ее глаза скользнули с его лица на его сжатые кулаки, смотря с предвкушением. Это его добило. С криком, больше похожим на вопль затравленного зверя, чем на человеческий голос, он взметнул руку и ударил её со всей силы. Голова Азулы резко дернулась назад, ударившись о дерево. Он услышал хруст, возможно, её зубы, возможно, позвонок. Из разбитой губы брызнула алая кровь, смешиваясь со старой грязью на ее подбородке. И тогда она улыбнулась. Не сразу. Сначала она медленно провела языком по окровавленной губе, словно пробуя вкус. Потом уголки ее губ поползли вверх. Кривая, окровавленная, безумная ухмылка, полная такого глумливого торжества и презрения, что у Сокки похолодело внутри. — Доволен? — прошептала она хрипло, и в ее голосе не было боли. — Вот оно, твоё истинное лицо. Ты не воин, ты просто жалкий озлобленный звереныш, который бьёт врага, только когда тот уже побеждён.  Её слова и вид ее крови слились в один ослепляющий импульс. Ненависть к ней. Ненависть к себе. И всепоглощающее, постыдное желание. Он не думал, а быстро, чтобы не передумать, наклонился и впился губами в ее окровавленный рот. Грубо, жестоко. Это был не поцелуй, а наказание. Он чувствовал вкус ее крови — теплой, соленой, металлической. Чувствовал, как она не сопротивляется, но и не отвечает. Ее губы были неподвижны под его натиском, глаза — широко открытые, смотрели на него с тем же безумным торжеством. Он оторвался, задыхаясь. Слюна и кровь смешались на его губах. Видеть разбитый, окровавленный рот и безумную ухмылку было невыносимо. С новой волной слепой ярости он ударил ее снова. Сильнее. — Заткнись! Заткнись, тварь! — он орал, сотрясаясь от неконтролируемой дрожи. Его кулак снова взметнулся. Азула не закрыла глаза. Она смотрела прямо на него и ухмылялась. Кровь стекала по ее подбородку, пачкая ткань некогда чистой накрахмаленной одежды, в которой она появлялась каждый раз во время очередного нападения на Аанга.  Сокка замер, его рука дрожала в воздухе. Он видел свое отражение — перекошенное от ярости и боли лицо. С глухим стоном, больше похожим на рыдание, он отшатнулся. Отвращение охватило его волной. Он вытер рот тыльной стороной руки, оставляя кровавый мазок. __ Ты сводишь меня с ума, ведьма, — прошипел он. — Ненавижу!  Азула медленно, с трудом, сплюнула кровь на землю рядом с его ногой.  — Очевидно, — прохрипела она. — Но ненависть ведь так близка к страсти, не правда ли? К той, что заставляет тебя лезть ко мне своим ртом? Она наклонила голову, ее взгляд скользнул вниз, по его телу, задерживаясь на поясе. — Видимо, боль и кровь — это твоя цена за стояк. Мне очень жаль.  Сокка чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он не мог больше смотреть на неё, потому развернулся и побежал прочь от этого места, от нее, от своего отражения в ее глазах, от того чувства, которое жгло его изнутри. Он бежал, пока не рухнул на колени у ручья, и его начало рвать. В ушах все еще стоял её хриплый шепот и звук его собственных ударов, сливавшихся с бешеным стуком его больного сердца. Он был потерян и Азула знала это лучше всех. Плен. День Двадцать Девятый Решение Аанга повисло в воздухе лагеря, как холодный туман. — Мы уходим сегодня, это место скомпрометировано. Его голос был твердым, лишенным обычной юношеской неуверенности. Джунгли, когда-то бывшие укрытием, теперь ощущались как ловушка, пропитанная запахом гноя, грязи и невысказанного напряжения. — Новая база — предгорья на севере. Там мы сможем увидеть приближение врага издалека. Зуко мрачно кивнул, точа меч с лихорадочной яростью. Тоф топнула ногой, пробуя грунт под соснами в отдалении. Катара лишь сжала кулаки, её взгляд скользнул к корню баньяна, где сидела Азула, неподвижная, как изваяние порока. — А она, — спросила Катара, не называя имени, как будто оно могло осквернить воздух. Аанг вздохнул, его серая тень удлинялась в предзакатном свете. —Аппа не сможет безопасно нести всех сразу. И риск в пути слишком велик. Я возьму первым рейсом Зуко, тебя и Тоф с самым необходимым. Разобьем временный лагерь, проведем разведку. Сокка... — Аанг повернулся к нему, и в его глазах читалась не просьба, а приказ. — … остается с ней. Так будет безопаснее для всех. Сокка понял, что так действительно будет меньше шансов, что Азула спровоцирует катастрофу. И меньше шансов, что кто-то увидит то, что происходит между ним и Принцессой Огня. Аанг отдавал его в её лапы осознанно, ради всеобщей безопасности. Горькая ирония обожгла Сокку изнутри. — Логично, — хрипло согласился Зуко.  Катара хотела сказать что-то предостерегающее, но Аанг мягко, но властно коснулся ее плеча. — Готовьтесь. Следующие часы прошли в лихорадочных сборах. Аппа, нагруженный людьми и скарбом, взмыл в предрассветную мглу с мощным ревом, оставив Сокку и Азулу одних среди внезапно оглушительной тишины покинутого лагеря. Пепел костра остывал. Сокка не подходил к ней сразу. Он делал вид, что проверяет оставшиеся припасы, чистит оружие, смотрит на тропу, по которой ушли другие. Но его спина чувствовала ее взгляд. Горячий, неотрывный. Когда солнце поднялось выше, окрасив небо в грязно-розовые тона, он не выдержал. Подошел и бросил у ее ног флягу с водой. Без слов. Просто бросил. Азула не двинулась. — Спасибо, — сказала она тихо. Голос был хриплым, лишенным яда или издёвки. Сокка фыркнул, сел на бревно напротив, на небезопасном расстоянии. — Не хочу, чтобы ты подохла до приезда Аппы. Уголок ее губ дрогнул. Она не стала пить, просто смотрела на него. — Ты три дня не подходил ко мне.   Жар хлынул ему в лицо. Не только от злости. От воспоминания о её крови на его губах и кулаках. – Просто занят был. Строил планы, как уничтожить твоего дорогого папочку.  — Ага, —  протянула она, и в ее голосе прозвучала усталая снисходительность.  Она наконец взяла флягу с водой. Движения были скованными, боль от запястий заставила ее сморщиться, но она не издала звука. Она открутила крышку и сделала несколько небольших глотков. — Грязь кажется нашей общей стихией, да, Сокка? Она впервые назвала его по имени. Это прозвучало странно интимно. — Твоя стихия — предательство.  Она кивнула, делая ещё один глоток. Ее взгляд скользнул по его лицу, шее, груди. Медленно, оценивающе. — Предательство, в отличие от огня не скрыть. Она поднесла флягу ко рту. Губы приоткрылись. Язык лизнул стекающую каплю чистой воды. Сокка не смог отвести взгляд, его  пальцы вцепились в край бревна. — Твоё пламя скоро потухнет, — пробормотал он, чувствуя, как предательское тепло разливается по животу. — Вместе с твоей империей. — Возможно, — согласилась она удивительно легко. Но огонь оставляет после себя пепел. А пепел… он вездесущ. Прямо как шрамы. Ее взгляд скользнул к его костяшкам, слегка содранным после того, как он бил ее. Потом к ее собственным запястьям, к грязным бинтам, под которыми скрывались раны от веревок. Молчание повисло тяжелым, липким покрывалом. Не враждебным. Гнетущим. Признающим какую-то грязную правду. Сокка не нашел слов для возражения. Он смотрел на нее — на ее изможденное, но все еще резко очерченное лицо, на тень ключицы под рубашкой, на то, как её грудь поднимается при дыхании. Он ненавидел ее.  — Заткнись и пей, — сказал он наконец, но без прежней злобы. Голос был просто усталым. — Аппа прилетит. И тебе понадобятся силы, чтобы держаться. Она послушно отпила ещё. Пальцы были тонкие, изящные, даже под слоем грязи и пыли. — Держаться за шерсть летучего зубра или... — она сделала паузу, ее взгляд снова стал глубоким, изучающим,— ...за тебя? Он не ответил. Тишина больше не была враждебной. Она была тяжелой. Грохот приближающегося Аппы нарушил гнетущее спокойствие. Аанг спрыгнул, его взгляд быстро оценил картину: Сокка сидел на бревне, Азула — у дерева, пуста фляга валялась рядом. Ни следов борьбы, ни свежей крови. Только это странное, тягучее напряжение в воздухе. — Все в порядке? — спросил Аанг, его глаза метались между Соккой и Азулой. — Живы, — буркнул Сокка, вставая. Он потянулся, делая вид, что разминает затекшие мышцы, но его взгляд скользнул к Азуле. К ее запястьям. К грязным, пропитанным потом и, возможно, сукровицей бинтам. Вид этих ран вызвал внезапный, острый приступ желания стереть следы собственной жестокости. — Аанг, — сказал Сокка, его голос звучал более уверенно, чем он чувствовал. —Дорога в горах... Аппа может дернуться. Если она будет связана... — он кивнул в сторону Азулы, — ...и упадет... нам потом придётся собирает её останки по частям. Развяжем ей руки хотя бы на время полета, чтобы могла держаться за упряжь? Под твоим присмотром. Аанг нахмурился, колеблясь. Долг Аватара — справедливость, милосердие... но и осторожность. Он посмотрел на Азулу. Она сидела смирно, опустив глаза, её поза выражала лишь усталую покорность. — Хорошо, — вздохнул Аанг, подходя к ней. Но под твою ответственность. Одно резкое движение — свяжу её снова сам. Его тон был суровым. Он наклонился, чтобы помочь развязать узлы на ее запястьях. Сокка наблюдал, как грубые веревки спадают, обнажая бледную, изуродованную кожу с красными рубцами и следами воспаления. Его желудок сжался. Это из-за меня. Он поймал её взгляд, когда Аанг помогал ей встать. — Держись крепко, — предупредил Аанг, помогая ей забраться на спину Аппы позади седла. Сокка забрался следом, устроившись так, чтобы видеть ее профиль. Аппа взмыл в небо. Ветер засвистел в ушах. Внизу проплывали бескрайние травянистые степи, уступая место предгорьям. Аанг сосредоточенно правил, его внимание было приковано к пути. Азула сидела прямо, держась за ремень упряжи. Ее освобожденные руки лежали на коленях. Она не смотрела на Сокку. Она смотрела вдаль, на приближающиеся горы. Но затем, почти незаметно, она сдвинула ноги, чуть шире. Тонкая ткань робы натянулась на бедре, обрисовывая сильную, изящную линию мышц. Она глубоко вздохнула, ее грудь приподнялась под тканью, на мгновение обрисовав округлость. Она обернулась, посмотрев на него долгим, тяжелым взглядом. Потом медленно повернулась обратно к горам. Сокка почувствовал, как знакомый жар разливается по его жилам. Ненависть притихла. Он смотрел на ее спину, на линию плеч, на черные волосы, развеваемые ветром, и думал не о войне, не о долге, а о том, как эти руки, свободные от веревок, будут чувствовать себя на его коже. Иллюзия контроля была сладкой. И Азула, сидящая впереди, знала это. Ее легкая, почти невидимая улыбка была обращена к ветру, но предназначалась ему. Солнце погибло за зубцами гор, выплеснув на небо багрянец, быстро глотаемые наступающей синевой ночи. Аппа летел тяжело, его могучий хвост взбивал холодный воздух предгорий. Внизу проплывал ковер из пожухлой травы и редких, корявых сосен, сливавшихся в сплошную черноту. Аанг щурился, вглядываясь в темнеющий ландшафт, его лицо было напряжено. — Ориентир... должна быть скала, похожая на голову дракона, — пробормотал он, больше себе, чем спутникам. Слева от ущелья... Или справа? Проклятье, карта в сумке. Его голос выдавал редкую растерянность. Задержка и любая ошибка сейчас — это риск быть замеченными патрулями Огня. Сокка, сидевший позади, лихорадочно рылся в мешке. Карта выскользнула из окоченевших пальцев, упала на шерсть Аппы. Он наклонился, ворча проклятия, тычась пальцами в бесполезный в темноте клочок пергамента. — Чертов ад, Аанг, тут ничего не видно! Ты уверен, что драконья голова, а не, скажем, задница горного духа? — Сокка! — Аанг бросил на него раздраженный взгляд, но тут же вернулся к поискам. Турбулентность тряхнула Аппу, заставив всех вцепиться в ремни крепче. Тогда заговорила она, её голос прозвучал с убийственной четкостью, как удар кинжала по натянутой струне: — Лети ниже к руслу пересохшей реки. Через три мили будет разлом в скалах, как пасть. Слева — гребень, похожий на драконью спину.  Мертвая тишина повисла в воздухе, ревущем от ветра. Сокка замер, выпучив глаза. Аанг медленно обернулся, его взгляд скользнул с карты на Азулу. Она сидела прямо, ее освобожденные руки все еще сжимали ремень, но пальцы были расслаблены. Лицо в полумраке было полным спокойствия, лишь глаза светились тусклым золотом, отражая последние отблески заката. — Хочешь заманить нас в ловушку, дрянь? — рявкнул Сокка, инстинктивно рванувшись к ней через спину Аппы. Его рука схватила ее за плечо, грубо притягивая к себе. Он чувствовал тонкость костей под грязной тканью, запах пота и что-то еще — её собственный, острый, возбуждающий запах. — Там ждут твои огненные ублюдки?!  Азула даже не дрогнула. Она смотрела не на него, а на Аанга.  — Проверь высоту полета и псмотри на тень от западного пика. Она должна падать точно на середину высохшего водопада, а оттуда виден разлом. Аанг резко повернулся к рулю. Его глаза метались между темнеющим ландшафтом и невидимой картой в его памяти. Секунды тянулись вечно. Потом он резко дернул поводья. Аппа с мощным ревом понесся вниз, следуя невидимым для других ориентирам. — Она права, — выдохнул Аанг через минуту, его голос был полон неверия и облегчения. — Я вижу гребень и пещеру. Она знает эти места.  Он бросил быстрый, невероятно сложный взгляд на Азулу: —  Доверимся карте в её голове. Сокка отпустил Азулу, чувствуя, как его пальцы горят от прикосновения к ее коже. Он отпрянул, как от огня, упав обратно на свое место. В груди бушевало предательское восхищение ее хладнокровной точностью.  Посадка в глубокой, скрытой пещере прошла в гнетущем молчании. Аппа тяжело опустился на каменный пол, фыркая от усталости. Тоф первая спрыгнула, ее ноги мгновенно «увидели» заполненное огромным зубром пространство. Зуко и Катара начали снимать поклажу. Взгляд Катары, скользивший по Азуле, чтобы убедиться, что та не делает резких движений, застыл на её руках, свободно лежавших на коленях. — Что?! — ее крик эхом разнесся по пещере, ледяной и яростный. Вода из фляги у ее пояса мгновенно взметнулась, формируя острый, смертоносный шип, направленный прямо в сердце Азулы. — Сокка, где верёвки?!  Зуко, услышав крики, обернулся. Его глаза расширились от шока, затем сузились до щелочек, залитых алым пламенем ненависти. Пламя вспыхнуло на его ладони. — Ты освободил её, идиот?! Она выела твои мозги окончательно? Он шагнул к Азуле, его меч уже наполовину вытащен из ножен. Азула не пыталась бежать, лишь слегка откинулась назад, опершись на руки. На ее лице промелькнула тень былой злорадной усмешки, но она тут же погасла, смытая волной смертельной усталости. Она выглядела опустошенной, как выжатый лимон.  — Прекратите! Голос Аанга прогремел, как удар гонга, наполненный не только силой воздуха, но и абсолютной властью Аватара. Иней мгновенно покрыл водяной шип Катары, заставив его рассыпаться. Пламя на руке Зуко погасло, словно задутое невидимым ветром.  Аанг встал во весь рост. Его серая тень казалась огромной в свете зажженного Тоф светильника. Он не кричал больше. Говорил тихо, но каждое слово падало, как камень. — Посмотрите на нее, — он указал на Азулу. Она сидела, обхватив колени, дрожа от холода пещеры и истощения. Её осанка была сломлена, одежда —грязная тряпка, а лицо — осунувшееся, с темными кругами под глазами. — Она не убежит. У нее нет сил.  Он сделал паузу, его взгляд скользнул по шрамам на ее запястьях, по грязи, по липким от пота волосам. — Даже если бы она хотела, то не смогла бы. И даже если бы смогла... я не позволю. Он повернулся к Катаре. — В твоей сумке одежда народа Огня, что ты взяла в Ба-Синг-Се... Отдай ей. Катара остолбенела: — Что?! Этому чудовищу?! — её голос сорвался. Она смотрела на Аанга, как на предателя. — Отдай, — повторил Аанг без повышения тона. Но в его глазах горела сталь. — Она человек и она замерзает. Мы не звери. Он перевел взгляд на Сокку, который стоял, прижавшись к шерсти Аппы, его лицо было бледным, глаза – безумными. — Сокка. Завтра, на рассвете. Отведешь ее к реке, что шумит внизу. Помоешь. Следи, чтобы не утонула и не сбежала. Хотя... — он снова посмотрел на Азулу, — ...побег в ее состоянии равен самоубийству.  Затем он повернулся ко всем, его голос стал командным:  — Найти ей место для сна. Подальше от костра, но не на камнях. Это приказ Аватара. Хватит уже насилия. Тишина в пещере стала гробовой. Зуко смотрел на Аанга, его рука все ещё сжимала эфес меча. Катара дрожала, её глаза были полны слез ярости и непонимания. Тоф стояла, нахмурившись, ее каменное лицо было непроницаемым, но нога слегка постукивала по полу, считывая вибрации шока и гнева. Азула просто опустила голову на колени, плечи ее слегка тряслись. — Ты тронулся умом, Аанг, — прошипел наконец Зуко, но убрал меч в ножны. Пламя не вспыхнуло снова. Аанг не ответил. Он просто устало провел рукой по лицу: — Устраивайте лагерь. Я пойду проверю вход. Он ушел вглубь пещеры, его силуэт растворился во тьме. Катара, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, подошла к своей сумке. Она вытащила сверток с тканью — просторные черные штаны и темно-бордовую тунику народа Огня, без опознавательных знаков. Она швырнула его в сторону Азулы, не глядя. Сверток упал в пыль у ее ног. Азула не подняла головы. Не потянулась за одеждой. Она сидела, как изваяние горя и унижения. Сокка подошел, чувствуя себя предателем и грубо тронул ее за плечо. — Вставай. Или проспишь тут, на камнях. Она поднялась медленно, с трудом. Он схватил ее за локоть, не столько для поддержки, сколько для того, чтобы вести. Его пальцы впились в её тонкую руку. Он повел её к дальнему углу пещеры, где Тоф уже бросила толстую, теплую шкуру лосе-льва. — Одно резкое движение и тебя свяжут снова, поняла? Азула не ответила, просто рухнула на шкуру, как подкошенная и свернулась калачиком, отвернувшись к стене. Дыхание стало ровным, но поверхностным, почти неслышным. Она заснула мгновенно. Сокка стоял над ней. В свете единственного светильника он видел контур ее плеча под грязной тканью, линию позвоночника, грязные спутанные волосы, рассыпавшиеся по шкуре. Видел бледную полоску обнаженной щиколотки. Видел, как ее грудь едва заметно поднимается в такт дыханию. Она была здесь. Его. Он смотрел на то, как она спит, и его тело отзывалось знакомым жаром. В этом мраке, на этой шкуре, она казалась уязвимой и ещё более красивой. Чертова сука. Ты тащишь меня в ад. Он сел на холодный камень рядом, спиной к остальному лагерю, лицом к ней. Тишину пещеры нарушал только храп Аппы и ровное, слабое дыхание Азулы. Сокка слушал его, чувствуя, как грань между ненавистью и чем-то другим становится все тоньше, как паутина, сотканная из его больного влечения.  Плен. День Тридцатый Рассвет застал лагерь в холодной, серой дымке. Туман стелился по предгорьям, цепляясь за колючий кустарник и влажные камни. Сокка проснулся с каменным комком в горле и знакомым жаром внизу живота. Образ Азулы на шкуре — согнувшейся, беззащитной не отпускал его всю ночь. Он встал, потянулся, чувствуя, как кости хрустят от холода и неудобного сна на камнях. Уголком глаза он увидел сверток одежды, брошенный Катарой. Темная ткань выглядела чистой, почти роскошной на фоне пещерного дерьма. Ее одежда. Он схватил сверток, не глядя на спящую у дальнего угла Азулу, и вышел в сырое утро. — Вставай, — он пнул ее ногой не сильно, но достаточно, чтобы разбудить. — Пошли, пока другие не проснулись. Азула открыла глаза. Золотистые, мутные от сна, но быстро прояснившиеся. Она села, потянулась, и Сокка невольно отметил, как ткань робы натянулась на ее груди. — Сервис, как всегда, на высоте, — прохрипела она, но без прежней язвительности. Они шли вниз по тропе к ревущей внизу реке. Туман цеплялся за них мокрыми когтями. Сокка шел впереди, чувствуя ее присутствие за спиной. — Попробуешь сбежать — свяжу так, что пальцы посинеют, — бросил он через плечо, стараясь звучать жестко.  У реки было холодно. Вода, срывающаяся с горных уступов, пенилась белой пеной, разбиваясь о черные валуны. Воздух дрожал от гула. Сокка указал на относительно спокойную заводь у скалы. — Только быстро. Он бросил сверток с чистой одеждой на плоский, мшистый камень и сел на другой, спиной к воде, лицом к лесу. Не смотреть. Не смотреть, черт возьми. За его спиной послышалось шуршание ткани. Потом — тихий стон, когда грязная роба, вероятно, прилипла к ранам. Он сжал кулаки. Потом — звук падающей мокрой ткани на камни. Его воображение само рисовало картины.  — Что ты делаешь?! — он рявкнул, не оборачиваясь, голос сорвался на визгливую нотку. Сердце колотилось, как бешеное. — Как я, по-твоему, буду мыться, идиот? — ее голос донесся сквозь гул воды. — Или ты хочешь поучаствовать? Сокка зарычал. Он хотел обернуться. Отшвырнуть её в воду. Ударить за наглость. Но он не обернулся. Он сидел, как истукан, глядя в лес, но видя только то, что рисовало его воспаленное воображение: струйки воды, стекающие по грязной коже, смывающие грязь, обнажая бледную кожу. Он слышал, как она входит в воду, слышал ее резкий вдох от холода. Его собственная кожа горела. Чертова сука. «Сокка.» Его имя, произнесенное ею сквозь шум воды. Он обернулся, прежде чем осознал, что делает. Она стояла по пояс в воде, спиной к нему. Вода стекала по ее обнаженной спине — бледной, с выступающими лопатками, с тонкой линией позвоночника, с синяками и царапинами, которые он знал слишком хорошо. Ее черные волосы, мокрые и тяжелые, лежали на плечах и спине, как мантия. Она повернула голову через плечо, и в ее золотистых глазах не было стыда. — Спина, — сказала она просто. — Мне больно тянуться. Помоги. Сокка замер. Кровь ударила в голову, заливая лицо. Он видел изгиб ее талии, скрытый водой, но угадывал остальное. Его тело отозвалось немедленно, предательски, диким, постыдным возбуждением. Он вскочил и громко заорал, шагая к воде. — Я тебе сейчас помогу…  Она повернулась к нему полностью. Вода доходила ей до бедер. Он увидел все. Бледную кожу груди, острые ключицы, плоский живот, темный треугольник волос ниже. Капли воды стекали по изгибам. Она не прикрывалась. Стояла, как статуя, смотря ему прямо в глаза. — Ну? — голос её звучал хрипло, но властно. — Так и будешь смотреть? Его сдержанность порвалась с громким, нечленораздельным криком. Ледяная волна обожгла ноги, но он не почувствовал холода. Он схватил ее за плечи, грубо развернул спиной к себе и прижал к мокрой, холодной скале на берегу заводи. Его тело прижалось к ее спине и ягодицам с животной силой. Он чувствовал каждый изгиб ее мокрого, холодного тела сквозь тонкую ткань своих штанов. Чувствовал, как она вздрогнула от неожиданности и холода камня. — Этого ты хотела, сука?! — прошипел ей в ухо, его руки впились в ее мокрые бедра, грубо раздвигая их, прижимая ее животом к скале. — Чтобы я нагнул тебя? Это твой план?! Азула вскрикнула — коротко, от боли и шока. Она попыталась вырваться, но его хватка была железной. — Отпусти! Животное! — Животное? — он дико засмеялся, его дыхание было горячим на ее мокрой шее. — Посмотри, что ты со мной делаешь! Она перестала сопротивляться. Затихла под ним. Ее дыхание было частым, поверхностным. Когда она заговорила, голос был низким, хриплым, почти ласковым в своей жестокости: А разве не ты сам этого хочешь? Она чуть подалась назад, прижимаясь к его возбуждению. Его словно окатило ледяной водой. Ярость схлынула, оставив только леденящий стыд и отвращение к себе. Он увидел своё отражение в мутной воде заводи: перекошенное от безумия лицо, прижимающее её к скале.  Он отпрянул, как от огня, выпустив ее. Она сползла со скалы, сползла в воду, обхватив себя руками. Он стоял по пояс в ледяной воде, чувствуя, как его штаны липнут к телу — Заканчивай, — прохрипел он, голос был сломанным. — Одевайся. Я отведу тебя в лагерь. Азула не ответила. Она молча вышла из воды, её тело покрылось мурашками от холода. Она не спеша, с достоинством, которого не должно было быть у пленницы в ее положении, вытерлась чистым лоскутом своей новой одежды и натянула её на мокрое тело, даже не взглянув на него. Обратно они шли в гробовом молчании. Вечер у костра был напряженным, как натянутая тетива. Азулу отправили в её угол пещеры с миской еды. Она сидела в тени, ела молча, ее мокрая роба медленно сохла на теле. Катара кипела. Ее взгляд метал молнии в сторону угла Азулы. Когда Аанг тихо сказал: «Кто-то должен отнести ей воды», — Катара взорвалась. — Воды? — ее голос звенел от ярости. — Я даю ей одежду, она больше не связана, может теперь с нами тут поужинает? Она резко встала, указывая пальцем в сторону Азулы. — Может и её возьмем в команду, а? Мы же подбираем всех огненных дворняжек, которых находим! Она осеклась. Ее глаза, широкие от ужаса, метнулись к Зуко. Он сидел неподвижно, его лицо стало каменным. Он очень медленно, поставил свою полную тарелку на землю. — Спасибо, я наелся, — сказал он абсолютно ровным, лишенным эмоций голосом. — Пойду пройдусь.  Он развернулся и ушел в темноту пещеры. Катара вскрикнула, прикрыв рот рукой, её глаза наполнились слезами вины и ужаса. — Зуко! Я не... я не это имела в виду! — она бросилась за ним, ее шаги эхом отдались в каменных стенах. Тоф тяжело вздохнула. Она допила свою похлебку и поставила миску с громким стуком. — Как же я устала от всех вас, — пробормотала она, вставая. — Когда эта чертова война закончится, пожалуй, я тоже уйду к Айро в чайную. Буду подавать чай самым скучным людям на свете. У костра остались Аанг и Сокка. Пламя потрескивало, отбрасывая пляшущие тени на стены. Сокка ковырял ложкой в остывшей еде. Образ Азулы — мокрой, обнаженной, прижатой к скале — стоял перед глазами. — Аанг... — начал он, голос был хриплым. Он не знал, что им движет – желание оправдать свое поведение, или искренняя вера в ее пользу. — Она, подразумевая Азулу, знает эти края. Она могла бы быть… полезной. Она же видела карты Озая, знает его генералов... их слабости. Аанг долго смотрел на огонь. Его лицо было усталым, взрослым не по годам. — Мы не можем так рисковать, Сокка, — сказал он наконец тихо. Люди Огня теперь ищут не только Аватара, но и Принцессу Огня. Он поднял глаза на Сокку.  — Но если она будет помогать из тени? – настаивал Сокка, чувствуя себя идиотом. — Просто... советы, как вчера. Она ведь была ближе к Лорду Огня, чем Зуко. Она может знать то, чего не знаем мы. Аанг выдохнул. Он посмотрел в дальний угол пещеры, где сидела Азула, слившись с тенями. Потом снова на него. — Я люблю твою сестру и тебя, Сокка. Вы для меня намного ближе, чем остальные. Но ни вспыльчивость Катары... ни твои странные... порывы к ней, — он кивнул в сторону Азулы. — … не могут ставить под угрозу весь мир. Он встал, отряхиваясь. — Я подумаю над этим. Обещаю. Он ушел к Аппе, оставив Сокку одного у догорающего костра. Сокка сидел, глядя на угли. Мысли путались. Обнаженная спина в воде. Он встал механически и пошел не к своему спальному месту, а к ней.  Она уже спала. Свернувшись на шкуре, лицом к стене. Сокка стоял над ней. Потом, совершенно не думая, он инстинктивно лег рядом на холодный каменный пол и прижался к ее спине, обняв ее за талию.  Азула вздрогнула во сне. Не просыпаясь. Она потянулась, прижалась спиной к его груди чуть сильнее. Ее шевелюра пахла речной водой и мокрой шерстью. — Мне холодно, — прошептала она сквозь сон. Голос был хриплым, почти жалобным. Сокка прижал лицо к ее мокрым волосам. Вдохнул ее запах. — У меня кинжал в кармане, — прошипел он, голос дрожал. — Ещё дна выходка и я всажу его тебе в шею.  Она потерлась затылком о его подбородок. — Да, — пробормотала она сонно, с какой-то странной интонацией. — Я чувствую твой кинжал. Она глубоко вздохнула и снова заснула, ее дыхание стало ровным. Сокка лежал, прижавшись к ней, чувствуя холод камня под боком и тепло её спины под рукой. Он чувствовал свое возбуждение, прижатое к ее ягодицам. И чувствовал, как последние остатки сопротивления тают в этом мраке, в этой близости. Он пролежал так, пока холод не проел его до костей. Потом осторожно высвободился, встал и ушел в свою часть пещеры, оставив ее спать. Унося с собой запах реки, мокрой шерсти и невыносимую тяжесть своего падения. Плен. День Тридцать Четвертый Дни в горной пещере текли, как густая смола — медленно, липко, пропитанные невысказанным напряжением. Воздух был насыщен запахами: дым костра, влага камней, едкий дух взаимной ненависти и влечения, витавший между Соккой и Принцессой Огня. Война приближалась, а лагерь Аватара трещал по швам. Зуко и Катара больше не разговаривали. Слова Катары повисли между ними ледяной глыбой. Зуко отстранялся, его взгляд был устремлен в прошлое, полное предательств и боли, вызванных его же сестрой. Катара страдала от вины, её попытки заговорить разбивались о каменную стену его молчания. Их связь, некогда такая крепкая, теперь напоминала тонкий лед над пропастью. Аанг был погружен в себя. Тень предстоящей атаки на опорный пункт Огня давила на него тяжелее гор. Он часами сидел над картами, лицо осунувшееся, глаза запавшие. Долг — спасти мир — оставлял мало места для чего-то еще. Азула сидела в своем углу. Но что-то изменилось. Теперь на ней были те самые черные штаны и темно-бордовая туника народа Огня, которые Катара бросила ей со злостью. Одежда была простой, без опознавательных знаков, но чистой. Она сидела прямо, ее черные волосы, хоть и спутанные, были убраны от лица. Запястья, украшенные темными рубцами от веревок и небрежного обращения, были свободны. Никто не связывал её уже несколько дней. Она не пыталась бежать. Ее присутствие было тихим, наблюдательным, как тень. А когда её взгляд встречался со взглядом Сокки, в воздухе вспыхивали невидимые искры. Этим вечером Вечером напряжение достигло пика. Аанг сжал волосы в кулаки, уставившись на карту опорного пункта: — Эта проклятая башня с катапультами... она простреливает все подходы! Как ее обойти? Тихий, хриплый голос раздался из угла: — Подземные ходы. Все вздрогнули. Азула сидела в своей чистой, темной одежде, лишь глаза блестели в полумраке. — Их строили рабы под моим надзором. Вход — за водопадом, двести шагов к востоку от ворот. Вход завален, но она, — кивок на Тоф, — разберет за минуту. Аанг уставился на нее. Тоф топнула ногой, ее каменное лицо напряглось. — Она права, я чувствовала пустоту там.  Аанг медленно кивнул, глядя на Азулу с тяжелой, неохотной признательностью. — Спасибо, Азула.  Катара вскипела:  — Ты говоришь ей «спасибо»? Да она хочет завести нас в западню! Как ты можешь ей верить?  Азула повернула голову. Ее взгляд, холодный и острый, как горный лед, вонзился в Катару. — Моя информация хотя бы может помочь спасет жизни, а твои истерики создают только шум. Пауза. Катара замерла. — Или ты предпочитаешь, чтобы твой Аватар и друзья полегли под грудой камней, лишь бы твое эго не пострадало от моей помощи? Катара остолбенела. Стыд, острый и режущий, мелькнул в ее глазах. Она резко отвернулась, губы сдались в тонкую белую нить. Азула откинулась на камень, ее миссия выполненной. Сокка поймал взгляд Аанга. Я же говорил, она нужна нам. Лагерь затих. Зуко ворочался у входа. Катара спала беспокойно. Аанг пытался медитировать. Тоф по-хозяйски храпела. Сокка дежурил у костра, спиной к углу Азулы, но кожей чувствуя каждое ее движение. Он услышал шаги и обернулся. Она стояла в двух шагах. Её бордовая туника была расстегнута на две пуговицы, открывая ключицу и зону декольте. Мокрые волосы были собраны в хвост. Смотреть на неё было невыносимо соблазнительно. — Холодно, — сказала она просто. Глаза горели в темноте тлеющими углями. — Накинь что-нибудь, — пробормотал Сокка. — Не поможет, — она сделала шаг ближе и в нос снова ударил запах речной воды. — Ты знаешь, что меня согреет. Перестань! Ты мне отвратительна! — он вскочил, они стоящи очень близко друг у другу. — Врешь. Её пальцы, холодные и гладкие, коснулись ворота расстегнутой рубашки и отодвинули его в сторону, сильнее обнажая шею. — Я вижу, как ты смотришь. С самого первого дня. Он схватил ее запястье, прижимая ее руку к своему лицу. — Давно не связывали?  Клянусь, ещё одно слово и я… — Возьмёшь меня наконец-то?   Сдержанность порвалась. С глухим рыком отчаяния и ярости он рванул ее к себе. Губы впились грубо. Голодно. Она ответила мгновенно — всем телом, впиваясь в него, отвечая на ярость. Их языки схлестнулись в битве. — Здесь нельзя, — хрипло выдохнул он, отрываясь. Тащил ее вглубь пещеры, в узкую нишу за грудой камней. Она шла, дыхание частое, глаза —два золотых адских пламени в темноте. В пыльной нише он прижал её к холодной стене. Руки рвали пуговицы на тунике, обнажая бледную кожу, упругие груди с темными сосками. Она вскрикнула от нахлынувшего ощущения. Ее руки рвали шнуровку его жилета, ногти впивались в спину. — Ложись, — приказал он, сбрасывая жилет. — Приказываешь? — вызов в голосе, но тело уже скользило вниз по стене на пыльный пол. — Да, черт возьми, приказываю! — он навалился сверху, коленом грубо раздвинув ее бедра. Он сдернул  штаны сначала с нее, а затем с себя. Он был готов – твердый, горячий, неумолимый. — Хочешь командовать? — шипел он на ухо, рука скользнула между ног, ощущая влажность. — Попробуй так.  Он вошел грубо, одним мощным толчком. Она вскрикнула, тело сжалось. Её тело оказалось зажатым между ним и камнем, мужские руки вцепились в бедра, заставляя принять всю его длину.  Этого ты хотела? — он рычал, начиная двигаться. Грубо. Глубоко. Она не отвечала его словам. Вместо этого ноги обвили его поясницу, бедра двигались навстречу. Стоны превратились в хриплые рычания удовольствия. Она царапала спину, кусала плечо. — Да! Да, черт возьми! — ее голос сорвался, дикий, сломанный. — Сильнее! Ее слова взорвали последние преграды. Он потерял контроль. Грубые толчки, хлюпающие звуки, смешанное дыхание, стоны, переходящие в рычания. Грязь, пот, кровь от царапин, её запах. Всё это смешалось воедино. Он кончил с хриплым стоном, впившись зубами в ее плечо, заливая её волнами жара. Она сжала его внутри, издав долгий, вибрирующий стон, выгнувшись навстречу. Они рухнули на камень, тяжело дыша. Липкие, потные, пропахшие похотью и пылью. Сокка откатился полностью опустошенный, она лежала на боку, спиной к нему, плечи слегка вздрагивали. — Черт... — прошептал он в темноту. Она не ответила. Просто потянулась, ее поза в полумраке была одновременно уязвимой и вызывающе соблазнительной. Они лежали в гнетущем молчании, слушая далекий храп Тоф и собственное сердцебиение. Они знали, что утром снова будут врагами, притворяясь, что этой грязной, животной близости в пыльной нише не было. Но пепел их пламени навсегда останется на коже. Сокка закрыл глаза, пытаясь заглушить сладковато-горький запах её тела, смешанный с его семенем. И ад никогда еще не пах так притягательно-сладко. Плен. День Сорок Первый Неделя после той ночи в нише текла, как густой, опьяняющий дым. Напряжение в лагере не исчезло, но изменило свой оттенок. Азула больше не была привязанной тенью в углу. Она передвигалась по пещере с тихой уверенностью, ее золотистые глаза отмечали все, но без прежнего ледяного вызова. Сокка изменился заметнее. Он больше не бросал в ее сторону грубых оскорблений при всех. Его взгляд, когда он смотрел на нее, был тяжелым, задумчивым, лишенным прежней ярости, но полным чего-то более опасного – одержимости, граничащей с болезненной нежностью. Он подавал ей еду первой, иногда их пальцы «случайно» соприкасались у костра дольше секунды. И каждый вечер, когда лагерь погружался в тревожный сон, они исчезали. В ту же нишу за груду камней. В мир, пахнущий пылью, потом и взаимным саморазрушением. Катаре и Зуко удалось найти шаткий мостик через пропасть недоверия. Извинения были приняты, но рана от слов затягивалась медленно. Они снова разговаривали, обменивались взглядами, но между ними витала тень Азулы. Они оба следили за ней, за ее странным, новым статусом «полезного советника». Взгляд Зуко был особенно острым, как отточенный клинок, каждый раз, когда Азула приближалась к Аангу. Недоверие к сестре было у него крови. Аанг же, вопреки внутренним предостережениям, все чаще обращался к Азуле. Её знания о тактике Лорда Огня, о ловушках, о слабых местах главнокомандующих были бесценны. Он разворачивал перед ней грубые наброски планов атаки на опорный пункт. « —Здесь, у восточного склона... пехота? — спрашивал Аанг, указывая на участок карты. Азула, сидя чуть поодаль, с поджатыми ногами, ее пальцы в воздухе чертили невидимые схемы. — Не пехота. Замаскированные баллисты с зажигательными болтами. Они ударят, когда ваши силы втянутся в ущелье. Обходить лучше через карстовые пещеры, здесь».  Аанг кивал, внося правки, благодарность в его глазах боролась с вечной настороженностью. Она помогала. Неоспоримо. Катара сжимала кулаки, видя это, но молчала.  Ночью страсть в пыльной нише была особенно жгучей. Сокка, потерявший последние остатки осторожности, прижимал Азулу к стене, его губы жадно исследовали её шею, его руки под туникой сжимали упругую грудь. Она отвечала с неожиданной отдачей, ее стоны были громче, движения бедер под ним — отчаяннее. Они были поглощены друг другом, оглушены гулом крови в ушах, не слыша шагов. Тень упала на них. Они отпрянули друг от друга, как ошпаренные. В проходе, освещенном бледным лунным светом из расщелины, стоял Зуко. Его лицо было маской из чистого шока, сменившегося леденящим отвращением и яростью. Он видел все: спущенные штаны Сокки, скомканную тунику Азулы, её разгоряченное лицо и руки, вцепившиеся в плечи Сокки. Не сказав ни слова. Зуко развернулся и исчез во тьме пещеры, как призрак. Молчание в нише стало гробовым. Азула первой оправилась, она поправила одежду с ледяным спокойствием. Сокка, бледный, с трясущимися руками, потянул штаны, чувствуя, как стыд и паника сжимают горло. Плен. День Сорок Второй За завтраком напряжение висело, как туча перед грозой. Катара пыталась завести разговор, Тоф громко хрустела корнем. Азула ела молча, ее поза была безупречно спокойной. Зуко резко встал. — Сокка, пойдём, надо поговорить. Голос звучал, как натянутая струна. Они вышли из пещеры, на холодный утренний ветер. Зуко развернулся, его глаза пылали. — Что ты, черт возьми, творишь?! — его шепот был громче крика. — Ты совсем спятил? Теперь ты спишь с ней?! Сокка нахмурился, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Это не твое дело, Зуко. — Не мое дело?! — Зуко горько засмеялся. — Ты думаешь, ты сможешь ее исправить? Ты придурок! Она втерлась в доверие и играет с тобой! С Аангом! Со всеми нами! — Она помогает! — огрызнулся Сокка, злость закипала в нем, заглушая стыд. — Она спасает наши жизни своими советами! Тебе есть дело до того, что между нами?  — Дело?! — Зуко шагнул вплотную. — Ты спишь со своей пленницей! С моей сестрой-психопаткой! Это ненормально, Сокка! И что дальше? Женишься на ней? Построишь счастливую семью с машиной для убийств, которая применит любые методы, чтобы добиться своего? Его голос сорвался. — Она может обмануть тебя или Аанг, но не меня. Я ее знаю. Лучше, чем ты когда-либо узнаешь.  Сокка сжал кулаки. Ярость и страх смешались. — Ты ничего не понимаешь! Вы завидуете, что я первый увидел в ней то, чего никто не смог! Я сделал её полезной!  Зуко смотрел на него с таким презрением и жалостью, что Сокке стало физически больно. — Ты — её орудие, Сокка. Ее путь к доверию Аанга. И ты ведешься на это, как законченный идиот!  Он сделал шаг назад. — Я должен рассказать Аангу пока не поздно. Паника ударила Сокку, как нож в живот.  — Не смей! — он бросился вперед, схватив Зуко за рукав. — Если ты скажешь Аангу... я расскажу ему о вас с Катарой. О том, что произошло тогда в Ба-Синг-Се. Зуко побледнел. — Это низко даже для тебя, Сокка. Он вырвал руку. — Ты заигрался. И ты поймешь это, когда сгоришь сам и спалишь всех нас. Готов ли ты взять на себя такую ношу?  Он повернулся и ушел обратно в пещеру, оставив Сокку стоять на холодном ветру с трясущимися руками и камнем ужаса на душе. Вечер был невыносимым. Зуко не смотрел на Сокку. Аанг чувствовал напряжение между ними, но не понимал его причину.  Когда лагерь погрузился в беспокойный сон, Сокка прокрался к нише. Азула уже ждала. Она стояла в луне лунного света, проникавшего через расщелину, в своей темной одежде, похожая на изящного демона. Увидев его, она медленно опустилась на колени перед ним. Ее пальцы потянулись к поясу его штанов, намерение ясно читалось в каждом движении. В свете луны он увидел, что её раны затянулись, она уже легко ходила, не ощущая дискомфорт. Её некогда бледное лицо приобрело едва заметный румянец, а острые выступающие скулы перестали быть пугающе выразительными.  — Стой, — его голос прозвучал хрипло. Он опустился перед ней на корточки, взял ее лицо в руки и сильно сжал. Его пальцы дрожали.  — Зачем ты согласилась на это? — Сокка руки сжали ее плечи. Не больно, но властно. — Чтобы увидеть, как я валяюсь у твоих ног? Азула не сопротивлялась. Ее золотые глаза горели в полумраке. — Может быть, — ее голос был шепотом, но колючим. — Может быть, мне просто интересно, насколько низко может пасть южный дикарь, чтобы получить то, что он хочет. Она придвинулась ближе, тёплое дыхание обдавало жаром его бёдра.  — Останься со мной. По-настоящему. После того, как мы выиграем эту войну. Я прошу тебя.  Она смотрела на него. Золотистые глаза казались бездонными в полумраке. Она рассмеялась смехом похожим на звон колокольчиков, который прозвучал крайне неуместно.  — Хорошо. Я останусь. Она сказала это так легко, так естественно, как будто соглашалась на чашку чая.  Сердце Сокки взорвалось от облегчения и триумфа. Он сделал это, он смог спасти её от самой себя. Затем он притянул ее к себе, целуя страстно, жадно. — Ты теперь моя… только моя... Азула ответила на его прикосновения с неожиданной нежностью, её поцелуи были глубокими, исследующими, ее стоны — томными. Она смотрела ему в глаза, когда он начал двигаться  внутри нее, и в ее золотых глазах Сокка увидел отражение чего-то, что принял за искренние чувства. Она обнимала его, ее тело выгибалось навстречу, её шепот его имени звучал как молитва. Когда он кончил, глядя в ее сияющие в полумраке глаза, он чувствовал себя победителем. Я спас её. После войны мы будем вместе.  Он прижал ее к себе, чувствуя, как её сердце бьется в унисон с его. Она прижалась к его груди, её дыхание было ровным, как у спящего ребенка. Сокка закрыл глаза, убаюканный сладкой ложью и теплом ее тела. Он не видел, как в темноте, когда он задремал, губы Азулы тронула едва заметная, торжествующая усмешка. Свобода. День Первый Утро пришло серым и беспощадным. Сокка провалялся в тяжелом, похмельном сне, пахнущем ею. Проснулся от звука — не  пения птиц, а разрывающего душу вопля. Он выполз из палатки, тело ломило, душа была вывернута наизнанку. Картина ударила по нему, как кувалда. Тоф сжимала в объятиях Катару. Сестра билась в истерике, ее лицо было искажено гримасой абсолютной боли. Слезы, слюна — всё смешалось в потоке отчаяния. — Она всё знает! —выкрикивала Катара, ее голос срывался на визг. — Она всё расскажет! Всё кончено! Мы проиграли! Она рвала свою одежду, швыряла вещи в сумку. Глаза Катары, когда они мельком встретились с его, были полны омерзения. К нему. Его взгляд, мутный от стыда и ужаса, метнулся к Зуко. Принц стоял неподвижно, как статуя из черного базальта. Руки скрещены на груди. Его глаза смотрели на Сокку не с ледяным разочарованием, в них читалось: «я же предупреждал». Он медленно покачал головой. Воздух содрогнулся, появился Аанг. Его лицо было пепельно-серым, а полный непостижимой жалости взгляд упал прямо на Сокку. — Собирай вещи, Сокка, — голос Аанга был тихим, но резал, как нож. — Твоя пленница ушла. — Нет... — хрип вырвался из пересохшего горла Сокки. — Не может быть! Он рванулся вперед, как подстреленный зверь. Метался по лагерю, сбивая палатки, вороша снаряжение. Его глаза бешено скакали по теням, ища знакомые острые черты, черные как смоль волосы. — Азула! Азула! Вылезай, сука, не то прикончу! — его крики были дикими, бессмысленными. Пустота. Только следы от сапог, ведущие в никуда. Истерика Катары достигла апогея. Она указала на него дрожащим пальцем. — Он подпустил её к Аангу! Он дал ей всё, что ей было нужно! Она не могла договорить, захлебываясь рыданиями. Сокка остановился как вкопанный. Весь мир сузился до точки адской боли где-то за грудной клеткой. Он поднял руки, которые только вчера ласкали это исчадие ада, и впился пальцами в собственное лицо. В горле встал ком, и из него вырвался вопль, нечеловеческий, полный самоуничтожения и ярости: — Какая же ты дрянь! Надо было вспороть тебе живот, когда был шанс! Вырезать твою гнилую утробу и бросить псам! Или прислать в коробке твоему дорогому папочке! Он кричал до хрипоты, до боли в связках, выплевывая всю горечь, весь стыд, всю ослепляющую ненависть — к ней, к себе, к этой мерзости, что они творили в темноте. Аанг опустился рядом с ним на корточки. Ни слова утешения. — Она обманула нас всех, Сокка, — сказал он тихо, но каждое слово било как молот. — Вот... Он протянул смятый листок бумаги, явно сорванный со страниц атласа. Сокка дрожащими руками развернул его. Чернила и острый аккуратный почерк. Несколько слов, нацарапанных с убийственной небрежностью: «Спасибо, что предложил остаться. Не стоило.» Последний плевок. Последний удар ниже пояса. Сокка замер. Он поднял записку. Прочитал еще раз. И тогда это случилось. Уголки его губ медленно, против воли, поползли вверх. Горькая, кривая, безумная ухмылка растянула его лицо. Он тихо засмеялся. Сначала едва слышно, потом громче. Хриплый, безрадостный смех, от которого сжималось горло. — Ах ты хитрая сучка… — он прошептал, глядя на пустую палатку. Смех оборвался. Пустота вернулась, холодная и бездонная. Они все стояли у догорающего костра. Зуко увидел его лицо — эту жуткую ухмылку, пустые глаза. Принц Огня отвернулся, его плечи содрогнулись. Теперь всё будет по-другому. Теперь они знают, что я слаб.  Свобода. День Третий Два дня они провели в дороге, им пришлось сменить свой курс и улететь дальше, чем они планировали. Они знали, что Азула расскажет весь их план, потому было решено собирать войско в совершенно неочевидном месте. Они остановились у воды. Море успокаивало своими волнами. Сокка чинил Аппову упряжь. Движения — точные, автоматические. Внутри по вредному была ледяная пустота, изредка пробиваемая острыми уколами стыда и ярости. Аанг подошел. Вдали уже виднелись силуэты кораблей Воинов Киоши. — Сокка… — Аанг говорил тихо, глядя на горизонт. – Иногда… самое смелое, что мы можем сделать —  это поверить, зная, что нас могут предать. Сокка не ответил. Он вытер руки о тряпку, запачканную маслом и… запёкшимися следами ее крови. Или это ему это показалось?