Кровь и память

      Тьма висела над полем, словно старое одеяло, пропитанное сыростью и запахом гниющей травы. Луна, низкая и кривая, разливала свет, от которого всё казалось больным и искаженным.       Ван Ибо лежал на животе, прижавшись к земле, холодной, как могильная плита. Его винтовка — современная, угловатая, с оптическим прицелом, выдавала его чужеродность в этом мире. Рядом, в тени низких кустов, его группа — пять человек, таких же молчаливых, как он сам, — ждала сигнала. Их дыхание вырывалось короткими облачками пара в сумрачном воздухе, а пальцы привычно сжимали оружие.       Перед ними, в сотне метров, высились стены замка — серые, обветренные, с зубцами, похожими на сломанные кости. Средневековые воины шагали вдоль стен, их доспехи тускло мерцали в свете факелов. Копья, мечи, щиты — всё это выглядело нелепо против автоматов и гранат, которые лежали в рюкзаках группы. Но Ван Ибо не смеялся. Его сердце билось ровно, однако что-то ело его изнутри, что-то острое и живое, как крыса, вгрызающаяся в сердце. Его напряжённое лицо было почти скрыто тенью капюшона, но длинные чёрные волосы, чуть растрёпанные, падали на лоб, цепляясь за влажную кожу. Глаза, тёмные, как безлунная ночь, смотрели сквозь прицел, но в них не было той холодной уверенности, что обычно живёт в снайпере. Они были живыми, слишком живыми, ищущими что-то большее, чем цель. Мягкие губы, слегка приоткрытые, выдавали напряжение — не от страха, а от того, что он не мог определить. Он видел фигуру на стене — один из воинов, высокий, стройный, в тяжёлом шлеме с опущенным забралом. Что-то в этой фигуре заставило его замереть. Не походка, не движения — что-то глубже, как эхо из сна, который он видел тысячу раз. Приказ был прост: снять всех, кто стоит на пути, захватить замок, не оставить свидетелей. Преждевременное раскрытие их базы в этой точке пространства может быть чрезвычайно опасным. Его палец лежал на спусковом крючке, но не двигался. Впервые за годы Ван Ибо колебался. Он лежал, прикованный к земле, к винтовке, к этому моменту, и понимал: что бы ни случилось дальше, он будет уже не тот, кем был до засады. Воздух стал гуще, где-то вдали закричала птица — резкий, пронзительный звук, будто предупреждение. Небо над замком потемнело, тучи сгущались, словно саваном скрывая кособокую луну, а ветер завывал, унося последние обрывки тишины. На стене возвышалась фигура в доспехах и шлеме — неподвижная, гордая. Ван Ибо сглотнул, чувствуя, как пот стекает по виску. Он выстрелил… Пуля ушла с тихим визгом, и фигура безжизненно рухнула на землю. Её тело ударилось о камни с мокрым, тошнотворным хрустом. Брызнула кровь, тёмная и густая, как масло. Ван Ибо дёрнулся, будто это его самого пронзила пуля. Его группа тут же открыла огонь — автоматы загрохотали, их звук был резким, чужим, неправильным среди этих древних стен. Пули рвали доспехи, металл гнулся и скрипел, воины падали, их крики захлёбывались в крови. Один из стражей замка упал на колени, его горло разорвало, и он хрипел, захлебываясь в собственной крови, пока жизнь вытекала из него алым потоком. Другой рухнул спиной на стену, его грудь превратилась в месиво, а доспехи звенели от пуль, как разбитый гонг. Кровь заливала камни, текла по трещинам, пахла железом и смертью. Дым застилал поле, едкий, удушливый, смешиваясь с запахом пороха и умирающей надежды. Ван Ибо стрелял без остановки, его руки двигались, как у машины, но каждый выстрел был ударом по его душе. Что-то внутри него кричало, выло, рвалось наружу — он убивал не просто врагов, он убивал себя. Та фигура в шлеме… он не мог выкинуть её из головы. Её падение прокручивалось в голове, как заевшая пластинка, и с каждым повторением его сердце сжималось всё сильнее. А потом — тишина. Резкая, мёртвая, тяжёлая, как могильный камень. Ветер пронёсся над полем, унося дым и оставляя за собой только запах крови. Тела лежали повсюду — скрюченные, изломанные, их доспехи блестели в полумраке, покрытые грязью и смертью. Ван Ибо опустил винтовку. Впервые в жизни его руки тряслись, а пальцы онемели. Он стоял, чуть пошатываясь, его чёрные волосы прилипли к лицу, мокрому от пота и ужаса. Глаза, пустые и мёртвые, смотрели на замок, но видели лишь тьму. Его губы дрожали, но не издавали ни звука — только молчание, глубокое, как пропасть, в которую он упал. Он не мог двинуться. Ноги словно вросли в землю, а душа осталась там, среди крови и криков, разорванная на куски. Ван Ибо остановился у входа, где лежали тела, как сломанные куклы. Он замешкался, его ноги будто приросли к полу, но затем медленно двинулся вперёд. Тела нужно было убрать, но его взгляд зацепился за одно — то, что лежало чуть дальше, у стены, в тени. Доспехи были покрыты вмятинами и кровью, шлем слегка сдвинут, как будто она пыталась снять его в последний момент. Его сердце бешено колотилось, пальцы дрожали, когда он опустился рядом. Он стянул с неё доспехи, металл лязгнул о камень, и перед ним открылось её лицо — бледное, но прекрасное. Она была той, кто приходила к нему во снах, даря покой, которого он не знал наяву. В этих видениях они брели по золотым полям, её лёгкий смех заглушал его тоску, или сидели у костра, где её тепло спасало его от одиночества. Он просыпался с чувством, будто терял её снова и снова, искал в каждом лице, в каждом уголке мира, жизнь за жизнью, не находя. — Ты… — голос Ван Ибо сломался, как сухая ветка. Её пшеничные волосы, спутанные и влажные от крови, спадали на плечи, как мягкие волны осеннего поля. Её глаза — цвета зелёного луга, такие яркие даже сейчас — смотрели на него, узнавая. Она была прекрасна, даже в миг перед смертью: её бледная кожа казалась фарфоровой, а губы дрожали, пытаясь поймать воздух. Он подхватил её, прижимая к себе, её голова упала ему на грудь. Её тело было ещё тёплым, но это тепло уходило, ускользало, как песок сквозь пальцы. — Нет, держись, прошу… Она шевельнулась, её рука коснулась его щеки — слабое, почти призрачное прикосновение, и в этот момент Ван Ибо понял — она умирает. Его грудь сжалась, будто кто-то вырвал из неё сердце. Слёзы потекли по его щекам, горячие, неудержимые, падая на её лицо, смешиваясь с её кровью. Он качал её, как ребёнка, его пальцы запутались в её волосах, а голос срывался на крик: — Не уходи! Я не отпущу тебя! Её зелёные глаза поймали его взгляд, вспыхнув на мгновение; она узнала его — из снов, из прошлого, из бесконечного круга их судеб. Но свет угас, рука соскользнула, и она затихла. Ван Ибо замер, слёзы текли без остановки, падая на её застывшее лицо. Он обнимал её, не в силах отпустить, чувствуя, как холод забирает её навсегда. Замок молчал, лишь ветер пел свою скорбную песнь. Его боль эхом билась о стены, а он всё держал её, зная, что этот миг — её последний вздох в его руках — останется с ним навсегда.